Глава 9. Девочка

Факелы чадили вдоль дороги, и Идаш фыркал как еж, отмахиваясь от лезущего в лицо дыма. Деревня давно уже проснулась, раскачалась, вспыхнула гулом голосов и светом в окнах. 

Лето выдалось жарким, а прошедшие на днях дожди обернулись духотой и влажностью, от которой сливало потом. Идаш оттягивал ворот кафтана, распускал верхние завязки подкатывал рукава, но все без толку: промокшая ткань липла к коже и отказывалась отлипать. 

Каково чародею с его привычкой носить темное платье с искусно вышитыми узорами — очевидно, тяжелое и не слишком приспособленное под южную погоду — Идаш боялся представить, но вспоминал, что он умеет контролировать температуру тела, и успокаивался. 

Успокаивался, чтобы с новой силой заволноваться. 

Гатон падал в обморок, у него лопались сосуды, он плохо ел, много и беспокойно спал, уставал, казалось, едва поднявшись с кровати. 

Идаш вспоминал, что ему известно о чародеях, но все сводилось к короткой фразе: в слабом теле сильный дух — и это не делало ситуацию легче.

— Куда мы идем? — спросил Гатон, оправив длинные широкие рукава. 

— Увидишь, — вздохнул Идаш. — Работа для тебя. Я не справлюсь.

Фраза далась легко, хотя Идаш знал, что многие алхимики неспособны признать свою слабость. 

Не слабость. 

Он усмехнулся, подняв каблуком облако желтой пыли, хмыкнул. 

Когда каждая собака считает тебя всесильным, крайне неприятно растаптывать собственное достоинство в чужих глазах. 

Воины-колдуны, чья жизнь — сплошное служение стране, безупречные оружия, безжалостные и милосердные, жестокие и сострадающие. О них складывали легенды и песни, но сколько правды в сплетении строк. 

Если кто и близок к богам, то точно не алхимики, зубрящие формулы и сбивающие кулаки до крови, но чародеи, наследники монашеского строя.

Идаш окинул взглядом деревню: низенькие дома, ушедшие под землю, тени прохожих, ночное небо, раскатанное над головами, будто бархат, побитый молью. Все как обычно. Мирно, спокойно, однако в душе скреблось отвратительное чувство скорой беды — грозы в лимонно-жаркий день. 

Гатон казался здесь чужим — куском небес, пришитым к земле серебряными нитями, но стоило факелам подсветить контур точеного профиля, выбелить до платины выбившиеся из хвоста волоски, Идаш почувствовал: свой. 

Честно и четко.

Из дома по левую строну выскочила сухонькая женщина, застыла у калитки, присматриваясь. Идаш коротко махнул ей рукой, она кивнула, приветствуя, и прощебетала:

— Прошу сюда.

Юркнула в открытую дверь. 

Гатон замешкался, поднял черные глаза на Идаша, и Идаш на мгновение забыл, зачем он здесь. Вспомнив, шаркнул сапогом по земле и вошел в дом, едва не споткнувшись в пороге. 

Большая комната была заставлена свечами, чуть ниже зашторенного окна к стене прижался стол — резное темное дерево, покрытое тонкой скатеркой. За столом сидели мальчик, девочка и мужчина — хозяин дома и отец семейства с зелеными глазами, яркость которых не скрывал даже тусклый свет. 

Мужчина встал, коротко повел широкими плечами, склонил голову в знак приветствия, и Идаш отзеркалил его жест. Краем глаза заметил, как суетливо повторяет движение Гатон и как мелко подрагивают его тонкие пальцы. 

— Безмерно благодарен господам, что согласились прийти.

— Мы не могли иначе, — ответил Идаш, не кривя душой. Правда не могли: обязанность чародеев и алхимиков заключается не только в праздном пребывании под крылышками Орденов и школ. — Расскажите еще раз и подробно, что у вас за беда? В общих чертах я уже слышал.

Мужчина жестом отправил детей прочь, и они, не препираясь, юркнули во двор. Вторым жестом предложил гостям занять освободившиеся места, и пренебрегать его радушием никто не стал. 

