Пролог+глава 1

Огонь и лед

Мир, говорят, сгорит в огне

Иль станет льдом.

Вкус страсти я познал вполне —

Пожалуй, мир сгорит в огне.

Но если дважды гибель ждет,

То, ненависть познав сполна,

Я знаю, как смертелен лед —

Боюсь, зима

Нас всех убьет.

Роберт Фрост

Пролог

Увильнуть от столкновения не удалось.

С замирающим сердцем я смотрю на своего защитника: он готов биться до последнего, хотя численное превосходство на стороне нападающих. Помощи ждать не приходится: в этот самый момент его семья тоже бьется не на жизнь, а на смерть.

Узнаю ли я, чем кончится та, другая схватка? Кто там победит, а кто проиграет? Доживу ли до того, чтобы это узнать?

Шансов маловато.

Черные глаза, в которых горит дикая жажда моей смерти, следят, выжидая мгновения, когда мой защитник отвлечется. И в это мгновение я наверняка умру.

Где-то далеко-далеко в холодном лесу раздался волчий вой.

Ультиматум

"Тэхён,

Не знаю, зачем ты заставляешь Хёншика передавать записки через Билли, будто мы во втором классе. Если бы я захотел с тобой поговорить, я бы ответил…

Ты ведь уже сделал выбор, понимаешь? Ты не можешь получить и то, и другое, когда «Смертельные враги» — что тут может быть непонятного? Ты…

Я знаю, что веду себя как идиот, но ничего нельзя поделать…

Мы не можем быть друзьями, когда ты проводишь все свое время с бандой…

Мне только хуже становится, когда я слишком много думаю о тебе, поэтому не пиши больше…

Да, я тоже по тебе скучаю. Очень скучаю. Но это ничего не меняет. Извини.

Богом."

Я провёл пальцами по листку, нащупывая углубления в тех местах, где ручка слишком сильно надавила на бумагу, почти до дырки. Я так и видел, как Гом пишет эту записку: царапает злые буквы корявым почерком, перечеркивает строку за строкой, когда не выходят нужные слова, а то и ручку ломает огромными пальцами — тогда понятно, откуда взялись кляксы. Я так и видел, как ярость стягивает его брови к переносице и бороздит морщинами лоб. Будь я с ним рядом, мог бы и расхохотаться.

«Да ладно тебе, Гом, — сказал бы я. — Не напрягайся, выкладывай все, как есть».

А вот сейчас смеяться совсем не хотелось. Я в сотый раз перечитывала слова, которые уже выучил наизусть. Его ответ на мою умоляющую записку — переданную Хёншиком через Билли, будто мы и впрямь во втором классе — меня не удивил. Я знал, что скажет Гом, еще до того, как вскрыл конверт.

Удивляла только боль, которую причиняла каждая перечеркнутая строчка — словно края букв резали острее ножа. Кроме того, за каждой незаконченной от злости фразой стояла неисчерпаемая обида, а за Богома мне было больнее, чем за себя.

Мои размышления прервал запашок горелого, донесшийся из кухни. В нашем доме, если кто-то кроме меня готовит ужин, впору удариться в панику.

Я сунул измятую бумажку в задний карман, мигом слетел по лестнице и успел в последний момент: банка с соусом для спагетти, которую Хёншик поставил в микроволновку, совершил всего один оборот. Я рванул дверцу.

— Что-то не так? — недовольно спросил Хёншик.

— Па, сначала надо крышку снять. Микроволновки металл не любят. — Я выхватил банку, открыл ее, вылил половину соуса в чашку, потом поставил чашку в микроволновку, а банку обратно в холодильник; установил время и нажал кнопку «старт».

Хёншик наблюдал за моими манипуляциями, поджав губы.

— Но макароны-то я правильно сварил?

Я бросил взгляд на кастрюлю на плите — источник запаха, который и привлек мое внимание.

— Помешать бы надо, — доброжелательно заметил я.

Нашёл ложку и попытался разлепить разваренный комок, прилипший к донышку.

Хёншик вздохнул.

— Что это на тебя нашло? — спросил я.

Он скрестил руки на груди, хмуро поглядел на проливной дождь за темными окнами и проворчал:

— Ничего на меня не нашло.

С чего это Хёншик взялся готовить ужин? И почему ходит такой хмурый? Чонгук еще не пришел: обычно отец приберегает такие штучки для моего парня, чтобы каждым словом и жестом подчеркнуть нежелательность его присутствия. Только не стоит напрягаться: Чонгук и без того прекрасно знает, как Хёншик к нему относится.

Я помешивал спагетти и, нервничая, по привычке прикусывал щеку изнутри, размышляя над словом «парень». Какой же он мне «парень»! Должно быть какое-то другое слово, более подходящее для выражения вечной привязанности… Но слова вроде «судьба» и «предназначение» в нормальном разговоре звучат по-дурацки.

У Чонгука на уме было другое слово, и именно оно заставляло меня нервничать. Даже когда я произносил его про себя, у меня скулы сводило.

«Жених». Тьфу ты! От одной мысли трясти начинает.

— Что-то я не пойму, с каких это пор ты готовишь ужины, — сказал я, тыкая в плавающий в кипящей воде комок макарон. — Или, скорее, пытаешься готовить.

Хёншик пожал плечами.

— Ни один закон не запрещает мне готовить ужин в моем собственном доме.

— Ну да, тебе ли не знать, — ухмыльнулся я, не сводя глаз со значка на его кожаной куртке.

— Ха! Один-ноль.

Словно вспомнив, что все еще одет, он стянул с себя куртку и повесил на специально предназначенный для нее крючок. Пояс с пистолетом уже висел на месте: Хёншик несколько недель не считал нужным надевать его, уходя в участок. В городишке Пусан, люди больше не пропадали, и загадочные волки гигантского размера больше не показывались в вечно дождливых лесах…

Я молча тыкал ложкой в комок спагетти: Хёншик сам созреет для разговора. Отец не особо словоохотлив, а судя по всему, попытка приготовить домашний ужин означает, что сказать ему есть что.

