Глава 10. Прошлое и правда

Храм Покаяния — сцепка каменных залов, вырезанных в скале и врезанных в нее же, — был непривычно громок. Гатону показалось донельзя забавным, как эхо гремит в высоких стенах и воет с ветром. Показалось и развеялось, выцвело в белый мрамор, обагренный кровавым пятном. 

Пятно растекалось по полу, по темной ткани маминой юбки, хотя Гатон знал, что у матери и отца платья должны быть светлее, цвета увядших горечавок. С длинных волос, переплетенных с тонкими серебряными цепочками, капало бурым на колени. 

Папа стоял над ними — мамой и кровью — и молчал, как может молчать гора перед сходом лавины, а вокруг сомкнулись синие силуэты чародеев, держащих бледными слабыми руками прозрачный купол колдовства. 

Под куполом громко выла мама, касалась лбом пола, мазала восково-желтую кожу алым с тонкими прожилками ржавчины. Папа низко опустил голову, и Гатон знал, что он прятал слезы. 

Купол колдовства рябил водой, потревоженной камнями и рыбами, застывал, как озеро по зиме, и наледь шла трещинами маминого крика и папиного молчания. Одна из чародеек — еще молодая, но уже невозможно сильная, и Гатон пожалеет, что имя ее сотрется так же, как лицо с высокими скулами и большими бирюзовыми глазами, — сказала:

— Иди. Мы придержим. 

Гатон мотнул головой, и чародейка, кивнув с полуулыбкой, отвернулась. Ее тонкие пальцы — единственное, что Гатон никогда не забудет, — перебрали струны мира — и готовый разломиться надвое купол склеелся по шву. Вот оно — северное колдовство, горное ткачество. Оно дышало морозом и хвоей, тянулось долгой дорогой вдоль раздвоенного языка Чар-реки. 

Гатону было восемь, а брат едва перешагнул порог шести, но глупость — так потом скажут учителя и родители — обошлась ему слишком дорого. Всего однажды папа расщедрится на искренность и бросит почти неважно: “Твой брат хотел прыгнуть выше головы. Не получилось”. И это “не получилось” Гатон запомнит тоже: как мраморный пол с кровавым пятном вместо ребенка, как тонкие пальцы молодой чародейки, чей прах окажется в урне через два года, как мамин крик, дробящий священную тишину Храма Покаяния. 

Но тогда он стоял и смотрел, почти ничего не понимая, а над острыми головами Вранградских гор горело белым пламенем солнце, и ветер нес далекий запах беды, костричный дым, привкус шоколада во рту, металл на языке и боль, разливающуюся, как кровь по мрамору, от живота до горла, подкатывая тошнотой. 

Загремела гроза. Дождь сорвался на крыши, и ветер взвыл вместе с мамой, и отец закричал с громом, и купол лопнул, рассыпавшись брызгами в разные стороны, раня и калеча тех, кто был рядом. Молодая чародейка — та, что с бирюзовыми глазами и тонкими пальцами, — успела сделать один лишь шаг, прежде чем молния оставила от нее только очелье. 

От грохота хотелось спрятаться и плакать, но Гатон смотрел, как Храм Покаяния наполняется кровью: на белых стенах алые пятна, рубины, вбитые в мрамор. 

И Храм рухнул.

— Ты там живой, эй?! — голос Идаша звенел в ушах колоколом, бил барабаном в виски. 

Гатон, резко сел, умыл лицо дрожащей рукой, втянул спертый воздух, провел языком по пересохшим губам. Давно его не мучили кошмары и еще дольше эти кошмары не были такими реальными. 

Идаш. Нужно ответить. Нужно сказать хоть слово, но голос застрял в горле, вырвался сухим кашлем. 

— Все в порядке, — прохрипел Гатон остатками слов, залился новым приступом. 

На ладони, уродливо истерзанной шрамами и прерванными линиями, остались красные пятна. Кровь. 

Было очевидно, что Гатону рано или поздно — скорее рано, но он иногда позволял себе вольность подумать о лучшем — станет хуже, однако стараниями Идаша — и чего его только пробило на заботу? — он смог перешагнуть первый месяц лета.

— Точно все в порядке? — снова спросил Идаш.

Гатону захотелось бросить в него кувшин с водой, но дверь и слабость не позволили бы. Воду пришлось пить — жадными глотками, едва не захлебываясь.

Ответил:

— Точно. И ради всего, во что ты веришь, хватит меня опекать. 