Идаш отметил особенность южных домов, которую очень мало наблюдал в Ордене: отсутствие дверей. Есть входная с засовом, иногда бывают в спальнях детей и родителей, но чаще нет и их: комната от комнаты отделены стенами и тканью разной плотности, прикрепленной над проемами. 

В Ордене строили иначе. Казармы младших — большие помещения на десяток кроватей между деревянными ширмами, — были отрезаны от коридоров двустворчатыми дверьми. Старшие — те, в способностях к алхимии которых уже не сомневались, — жили по двое-трое в общих домах, где комнаты располагались по сторонам квадрата, служившего и гостиной, и столовой, и иногда кухней, если та не была на улице или на другом этаже, и пологами никто не обходился. А дослужившиеся или заработавшие на дома собственные, обустраивали их по образу и подобию тех, в каких провели много лет.

Идаш глянул в сторону проема, закрытого серой тканью: в комнате тускло горела свеча, качалась тонкая тень хозяйки дома. Тень исчезла, унеся за собой свет, и Идаш хотел прислушаться к звукам, однако не смог.

Мужчина заговорил, и голос его был густым и мягким, с ноткой тоскливой радости:

— Десять лет назад жена родила наследницу.

“Наверное, — подумал Идаш, — чародея сейчас удар хватит”. Еще бы: вопреки обычаям Севера, здесь пол ребенка давным-давно перестал играть роль. По старым южным поверьям каждая дочь — дорога к счастью, а каждый сын — дорога к славе, и потому одинаково радовались всем детям. Поверье потеряло силу, оставшись в только в памяти тех, кто специально его искал, но отголоски до сих пор делают Юг Югом: свободным, ярким, несокрушимым и гордым. 

Мужчина, собравшись с мыслями, продолжил:

— Дочка была здоровенькой и крикливой — обычный ребенок. Потом успокоилась. Стала тихой, задумчивой, вопросы странные задавала — мы сами с ними головы ломали, старосте рассказывали. Думали, подрастет, отправим в Тгерий учиться: может, алхимиком станет, а нет, так ученой какой-нибудь. Но…

Он замолчал. Грохнуло за стеной, Гатон вздрогнул, но ни Идаш, ни хозяин дома не шелохнулись. 

Идаш хотел ответить, что алхимиком девочка никогда бы не стала, но предпочел промолчать. В конце концов, нужно показать ее Гатону: Идаш не особенно на таком знается.

— Но потом она стала много плакать и кричать, билась оземь, царапала стены. Как-то она вырвала у себя клок волос и измазала лицо кровью. В другой раз погасила свечи и закричала от страха. Я слышал, что буйных девочек на Севере запирают в подвалах и избивают до полусмерти, — мужчина повел рукой, посмотрел на Гатона, и Идаш понял, для кого была сказана фраза, — но это же дитя. Глупое маленькое дитя. Она не ведает, что творит. 

Однако она едва не убила соседского мальчишку — и тогда отец сделал вторую дверь в доме, пристроил комнату из прочного камня, обил стены подушками и поселил там дочь, не придумав ничего другого. 

Девочку осматривали лекари, но разводили руками. 

Девочка то тихая, как мышь, то визжит, как свинья на бойне. 

Девочка то плачет, то смеется, но всегда узнает родных и изредка настолько все понимает, что отец и мать выводят ее во двор. 

— Напомните, сколько ей? — насторожился Гатон.

— Десять, господин чародей. 

— И давно она так?

— Лет пять.

Идаш поджал губы, коротко кивнул обернувшемуся Гатону, попросил хозяина показать девочку.

— Жена как раз уговаривает, — ответил. 

— Разрешите нескромный вопрос, — сказал Гатон. Дождавшись приглашающего жеста и набрав побольше воздуха в грудь, спросил: — У вас не было безумных в роду?

Наверное, Гатона прибили бы на Севере, раз так собирался с волей, но Идаш рядом с ним не напрягся — усмехнулся, даже не шевельнул пальцами — а мужчина не изменился в лице. Сказал коротко и прямо:

— Не было. 