По привычке я глянул на часы: в это время я смотрю на часы каждые пять минут. Осталось меньше получаса.

Медленнее всего время тянулось между обедом и ужином. С тех пор как мой бывший лучший друг (и оборотень) Пак Богом предал меня и наябедничал о моих тайных поездках на мотоцикле — чтобы мне запретили выходить из дома и встречаться с моим парнем (и вампиром) Чон Чонгуком, — нам с Чонгуком позволено видеться только с девятнадцати ноль-ноль до двадцати одного тридцати, исключительно у меня дома и под присмотром папочки, который не спускает с нас недовольного взгляда.

Так ужесточился мой домашний арест, который я получил за трехдневное отсутствие без объяснения причин и одно ныряние со скалы.

Конечно, мы с Чонгуком продолжали видеться в школе, и с этим Хёншик ничего поделать не мог. А кроме того, Чонгук проводил почти каждую ночь в моей комнате — о чем Хёншик и понятия не имел. Тут пришлась весьма кстати ловкость Чонгука — он мог бесшумно залезать через окно моей спальни на втором этаже, — а также его способность читать мысли Хёншика.

Хотя середина дня оставалась единственным временем суток, которое мы проводили порознь, я уже не находил себе места, и минуты тянулись бесконечно долго. И все же я не жаловался на суровость наказания, потому что, во-первых, знаа, что сам его заслужил, а во-вторых, не мог обидеть отца, уехав от него сейчас, когда на горизонте нависла гораздо более серьезная разлука.

Отец с кряхтением уселся за стол, развернул мокрую газету и тут же неодобрительно зацокал языком.

— Па, и зачем ты только эти новости читаешь! От них сплошное расстройство!

Он пропустил мои слова мимо ушей и проворчал, обращаясь к газете:

— Именно поэтому все хотят жить в маленьком городе. Черт знает что такое!

— Ну, а теперь чем провинились мегаполисы?

— Сеул рвется стать чемпионом страны по количеству убийств. Пять нераскрытых убийств за последние две недели. Представляешь? Пять!

— По-моему, Сеулу до Финикса далеко. А ведь жил же я в Финиксе.

И при этом никакое убийство мне ни разу не грозило, пока я не переехал в папин безопасный маленький городок. По правде говоря, мое имя до сих пор значится в нескольких «черных списках»… Ложка в руке затряслась, и по воде в кастрюле пошли волны.

— Ну, а я бы ни за какие деньги там жить не согласился, — заявил Хёншик.

Я понял, что спасти ужин не удастся, и принялся накрывать на стол. Спагетти пришлось резать на порции ножом — Хёншик наблюдал за процессом с виноватым лицом. Свою порцию отец залил соусом и с аппетитом принялся за еду. Я тоже, насколько смог, замаскировал слипшийся ком и без особого энтузиазма последовал примеру Хёншика. На кухне воцарилось молчание. Хёншик все еще просматривал новости, а я открыл зачитанный до дыр «Грозовой перевал» на той странице, где остановилась за завтраком, и попыталась погрузиться в атмосферу Англии позапрошлого века в ожидании, когда отец заведет наконец разговор.

Я добрался до эпизода возвращения Хитклифа, когда Хёншик прокашлялся и бросил газету на пол.

— Ты прав, я и впрямь сделал это намеренно. — Он махнул вилкой в сторону склеившихся макарон. — Хотел с тобой поговорить.

Я отложил книгу. Переплет был уже до того истрепан, что она не закрылась.

— Так бы сразу и сказал.

Он кивнул и нахмурился.

— Я подумал, что если приготовлю ужин, ты будешь помягче.

Я расхохотался.

— У тебя это здорово вышло! От твоих кулинарных талантов я совсем размяк. Так о чем ты хотел поговорить?

— О Богоме.

Мое лицо застыло.

— А что Богом? — спросил я сквозь зубы.

— Тише, Тэ. Я знаю, ты все еще расстроен тем, что он на тебя наябедничал, но ведь Гом поступил правильно. Проявил ответственность.

— Ах, ответственность! — Я закатил глаза. — Ладно. Так что насчет Гома?

Заданный беззаботным тоном вопрос эхом отдавался у меня в голове. Очень непростой вопрос. Так что насчет Гома? Мой бывший лучший друг теперь стал… кем? Моим врагом? Я поморщился.

Хёншик внезапно насторожился.

— Только не злись на меня, ладно?

— Злиться? За что?

— Ну, это и насчет Чонгука тоже.

Я прищурился.

Хёншик хрипло заговорил:

— Я ведь пускаю его в дом, верно?

— Пускаешь, — согласился я. — На короткие промежутки времени. Разумеется, ты мог бы и меня выпускать из дома — тоже на короткие промежутки времени, — в шутку продолжал я, понимая, что под домашним арестом мне сидеть до конца учебного года. — Теперь я такая паинька…

— Вообще-то как раз об этом я и хотел поговорить.

Лицо Хёншика неожиданно растянулось в улыбке, от которой вокруг глаз собрались морщинки и он помолодел лет на двадцать.

В этой улыбке для меня забрезжила тень надежды, однако я решил не пороть горячку.

— Па, что-то я не пойму. Мы говорим о Гоме, об Чонгуке или о моем домашнем аресте?

Он снова улыбнулся.

— Да вроде как обо всем сразу.

— И как же они друг с другом связаны? — осторожно поинтересовался я.

— Хорошо. — Он со вздохом поднял руки, словно сдаваясь. — В общем, я подумал, что ты заслуживаешь амнистии за хорошее поведение. Ты невероятно терпелив для своего возраста.

У меня глаза на лоб вылезли, и я не удержался от вопля:

— Правда? Я свободен?

Что это вдруг на него нашло? Я был абсолютно уверен, что не видать мне свободы, как своих ушей, до самого отъезда из дома, да и Чонгук не заметил никаких колебаний в мыслях Хёншика.

Отец поднял палец.

— При одном условии.

Моя радость тут же померкла.

— Вот так всегда, — простонал я.