Злость была вымученной, горькой, была отражением безысходности и слабости. Гатон смог вшить в себя немного южного огня, впаял их гибкий, но прочный металл в роговик собственного характера, однако суть — северное колдовство, горные ветра, режущие пальцы непривычных к их нраву, — ни вытравить, ни изменить не смог. 

— Не выделывайся, — буркнул Идаш за дверью. Сделав шаг и, вероятно, подумав, сказал: — Жду в трапезной через двадцать минут. Опоздаешь — будешь ходить голодным. 

Гатон кивнул, как будто Идаш мог его видеть. С горем пополам поднялся, умылся, натянул платье и сел на развороченную кровать. Силы закончились. Идаш был прав: нужно спуститься и поесть, но даже встать — уже подвиг, сравнимый с победой в войне. 

Аналогия несоизмерима, разумеется, однако уставший мозг и ослабевшее тело не вдавались в подробности. Гатон знал — хроники долго были его спутниками — что в случае вооруженного конфликта они, чародеи станут в первые шеренги смертников, будут живым оружием, но, в отличие от алхимиков, их шансы вернуться стремились к нулю с той же скоростью, с какой поднимались огненные стрелы колдовства. Наверное, многие падали замертво от боли и ран, но Гатон, казалось, был готов рухнуть сейчас от усталости. 

А двадцать минут таяли, будто лед в жаркий день, и стоило бы спуститься к Идашу.

Пока мерил шагами коридор, думал: как все же удивительна человеческая суть и как непредсказуема привязанность. Гатон был влюблен во Вранград — сердце и ребра Севера, его душу, в Чар-реку, в малахитовые леса и каменные палаты. Он ценил своих друзей и наставников, одаривал вниманием младших учеников, еще носивших небесно-голубые платья с белыми поясами и лентами. А теперь медленно падал в жар Юга, и чем ближе был Тгерий, тем больше Гатон убеждался: край мечников в его душе навсегда. 

И один конкретный мечник тоже. 

Идаш, вопреки ожиданиям, оказался не просто умен, но умер фантастически. Он запросто находил общий язык с людьми, легко ориентировался по карте и на местности, мог готовить из чего угодно и где угодно, говорил то смешно, что в улыбке обнажались зубы, то вкрадчиво, перебирая слова, будто самоцветные камни. Он спорил, не переступая черту вежливости, шутил, не обижая, смеялся, запрокинув голову, управлялся и с мечом — Гатон не забудет до самой смерти — и с иголкой, и с тонким искусством врачевания. 

Гатон как-то попробовал понять, когда южный алхимик стал просто Идашем — нараспев, протянув последний звук, точно пытаясь выудить легкую эмоцию, намек на чувство. Но получилось только признать: Идаш был тем осколком витража, без которого не собиралась картина, как не собиралась картина нынешнего Ордена Небесного Прощения без семьи Исиэ. 

Наверное, так дружат на Юге: искренне, до остатка, до боли за ребрами. На Севере холоднее, и Гатон совершенно не о ветрах.  

Но Идаш все больше злился. Стирал улыбку, прятал за покашливанием и рвущиеся ругательства, поджимал губы. Гатон недавно не выдержал и спросил, в чем дело и чем он может быть полезен. Идаш посмотрел, и его глаза сверкнули не янтарем — чистым золотом в блеске свечей. 

"Я хочу домой",— ответил, чеканя каждое слово. 

И Гатон все понял. 

Чародеи привязаны к одному месту физически, хотя дети совершенно невосприимчивы к изменениям среды. Взрослый должен продвигаться медленно, привыкая к климату и образу жизни, иначе, как Гатон, пересекший половину Ровиды одним прыжком, будет расхлебывать последствия, если вообще успеет расхлебать. Алхимики же могут даже не заметить, что солнце садится раньше и ветра хлещут по лицу морозом, а не жаром, но время спустя они начинают тосковать, и Гатон предпочел не задумываться, как их тоска велика.

Вероятно, двадцать минут, отведенные ему, уже закончились, но подняться и привести себя в порядок это не помогло. Гатон так и сидел на краю разобранной кровати, дергал пальцами за шнурок у ворота и смотрел в стену. 

Пока снова не громыхнула под ударом кулака дверь. 

— Ты издеваешься?! Подъем!

Гатон усмехнулся. Съязвил:

— Это так ты в трапезной ждешь?

— Рот закрой и выходи, — Идаш еще раз приличия ради дернул ручку. — Иначе вынесу к чертям эту дверь, а платить за нее будешь ты. 