— Тэ, это не столько требование, сколько просьба. Ты свободен. Однако я надеюсь, что ты воспользуешься своей свободой… благоразумно.

— В каком смысле?

Хёншик опять вздохнул.

— Я знаю, что ты мечтаешь ни на шаг не отходить от Чонгука…

— С Чимином я тоже встречаюсь, — вставил я.

Брат Чонгука мог приходить в любое время, когда ему вздумается: для него Хёншик бы сделал все что угодно.

— Верно, — ответил он. — Но ведь у тебя и помимо Чонов есть друзья. Во всяком случае, были.

Мы молча уставились друг на друга.

— Когда ты в последний раз разговаривал с Бён Бэкхёном? — перешел в атаку Хёншик.

— В пятницу во время обеда, — тут же ответил я.

До возвращения Чонгука мои школьные приятели разделились на два лагеря. Я их называл «хорошие» и «плохие». Или «мы» и «они». К «хорошим» относились Бэкхён, ее постоянный приятель Пак Чанёль и Чхве Субин; эти трое великодушно простили мое сумасшествие после отъезда Чонгука. Мин Кристал была заводилой на «их» стороне, и почти все остальные, включая моего первого друга в Пусане Чхве Ёнджуна, охотно поддерживали ее выпады против меня.

А когда Чонгук вернулся в школу, разделение стало еще более резким.

Субин ко мне охладел, а вот Бэк по-прежнему проявлял преданность, и Ёль следовал его примеру. Несмотря на естественное отвращение, которое большинство людей испытывают к Чонам, Бэк каждый день садился в столовой рядом с Чимином. И через несколько недель вполне освоился. Трудно не очароваться семейством Чонов — если дать им шанс проявить очарование.

— А помимо школы? — спросил Хёншик, выводя меня из задумчивости.

— А помимо школы я вообще ни с кем не встречаюсь. Ты ведь меня никуда не пускаешь, разве забыл? Кроме того, у Бэка есть парень. Он все время проводит с Чанёлем. И если я действительно свободен, — добавил я максимально скептическим тоном, — то мы могли бы встречаться вчетвером.

— Ладно. Но тогда… — Хёншик заколебался. — Вы с Гомом были неразлучны, как сиамские близнецы, а теперь…

— Па, давай уж выкладывай! — заявил я. — Какое именно условие?

— Тэ, мне кажется, что тебе не следует бросать всех своих друзей из-за отношений с парнем, — сурово произнес Хёншик. — Это нехорошо, и я думаю, твоя жизнь станет более уравновешенной, если в ней будут и другие люди. То, что случилось в сентябре…

Меня передернуло.

— Если бы твоя жизнь не сводилась к отношениям с Чон Чонгуком, такого вообще могло бы не случиться.

— Ничего не изменилось бы, — пробормотал я.

— А может, и изменилось бы.

— Короче, что за условие?

— Условие таково: ты будешь пользоваться свободой, чтобы встречаться и с другими друзьями. Для равновесия.

Я медленно кивнул.

— Равновесие — это хорошо. Мне что, расписание составить?

Отец поморщился, однако покачал головой.

— Не стоит все так усложнять. Просто не забывай друзей…

Легко сказать, не забывай друзей! После окончания школы я не смогу больше встречаться с друзьями — ради их собственной безопасности. Как быть? Общаться с ними, пока есть такая возможность? Или уже теперь начать отдаляться, чтобы разлука наступала постепенно?.. От второго варианта меня бросало в дрожь.

— Особенно Гом, — добавил Хёншик.

А эта проблема еще хуже предыдущей! Я не сразу сумел найти нужные слова.

— С Гомом все не так… просто.

— Тэ, с семьей Паков у нас почти родственные отношения. — Голос Хёншика снова стал по-отечески суровым. — И Богом был тебе очень, очень хорошим другом.

— Знаю.

— Разве ты по нему совсем не скучаешь? — огорченно спросил он.

Горло внезапно перехватило, и пришлось дважды прокашляться, прежде чем я смог ответить.

— Скучаю, конечно, — признался я, не поднимая глаз. — Очень скучаю.

— Тогда в чем дело?

А вот это я никак не мог ему объяснить. Людям — нормальным людям, вроде меня и Хёншика — неположено знать о тайно существующем вокруг нас секретном мире, полном мифов и чудовищ. Лично я об этом мире знал все — и в результате моя жизнь висела на волоске. Не хватало еще и Хёншика в это впутать.

— С Гомом у нас… проблема, — сказал я. — То есть с нашей дружбой проблема. Гому, кажется, мало просто дружбы.

Я не стал углубляться в детали, правдивые, но незначительные по сравнению с тем, что стая оборотней Гома смертельно ненавидит семью вампиров Чонгука, — и меня заодно, поскольку я собираюсь к этой семье присоединиться. Такие вещи в записке не обсудишь, на звонки Гом не отвечает, а моя идея лично посетить оборотня решительно не понравилась вампирам.

— По-моему, Чонгуку не помешала бы здоровая конкуренция. — Теперь в голосе Хёншика появился сарказм.

Я мрачно посмотрел ему в глаза.

— Ни о какой конкуренции и речи быть не может.

— Не желая общаться с Гомом, ты его обижаешь.

Ага, оказывается, это я не желаю с ним общаться!

— Думаю, что Гом вовсе не хочет со мной дружить. — Слова обжигали рот. — И с чего ты вообще об этом заговорил?

Хёншик смутился.

— Ну, мы сегодня с Билли…

— Вы с Билли сплетничаете, как старухи! — пожаловался я, злобно втыкая вилку в слипшиеся макароны.

— Билли тревожится за сына, — ответил Хёншик. — Гому сейчас очень трудно… у него депрессия.

Я вздрогнул, но глаз не поднял, по-прежнему рассматривая комок макарон.

— А ты всегда возвращался такой счастливый, когда проводил день с Гомом, — вздохнул Хёншик.

— Я и сейчас счастлив, — прорычал я сквозь зубы.

Слова так не вязались с интонацией, что Хёншик расхохотался, и я тоже не удержался.

— Ладно, ладно, — сдался я. — Пусть будет равновесие.

— И Богом, — настойчиво добавил Хёншик.

— Я попробую.

— Хорошо. Найди точку равновесия, Тэ. И, кстати, тебе письмо, — сказал Хёншик, неуклюже закрывая тему. — Возле плиты.

Я не шевельнулся: мои мысли завязывались узлами вокруг имени Богома. В письме скорее всего какая-нибудь дурацкая реклама. Посылку от папы я получил вчера, а больше никто и не должен был мне писать.

Хёншик отодвинул стул и потянулся, вставая из-за стола. Отнес свою тарелку в раковину и, прежде чем вымыть ее, швырнул в мою сторону толстый конверт. Письмо пролетело через стол и стукнуло меня в локоть.

— А, спасибо, — пробормотал я.

Чего это Хёншику так неймется? И тут заметил адрес отправителя: Юго-Восточный университет Аляски. — Быстро же они ответили. Небось, опять опоздал с заявлением.

Хёншик хихикнул.

Я перевернул конверт и недовольно уставился на отца.

— Письмо вскрыто.

— Мне стало интересно, что там.

— Шериф, я в ужасе. Это преступление против федеральных законов!

— Да ты посмотри сначала.

Я вытащил письмо и расписание занятий.

— Поздравляю, — сказал отец, прежде чем я успел прочитать хоть слово. — В первый раз ты получил положительный ответ.

— Спасибо, папа.

— Нам надо поговорить насчет оплаты. У меня есть кое-какие сбережения…

— И не вздумай! Твой пенсионный фонд мы трогать не станем. Я специально откладывал деньги на колледж.

Хотя сколько я там отложил — и сколько теперь осталось…

Хёншик нахмурился.

— Тэ, в некоторых колледжах плата высокая. Я хочу помочь. Тебе не обязательно ехать аж на Аляску, из-за того что там дешевле.

И ничего не дешевле. Просто очень далеко, и в Джуно в среднем триста двадцать один пасмурный день в год. Первое условие устраивает меня, а второе — Чонгука.

— Мне хватит. Кроме того, есть всякая финансовая помощь. Можно запросто получить заём.

Надеюсь, мое вранье не слишком бросалось в глаза. Вообще-то я в финансовых вопросах ничего не смыслил.

— А… — начал Хёншик, но вдруг надулся и посмотрел в сторону.

— Что?

— Ничего. — Он нахмурился. — Так, поинтересоваться хотел… а какие у Чонгука планы на будущий год?

— Планы?

— Ну да.

Три быстрых стука в дверь стали моим спасательным кругом. Хёншик закатил глаза, а я вскочил с места.

— Минутку! — закричал я и пошёл в прихожую.

Нетерпеливо распахнул дверь настежь… Вот он, мой единственный и неповторимый!

Его красота до сих пор сводила меня с ума — и всегда будет сводить! Взгляд пробежал по бледному лицу: мужественный подбородок, мягкий изгиб — сейчас улыбающихся — губ,небольшая ямочка на щеке, прямая переносица, острые скулы, гладкий, мраморный лоб под спутавшимися кудрявыми локонами, потемневшими от дождя…

В глаза я посмотрел в последнюю очередь, зная, что, встретив его взгляд, забуду все на свете. Огромные глаза в обрамлении густых черных ресниц сияли теплым золотистым светом. Глядя в них, я всегда испытывал необыкновенное чувство — словно мои кости превращались в желе. Немного закружилась голова, но это я просто дышать забыл. В очередной раз.

За такое лицо любой альфа в модельном бизнесе продал бы черту душу. Вообще-то, очень может быть, что именно столько это и стоит — одну душу.

Нет. Не верю. И мне ужасно стыдно за то, что я всего лишь подумал такое. Как здорово, что я единственный человек, чьи мысли Чонгуку прочитать не под силу.

Я протянул руку, его холодные пальцы прикоснулись к ней, и из моей груди вырвался вздох. Прикосновения Чонгука вызывают у меня необыкновенное чувство облегчения, словно я испытывал боль, которая вдруг исчезла.

— Ты. — Я слегка улыбнулся: такое вялое приветствие после столь напряженного ожидания!

Чонгук поднял наши переплетенные пальцы и легонько погладил мою щеку тыльной стороной ладони.

— Как прошел день?

— Медленно.

— У меня тоже.

Он подтянул мое запястье к лицу, закрыл глаза и провел носом по коже — не открывая глаз и нежно улыбаясь. Чонгук как-то назвал это «наслаждаться ароматом, не прикасаясь к вину».

Я знал, что запах моей крови для него слаще, чем любая другая кровь — в точности как для алкоголика вино рядом с водой. Этот запах вызывал невыносимую жажду, которая причиняла Чонгуку настоящую боль. И все же он не отшатывался от меня, как раньше. Трудно вообразить, какого исполинского усилия воли требовало от него простое прикосновение.

Меня очень огорчало, что Чонгуку приходится так напрягаться. Утешало лишь то, что мне недолго оставалось быть источником его страданий.

Тут послышались шаги Хёншика: он, как обычно, громко топал, выражая неудовольствие приходом гостя. Чонгук моментально открыл глаза и опустил руку, все же не разнимая переплетенных пальцев.

— Добрый вечер, Хёншик. — Чонгук всегда безукоризненно вежлив, хотя Хёншик этого и не заслуживает.

Хёншик хмыкнул нечто неразборчивое и встал в дверях, скрестив руки на груди. В последнее время он доводит понятие «родительский присмотр» до абсурда.

— Я принес новые бланки заявлений.

Чонгук помахал передо мной набитым до отказа большим конвертом. На мизинце красовался рулончик марок.

Я застонал. Сколько могло остаться колледжей, куда Чонгук еще не заставил меня послать анкету? И как он только умудряется найти лазейки? Ведь время подачи заявлений давно прошло!

Чонгук улыбнулся, будто прочитал мои мысли: хотя у меня наверняка все на лбу написано.