Возглас "несправедливо!" вырвался смешком, остался невысказанным. С Идашем невозможно было спорить, и то ли дело в его умении выворачивать все в свою пользу, то ли Гатон сам бросал затею, едва за нее взявшись. 

В трапезной было на редкость пусто, и несколько столов, прижавшись к стенам, чадили поставленными на них лампами, бросающими желтушные полосы света на темное дерево. За одним в дальнем углу сидел Идаш, нервно постукивая пальцами. Напротив него — свободное место, предназначенное для Гатона: порция и кривоватый кубок из стекла, наполненный водой. 

— Чего тебя по этажам носит? — улыбнулся Гатон, усаживаясь. 

Идаш поднял кошачьи глаза, сощурился, и стало ясно, что к шуткам он не расположен. Гатон спешно извинился, ткнулся носом в тарелку.

В последние несколько дней игривая веселость Идаша почти полностью сошла на нет, возвращаясь редкими историями, вспышками короткого смешка, улыбками через плечо. Гатону доставляло странное удовольствие знать, что это все было для него: не для девушки из трактира, не для ученика кузнеца и даже не для приезжих, чьи наречия так отличались от наречия Ровиды, что разобрать слова не представлялось возможным. 

А еще хотелось исправить сломанный механизм чужого настроения, вернуть шестерни на места, смазать маслом, подкрутить гайки и болты, но из Гатона никудышный мастер, потому что доступно ему было только масло, которое он нещадно подливал в огонь. 

Самоконтроль Идаша оказался не чародейским, но близким к тому: он умел сдерживаться, когда у нормального человека сорвало бы резьбу, умел молчать, зная ответ, умел отступить, получив и удар, и оскорбление. Гатон помнил, как легко Идаш разделался с разбойниками две недели назад, но никогда бы не подумал, что вся его сила может сжиматься до размеров кулака и прятаться за спину. 

Сейчас кулак готов был разломить стол надвое. 

Гатон упустил момент, когда напившийся вусмерть мужчина подошел к их столу и навалился на Идаша. Зато хорошо различил огонь в янтаре глаз, челюсть, двигающуюся взад-вперед, потяжелевшее дыхание. Когда ломается плотина, землю затапливает вырвавшаяся на свободу река, и Идаш — чистое воплощение стихии, способное на большее, чем поклоны и улыбки. 

— Господин, — прорычал Идаш, медленно поворачивая голову, — будьте любезны…

— А т-ты к-кто, а? — бормотал мужчина. — Кто?! Пес-с бро-родячий… Ты т-тут что д-д-делаешь, а? З-зн-наешь, ч-что?

Что — они не узнали. Мужчина замахнулся, нетвердой рукой прочертил дугу в воздухе, и звонкий шлепок ладони по щеке заставил всю трапезную замереть. 

В плотине образовалась первая щель, брызнула вода. 

Идаш шумно выдохнул, опёрся о стол, встал. 

Если он сделает хоть что-то, подумал Гатон, его казнят. На месте казнят. 

И Гатону должно быть все равно — власть чародеев выше по Чар-реке, здесь правят алхимики, их законы, их ответственность, их сила. 

Пальцы сомкнулись на крупном запястье, потянули. 

— Прошу простить, — Гатон улыбнулся, увлекая Идаша за собой. — Нам срочно нужно…

Что нужно — никто не узнает. Гатон на бегу поймал первую попавшуюся подавальщицу, попросил принести заказ во двор, а сам, с трудом собирая в кучу мысли, лавировал между людей и столов, не отпуская Идаша. 

Идаш был покорен, но его покорность ощущалась как движение лавины за спиной: остановишься — и накроет, погребет под толщей снега. 

Во дворе Гатон выдохнул, Идаш подал голос: 

— Пояснишь? 

— А нужно?

Ответа не последовало, запястье, слабо дернувшись в пальцах, снова обмякло. 

Они свернули за угол, оказались за таверной, сели на поваленные бревна. В тишине дождались подавальщицы с теплыми деревянными ящичками, полными еды, и грубо вырубленными буковыми чашами с сидром. 

Идаш молчал, сцепив пальцы в замок, и его злость выдавали лишь побелевшие костяшки. 

— Пройдусь, — отчеканил, поднимаясь. 

Гатон потер лоб, сцепив зубы. Его терпение тоже не безграничное, но до берегов еще долго, а потому есть смысл, сорвавшись с места, последовать за Идашем, нервно мерящим шагами улицу. Ума хватило взять узелок с едой: что-то подсказывало, что они надолго. 