— Еще не везде закончили прием заявлений. А в некоторых местах готовы сделать исключение.

Могу себе представить, по каким причинам. И о каких суммах идет речь.

Моя гримаса заставила Чонгука расхохотаться.

— Ну что, начнем? — Он потащил меня к обеденному столу.

Хёншик фыркнул и пошел следом, хотя жаловаться на наше сегодняшнее времяпрепровождение не приходилось: он сам каждый день достает меня разговорами о выборе колледжа.

Я быстро расчистил стол, и Чонгук разложил внушительную стопку заявлений. Заметив, как я убираю в сторонку «Грозовой перевал», Чонгук задрал бровь. Я знал, о чем он подумал, однако Хёншик не дал Чонгуку рта раскрыть.

— Кстати, о заявлениях для поступления в колледж, — начал Хёншик кислым тоном. Он старался не обращаться к Чонгуку напрямую, но если уж приходилось, то это еще больше портило ему настроение. — Мы с Тэ как раз обсуждали планы на следующий год. Ты уже решил, где будешь учиться?

Чонгук, улыбаясь, поднял глаза на Хёншика и дружелюбно ответил:

— Нет, пока не решил. Меня согласны взять в несколько колледжей, я пока взвешиваю возможные варианты.

— И куда же тебя приняли? — не отступался Хёншик.

— В Сиракузы… Гарвард… Дартмут… а сегодня пришло согласие из Юго-Восточного университета Аляски. — Чонгук слегка развернулся, чтобы подмигнуть мне.

Я поперхнулся от смеха.

— Гарвард? И Дартмут? — пробормотал Хёншик, не в силах скрыть восхищение. — Вот это да… ничего себе. И еще университет Аляски… хотя на что он тебе сдался после Гарварда-то. Ведь твой отец наверняка хочет…

— Хосок позволяет мне принимать решения самостоятельно, — безмятежно заявил Чонгук.

Хёншик хмыкнул.

— Чонгук, а знаешь что? — жизнерадостно спросил я, включаясь в игру.

— Что?

Я показал на пухлый конверт на кухонном столе:

— Меня тоже только что приняли в университет Аляски!

— Поздравляю! — ухмыльнулся Чонгук. — Надо же, какое совпадение!

Хёншик прищурился, переводя взгляд с меня на Чонгука.

— Ну ладно, — пробормотал он. — Пойду баскетбол посмотрю. Тэхён, не забывай: девять тридцать.

Каждый вечер он удаляется с одной и той же фразой.

— Па? А как же наш недавний разговор о свободе?

Хёншик вздохнул.

— Хорошо. Пусть будет десять тридцать. В будни у тебя все еще комендантский час.

— Тэ можно свободно выходить из дома? — радостно спросил Чонгук.

Я знал, что его это известие ничуть не удивило, но не смог уловить ни одной фальшивой нотки в голосе.

— С оговорками, — сквозь зубы поправил Хёншик. — А тебе-то что?

Я недовольно глянул на отца.

— Да так, к сведению. Чимину все не терпится пошататься с кем-нибудь по магазинам, и я уверен, что Тэ будет рад выбраться в город. — Чонгук улыбнулся мне.

— Ни за что! — зарычал Хёншик и внезапно побагровел.

— Па! Ну почему?

Хёншик с трудом разжал челюсти.

— Я не хочу, чтобы ты в ближайшее время ездил в Сеул.

— Почему?

— Ты же слышал: в Сеуле какая-то банда убивает всех подряд, так что держись от города подальше, ясно?

Я закатил глаза.

— Па, у меня гораздо больше шансов попасть под удар молнии, чем за единственный день в Сеуле…

— Нет, нет, Хёншик прав, — прервал меня Чонгук. — Я вовсе не имел в виду Сеул. Вообще-то, я говорил о Тэгу. Я бы и сам не пустил Тэ в Сеул. Ни в коем случае.

Я в недоумении уставилась на Чонгука, но он внимательно читал статью на первой странице газеты. Наверное, просто хочет успокоить Хёншика. Предположить, что в обществе Чонгука и Чимина мне может грозить опасность даже от самых отпетых человеческих ублюдков — вот уж обхохочешься!

Уловка сработала. Хёншик на мгновение уставился на Чонгука, а потом пожал плечами.

— Вот и хорошо. — Отец протопал в гостиную: похоже, заторопился, не желая пропустить начало игры.

Я не хотел, чтобы Хёншик меня услышал, и дождался, пока он включит телевизор.

— Что ты…

— Погоди-ка, — отозвался Чонгук, не поднимая глаз от заявления, и подтолкнул бумажку ко мне. — По-моему, можно воспользоваться уже готовыми сочинениями: здесь точно такие же вопросы.

Наверное, Хёншик все еще прислушивается к нашему разговору. Я вздохнул и принялся заполнять однообразные графы «фамилия, «имя», «адрес», «номер социального страхования»… Через несколько минут я посмотрел на Чонгука, но он сидел, задумчиво уставившись в окно. Я снова прилежно склонился над заявлением — и только тут разглядел название университета! Фыркнув, я отодвинула бумажки в сторону.

— Тэ, ты чего?

— Гук-а, не смеши меня. Заявление в Дартмут?

Чонгук настойчиво придвинул бланк,улыбаясь прозвищу.

— Я думаю, тебе понравится Нью-Гэмпшир. Для меня там есть полный набор вечерних классов, а местные леса очень удобно расположены для заядлого туриста. И полно всякой живности. — Чонгук криво улыбнулся, зная, что мне перед такой улыбкой не устоять.

Я втянул воздух носом.

— Можно подумать, меня туда возьмут! Разве что за чудовищную взятку. Может, отгрохать им новую библиотеку на деньги Чонов? Фигушки. Мы ведь уже говорили об этом!

— Тэ, ну почему бы тебе просто не заполнить заявление? С тебя не убудет.

Я разозлился.

— А знаешь что? Я отказываюсь!

Я протянул руку, собираясь скомкать листки и бросить в мусорное ведро, но бумажки уже исчезли. Секунду я смотрел на пустой стол, затем перевёл взгляд на Чонгука. Он, казалось, не шелохнулся, однако заявление наверняка надежно спрятано у него в кармане.

— Что за шуточки?

— Твоя подпись у меня получается лучше, чем у тебя. А сочинения ты уже написал.

— Это уже совсем ни в какие ворота! — Я заговорил шепотом на случай, если, несмотря на телевизор, Хёншик все же услышит. — Мне никуда больше не надо подавать никаких заявлений. Меня уже приняли. И сбережений почти хватает на первый семестр. Лучшего алиби не придумаешь. Незачем бросать на ветер кучу денег — неважно чьих!

На лице Чонгука застыла болезненная гримаса.

— Тэхён…

— Даже не начинай! Не спорю, что ради Хёншика нужно делать вид, будто я поступаю в колледж, но мы-то оба знаем, что осенью мне будет не до учебы! И вообще придется держаться подальше от людей.

О первых годах жизни вампира я имел весьма смутное представление. Чонгук подробностей не рассказывал, избегая этой темы, но я знал, что будет невесело. Судя по всему, самообладанию нужно еще научиться. И думать не стоило об учебе — разве что на заочных курсах.

— По-моему, мы пока не определились со временем, — мягко напомнил Чонгук. — Ты мог бы поучиться семестр-другой. Ты еще столько всего не испытал в жизни.

— Все это я и потом могу испытать.

— Потом это будет уже не человеческая жизнь. Тэ, второй раз человеком не станешь.

Я вздохнул.

— Чонгук, подумай хорошенько. Затягивать слишком опасно.

— Пока еще не опасно, — настаивал он.

Я хмуро уставился на него. Не опасно? Ага, нисколечко! За мной всего лишь гоняется вампир-садистка, намеренная отомстить за смерть своей подружки — желательно путем лишения меня жизни каким-нибудь медленным и мучительным способом. Да черт с ней, с этой Лисой! Ах да, есть же еще и Вольтури! Королевская семейка вампиров с небольшой армией вампирчиков. И они настаивают на моей смерти в ближайшем будущем, потому что людям об их существовании знать не положено. Вот и все. Было бы от чего панику разводить!

Чонгук полагался на невероятную способность Чимина точно предвидеть будущее: он заранее предупредит нас об опасности. Но даже когда его брат начеку, только сумасшедший стал бы рисковать!

Кроме того, я уже выиграл этот спор. Мы договорились, что мое превращение в вампира произойдет сразу после выпускного — до которого остается всего несколько недель.

Уже совсем скоро! От этой мысли в сердце екнуло. Конечно же, превращения не избежать. И кроме того, оно станет ключом к тому, чего я хочу больше всего на свете. Но у меня не выходило из головы, что Хёншик сидит в соседней комнате и смотрит телевизор — точно так же, как в любой другой вечер. А папа все умоляет меня провести лето на пляже в солнечной Флориде — вместе с ним и его новым мужем. И есть еще Богом, который, в отличие от моих родителей, поймет, в чем дело, когда я уеду в какой-нибудь колледж у черта на рогах. Если даже родители долго ничего не заподозрят и мне удастся отвертеться от визитов домой под предлогом больших расходов, непомерной учебной нагрузки или слабого здоровья, то Гом будет знать правду.

На мгновение мысль о том, какое отвращение испытает ко мне Богом, затмила все остальное.

— Тэ, не стоит торопиться. — Чонгук заметил мою расстроенную гримасу, и его лицо тоже исказилось от боли. — Я никому не позволю пальцем тебя тронуть. Ты можешь ждать, сколько захочешь.

— Я хочу поторопиться, — с неуверенной улыбкой прошептал я, пытаясь обратить все в шутку. — Я хочу стать чудовищем.

Чонгук стиснул зубы.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Он внезапно бросил на стол между нами мокрую газету и ткнул пальцем в заголовок на первой странице:

...«КОЛИЧЕСТВО ЖЕРТВ РАСТЕТ

ПОЛИЦИЯ ПОДОЗРЕВАЕТ БАНДУ»

— А это-то здесь при чем?

— Тэ, чудовища существуют на самом деле.

Я ошарашенно посмотрел на заголовок и снова перевел взгляд на окаменевшее лицо Чонгука.

— Это… это сделал вампир? — прошептал я.

Чонгук невесело улыбнулся. Его голос прозвучал хрипло и холодно.

— Тэ, ты не представляешь, как часто подобные мне стоят за ужасными сообщениями ваших человеческих газет. Судя по этой статье, в Сеуле резвится новорожденный вампир. Кровожадный, дикий, неуправляемый. И мы все такие.

Я снова опустил глаза в газету, чтобы не встречаться взглядом с Чонгуком.

— Мы уже несколько недель наблюдаем за происходящим, — продолжал он. — Все признаки налицо: невероятные исчезновения людей, происходящие ночью; плохо спрятанные трупы; отсутствие каких-либо вещественных доказательств… Это кто-то совсем новенький. И ни один из стареньких не взял на себя ответственность за появление новичка. — Чонгук глубоко вздохнул. — Честно говоря, нам до этого дела нет. Мы бы вообще не обратили внимания на новорожденного вампира, если бы он не появился так близко к дому. Я же говорю, такие вещи случаются постоянно. Существование чудовищ приводит к чудовищным последствиям.

Я попытался не заметить имена жертв, но они выделялись, словно набранные жирным шрифтом. Пять человек лишились жизни, пять семей скорбят о потере. Абстрактно размышлять об убийстве совсем не то, что прочитать имена жертв: Хван Хёна, Хан Мин Джун, Ли Мина, Кан Лана, Нам Лихён. Люди, у которых были родители, дети, друзья, кошки-собаки, работа, надежды, планы, воспоминания…

— Со мной такого не случится, — прошептал я, словно убеждая саму себя. — Ты не позволишь мне стать таким. Мы будем жить в Антарктиде.

Чонгук фыркнул, сводя все к шутке.

— Пингвины, значит. Прелестно!