От таверны на краю города до Карминовых скал они добрались за четверть часа: ветер успел разогнать облака, и луна залила дорогу серебряным светом. Идти было легко, но Гатон с трудом поспевал. 

Сухие кустарники щерились тенями веток, редкие ящерки проскальзывали под ногами, змеи — Гатон не хотел знать, насколько они ядовиты, — черными лентами носились между трещин в земле. Ночной Юг теперь не выглядел безобидным, каким предстал перед Гатоном месяц назад. 

Вот Идаш — живое воплощение Юга, частичка Севера, вбитая в яшму Тгерийской власти, и странно думать, что ранее в нем не было ни капли опасности, которую Гатон чувствовал сейчас. Чувствовал, но не боялся. 

Перед скалами — острыми зубами земли, тянущимися чернотой до небес, — они остановились. 

— Я — алхимик, — хрипло сказал Идаш. — Алхимик. Воин-колдун. Меня растили, как живое оружие, чтобы служить стране. А какой-то выродок по пьяни городит херню, распускает руки, и я даже ответить не могу?! Так?! 

Гатон впервые услышал, как Идаш бранится и кричит, и его голос — четкий, тяжелый, поставленный — дробил ночную тишину на осколки падающих камней. Со скал скатывалась порода. 

Идаш не выбирал выражения — говорил все, что сидело в нем последние две недели, рычал, размахивал руками и вышашивал вдоль каменного выступа, а потом…

Гатона ослепила вспышка медового света, разрезав молнией густую тьму скалы и ночи, и скала распавшись на крупные куски, растянулась по земле каменным ковром. Под ноги покатился янтарь, сверкнул в тусклом мерцании луны и погас в ладони. 

— Успокойся… — твердо сказал Гатон. 

Идаш взрыкнул, замахнулся и ударил кулаком оземь, пуская дрожь, как круги по воде от брошенного камня. 

— Успокойся! — голос набрал силы, но потерял в уверенности, сорвавшись на хрип к концу слова. — Пожалуйста, остановись. 

Но удары падали и падали на землю, и дрожь сыпалась камнями со скал, и поднималась пылью породы у ног. 

Гатон просил остановиться, но его не слышали, а сил встать перед разошедшимся алхимиком не было.

От Идаша — спокойного и веселого — осталась тень под синим небом, контур, выведенный светом луны и звезд. Гатон открыл рот, чтобы позвать его, вернуть, но силуэт замерцал золотом, зарябил, и на настоящее наложилось полупрозрачное полотно давно минувшего. 

Детский крик. 

Кованые ворота, чернота металла которых переливалась в лучах полуденного солнца. Перед воротами — тонкая фигура женщины с покрытой головой. 

Ребенок на ее руках плакал. 

Колыбельная. 

Старая ястрицкая колыбельная о птицах на кроватке, о соколе, сумевшем успокоить плачущее дитя. 

"Ты будешь воином", — шепнула женщина. 

Ее губы дрогнули в скупой улыбке и колдовстве. 

И все исчезло, как исчезает любое видение, чья нить давно оборвалась. 

Гатон взмолился шепотом:

— Пожалуйста, Идаш… 

И Идаш замер. 

Гатон понял, что впервые вслух назвал его по имени, и, вероятно, этого не следовало делать, однако расстояние сокращалось, камни шуршали под ногами, перекатывались, не позволяя обрести надежную опору.

Идаш стоял, опустив руки и голову. В тишине было слышно стук капель — наверное, он разбил костяшки, наверное, обессилел, совершив столько трансформаций материи за раз. Но спина, на которую Гатон положил ладонь, была прямой, четкий излом профиля — спокойным, дыхание — выверенным, хоть и остаточно тяжелым. 

Собравшись с мыслями, Идаш спросил:

— Если ничего не трогать, экосистема нарушится?

Гатон мотнул головой. 

— Не думаю. Ты использовал только то, что и так здесь было, изменил форму, размер, но суммарное количество элементов и их массы то же. 

Слова давались легко, но звучали с лёгкой хрипотцой. Гатон устал. Идаш устал. А ночь не спешила разгораться рассветом. 

Идаш кивнул — заторможенно, и рассеянно. Поджал губы. 

— Извини, — сказал. — Извини, что тебе пришлось это видеть. 

— Все в порядке, — соврал Гатон. 

В ответ — резкий выдох, слабо напоминавший смешок. 

— Ни черта не в порядке. 

Правда. 

Справка: колыбельная, о которой идёт речь, "Ari im soxak"