Я неуверенно засмеялся и сбросил газету на пол, чтобы убрать эти имена с глаз долой. Конечно же, Чонгук прежде всего думает, на кого можно поохотиться. Он и его родственники-«вегетарианцы» защищают людей, предпочитая удовлетворять голод крупными хищниками.

— Ну тогда, как и договорились, едем на Аляску. Только куда-нибудь подальше, чем Джуно — туда, где полно медведей-гризли, — сказал я.

— Еще лучше, — согласился он. — Там и полярные медведи водятся. Очень злые. А волки так просто огромные.

Я резко выдохнул.

— Что с тобой? — спросил Чонгук. Прежде чем я успел прийти в себя, он уже понял, в чем дело, и напрягся всем телом. — Ясно. О волках вспоминать не будем, если тебе это неприятно. — Его голос прозвучал холодно и отчужденно, а плечи расправились.

— Чонгук, он был моим лучшим другом, — пробормотал я. Слово «был» больно кольнуло. — Конечно же, мне неприятно.

— Прошу прощения, я не подумал, — официальным тоном извинился он. — Мне не следовало так говорить.

— Да ладно, чего там. — Я стиснул в кулаки лежавшие на столе руки и не сводил с них глаз.

Мы помолчали, а потом Чонгук взял меня прохладными пальцами за подбородок. Теперь выражение его лица смягчилось.

— Честное слово, прости.

— Ничего. Я знаю, что ты не это хотел сказать. Мне не следовало так реагировать. Просто… я как раз перед твоим приходом думал о Гоме. — Я заколебался. Мне казалось, что карие глаза Чонгука становятся чуть темнее каждый раз, когда я произношу имя Гома. — Хёншик говорит, что ему сейчас очень плохо, — умоляющим тоном сказал я. — Ему больно, и это… это моя вина.

— Тэ, ты ни в чем не виноват.

Я глубоко вздохнул.

— Помочь Гому — мой долг. И к тому же одно из условий Хёншика…

Пока я говорил, лицо Чонгука снова стало каменным, как у статуи.

— Ты ведь знаешь, и речи быть не может о том, чтобы ты встречался с оборотнем без нашей защиты. А наше появление на их территории будет нарушением договора. Ты что, хочешь развязать войну?

— Конечно нет!

— Тогда и говорить больше не о чем. — Чонгук убрал руку и оглянулся в поисках чего-нибудь, что позволит сменить тему. Его взгляд задержался за моей спиной. Чонгук улыбнулся, хотя настороженность из глаз не исчезла. — Хорошо, что Хёншик решил выпустить тебя из дома: тебе давно пора наведаться в книжный магазин. Сколько можно читать «Грозовой перевал»? Я думал, ты его уже наизусть выучил.

— Не все же могут похвастаться фотографической памятью, — буркнул я.

— Память тут ни при чем. Никак не могу понять, чем тебе нравится эта книга. Ее герои — ужасные типы, которые портят друг другу жизнь. Даже не знаю, почему Хитклифа и Кэтрин ставят наравне с парами вроде Ромео и Джульетты или Элизабет Беннет и Дарси. Это история не любви, а ненависти.

— С классикой у тебя проблемы, — огрызнулся я.

— Должно быть, потому, что антиквариат меня не впечатляет, — улыбнулся Чонгук. Похоже, он доволен, что ему удалось отвлечь мое внимание. — Нет, правда, скажи мне, почему ты ее перечитываешь снова и снова? — Теперь в его глазах светился искренний интерес: Чонгук в очередной раз хотел разобраться в мешанине моих мыслей. Он протянул руки через стол и обхватил мое лицо ладонями. — Чем она тебя так привлекает?

Его искреннее любопытство меня обезоружило.

— Не знаю, — ответил я, судорожно пытаясь собраться с мыслями, которые невольно разбегались под пристальным взглядом Чонгука. — Наверное, все дело в неизбежности. Ничто не может их разлучить: ни ее себялюбие, ни его злодеяния, ни даже сама смерть…

Чонгук подумал и игриво ухмыльнулся.

— По-моему, было бы гораздо лучше, если бы у каждого из них нашлось какое-нибудь искупающее все недостатки достоинство.

— А по-моему, в этом-то все и дело, — возразил я. — Их единственное достоинство — любовь.

— Надеюсь, тебе-то достанет здравого смысла не влюбиться в кого-нибудь столь же… зловредного.

— Мне уже поздновато беспокоиться о том, в кого влюбляться, — заметил я. — Хотя и без предупреждений у меня вроде неплохо получилось.

Чонгук тихо засмеялся.

— Я рад, что ты так думаешь.

— Надеюсь, тебе-то хватит ума держаться подальше от кого-нибудь столь же себялюбивого. Ведь на самом деле все беды от Кэтрин, а не от Хитклифа.

— Я буду осторожен, — пообещал он.

Я вздохнул. Чонгуку здорово удается меня отвлекать. Я прижал его ладонь к своему лицу.

— Мне нужно увидеться с Гомом.

Чонгук закрыл глаза.

— Нет.

— Это совершенно безопасно! — вновь взмолился я. — Я целыми днями торчал среди них в Хэунде, и никогда ничего не происходило.

Зря я: на последних словах голос невольно дрогнул. Я тут же понял, что говорю неправду: однажды ведь кое-что произошло. Перед глазами встал огромный серый волк с оскаленными клыками, припавший к земле для прыжка — и ладони вспотели от незабываемого ужаса.

Чонгук услышал, как у меня застучало сердце, и кивнул, словно я вслух признал свое вранье.

— На оборотней полагаться нельзя. Находящиеся рядом с ними люди иногда получают травмы. А то и погибают.

Я открыл рот, чтобы возразить, — и онемел. В памяти всплыла другая картинка: когда-то прекрасное личико Ян Чонина обезображенное тремя темными шрамами, которые стянули вниз уголок правого глаза, а рот искривили в ухмылку.

Мрачно торжествующий Чонгук ждал, пока ко мне вернется дар речи.

— Ты их не знаешь, — прошептал я.

— Тэ, я знаю их лучше, чем ты думаешь. Я был здесь в прошлый раз.

— В какой прошлый раз?

— С оборотнями мы столкнулись лет семьдесят назад, когда осели возле Хоквиама. Еще до того, как к нам присоединились Чимина и Юнги. Нас было больше, однако их бы это не остановило, и они бросились бы в драку, если бы не Хосок. Ему удалось убедить Пак Эфраима в возможности сосуществования, и в конце концов мы заключили перемирие.

Имя прадедушки Гома заставило меня вздрогнуть.

— Мы думали, что оборотни вымерли вместе с Эфраимом, — пробормотал Чонгук. Теперь он словно сам с собой разговаривал. — Думали, что генетическая мутация, позволявшая человеку превращаться в волка, была потеряна…

Он замолчал и укоризненно посмотрел на меня.

— Ты хоть понимаешь, что твое неукротимое влечение ко всему смертоносному вернуло к жизни вымирающую стаю волков-мутантов? Если бы твое невезение можно было законсервировать, мы бы получили оружие массового уничтожения!

Я пропустил насмешку мимо ушей, обратив внимание лишь на предположение Чонгука — неужели он всерьез?

— Чонгук, да я-то здесь при чем? Разве ты не знаешь?

— Чего не знаю?

— Оборотни вернулись из-за вампиров.

Чонгук застыл и в изумлении уставился на меня.

— Богом сказал, что все началось с появления здесь твоей семьи. Я думал, ты в курсе…

Чонгук прищурился.

— Это они так говорят?

— Да ты сам подумай! Семьдесят лет назад вы пришли сюда — и появились оборотни. Вы вернулись сейчас, и снова появились оборотни. По-твоему, совпадение?

Он мигнул и перестал сверлить меня взглядом.

— Хосока заинтересует эта теория.

— Ну да, теория! — фыркнул я.

Чонгук помолчал, уставившись в окно. Наверное, размышлял о том, что присутствие его семьи превращает местных жителей в гигантских волков.

— Любопытно, однако мало что меняет, — пробормотал он наконец. — Ситуация остается прежней.

Что означает: никаких друзей среди оборотней.

Я знал, что с Чонгуком нужно быть терпеливым. Дело не в том, что его нельзя переубедить, а в том, что он не понимает. Представить себе не может, скольким я обязан Пак Богому — спасением моей жизни (многократным!), да и здравым рассудком тоже.

Я ни с кем не люблю говорить об этой черной полосе, особенно с Чонгуком. Ведь он пытался спасти меня своим отъездом, пытался спасти мою душу. Он не виноват во всех тех глупостях, которые я натворил в его отсутствие. Не виноват в тех страданиях, которые я испытал.

Вот только сам Чонгук считает иначе.

Поэтому мне придется очень осторожно выбирать слова.

Я встал и обошёл вокруг стола. Чонгук раскрыл объятия, и я сел ему на колени, прижимаясь к прохладному, словно вырезанному из камня телу.

— Пожалуйста, послушай меня, — начал я, не сводя глаз с его рук. — Это не просто дурацкий каприз — хочу повидать старого друга и все тут! Гому сейчас очень больно. — Мой голос дрогнул. — Я никак не могу оставить его в беде, не могу отказаться от него сейчас, когда он во мне нуждается. Даже если он не всегда человек… Ведь он не оставил меня, когда я… когда я сам был не совсем человеком. Ты представить себе не можешь, каково мне пришлось…

Я заколебался. Обнимавшие меня руки окаменели; пальцы сжались в кулаки, и под кожей проступили сухожилия.

— Если бы не Гом… Не знаю, что бы со мной было к тому времени, как ты вернулся. Чонгук, я многим ему обязан.

Я настороженно посмотрел на Чонгука: глаза закрыты, зубы стиснуты.

— Никогда не прощу себе, что оставил тебя, — прошептал он. — Никогда.

Я положил ладонь на его холодное лицо и держал, пока он не вздохнул и не открыл глаза.

— Ты просто хотел как лучше. Так и получилось бы, не будь я таким ненормальным. Главное, сейчас ты здесь, остальное неважно.

— Если бы я не уехал, ты бы не чувствовал себя обязанным рисковать жизнью, чтобы утешить пса.

Меня передернуло. К Гому я привыкл и не обращал особого внимания на его презрительные словечки: «кровосос», «пиявка», «паразит»… Бархатный голос Чонгука почему-то делал оскорбительное слово еще обиднее.

— Даже не знаю, как тебе это сказать, — уныло начал Чонгук. — Все равно выйдет жестоко. Я уже чуть не потерял тебя один раз. И не потерплю, чтобы тебе грозила хотя бы малейшая опасность.

— Доверься мне. Все будет хорошо.

Его лицо опять исказилось от боли.

— Пожалуйста, Тэ, — прошептал он.

Я посмотрел во внезапно вспыхнувшие золотистые глаза.

— Что «пожалуйста»?

— Пожалуйста, ради меня. Пожалуйста, постарайся быть осторожен. Я сделаю все, что в моих силах, но мне понадобится помощь.

— Постараюсь, — пробормотал я.

— Ты хоть понимаешь, что ты на самом деле для меня значишь? Как сильно я люблю тебя? — Чонгук прижал меня к твердой груди, положив подбородок мне на макушку.

Я поцеловал ледяную шею.

— Я знаю, как сильно я люблю тебя, — ответил я.

— Ты сравниваешь одно маленькое деревце с целым лесом… — Чонгук поцеловал меня в макушку и вздохнул. — Никаких оборотней.

— Не пойдет. Я должен повидаться с Гомом.

— Тогда мне придется тебе помешать.

В его голосе прозвучала несокрушимая уверенность.

Я не сомневался, что уверенность полностью обоснована.

— Это мы еще посмотрим, — не сдавался я. — Он по-прежнему мой друг.

Записка Гома внезапно стала оттягивать карман. Мне даже послышался голос Гома: он будто соглашался с Чонгуком, чего в реальности ждать не приходится.

«Это ничего не меняет. Извини».