Гатон мотнул головой, будто птица. По синему платью потянулись нити волос: хвост сдвинулся с места. Сказал, что нужно сначала осмотреть девочку, поговорить с ней, если получится: с чужих слов сложно составить истинную картину. 

Идаш согласился, однако прочитал во взгляде и жестах понимание происходящего. Даже он, алхимик, дошел своим умом: уж слишком по-книжному идеально складывалась история.

А тем временем из-за полога вышли женщина и девочка.

Девочка оказалась донельзя худой, с выцветшей зеленью глаз и клоками длинных волос. Мать, очевидно, пыталась вычесать колтуны: местами узлы расплетались в пушистые пряди. Взгляд загнанного зверя. Повадки дикой кошки. 

Слабая, хрупкая, вероятно, бледная. На губах сухая корка крови, по обе стороны от распухшей переносицы расползалась густая синева.

— Здравствуй, — проговорил Гатон, чей голос Идаш едва узнал. 

Чародей всегда был по-северному вежлив, всегда говорил спокойно и мягко, но сейчас в одно слово он смог вложить то, от чего Идаш напрягся, выпрямился по струнке и забыл, как можно ослушаться. 

“Чары”, — решил. Однако ни звона серебра, ни неизвестного запаха не почувствовал: только странная реакция тела, почти не подконтрольного магии.

— Дай мне руку, пожалуйста, — надлом к концу фразы сорвался на тихий хрип.

Девочка протянула руку.

И мир дрогнул. 

Идаш почти захлебнулся воздухом, но вовремя взял себя в руки, вскочил из-за стола и оттащил хозяев дома в другой конец комнаты. 

— Что за?... — прошелестела женщина. 

Идаш прервал ее коротким “все в порядке”, хотя не был уверен в собственных словах. 

Гатон дышал через силу, открывал глаза и закрывал снова, будто в них раз за разом сыпали соль, облизывал пересохшие губы и перебирал пальцами — между ними серебрились искры колдовства, трепещущего раненой птицей. 

Идаш не мгновение позволил себе засмотреться: змеи молнии бились у костяшек, опутывали кольцами фаланги, их бледная голубизна сменялась золотом и выцветала в белый. Гатон замер камнем, девочка сжимала его руку, но стояла выпрямившись,  будто в позвоночник впаяли железный штырь.

Дом, казалось, дрожал, вспыхивали и гасли свечи, сгущалась ночь и таяла, как таял днем снег в старостинском доме. С полки упала глиняная тарелка и, не долетев до пола, вернулась на место.

Гатон что-то безостановочно шептал. 

Идаш застыл в углу комнаты, понимая, что может только не дать родителям сорваться с места, хотя сам с трудом не бросился вперед, отцепить чародея от девочки.

И не понимал, чья жизнь волнует его больше.

Резкий, хриплый вдох.

Выдох.

И все замерло в тишине.

Гатон разлепил глаза, почти незаметно вытер рукавом выступившие слезы, прокашлялся.

— Полегчало? — спросил он у девочки.

Она кивнула, покрепче вцепившись в его руку. 

Гатон поднял рассеянный взгляд на женщину и мужчину, стоящих у стены с изумленным видом, на Идаша, только сейчас позволившего себе облегченно опустить плечи. И ладонь с рукояти меча.

— Могу вас поздравить и огорчить, — сказал Гатон, вернув голосу относительную твердость, — ваша дочь — чародейка. 

На долгие секунды повисла тишина — тяжелая, густая, звенящая. В ней легко увязали все выводы и вопросы, плавилась уверенность.

Мужчина, поведя челюстью, решился спросить:

— То есть моя жена мне изменила?

Гатон еще раз посмотрел на девочку, и Идаш попытался не рассмеяться в голос. Темные южные кудри обрамляли худое узкое личико с косыми линиями скул, полумесяцы густых бровей на высоком лбу, под длинным прямым носом — четко очерченные полные губы. Сплошные сходства с отцом: одни глаза чего стоят.

Гатон хмыкнул.

— Если и изменяла, господин, то ваш соперник чересчур походил на вас.

Вероятно Севере его сочли бы сволочью и выставили вон, но Юг — это Юг: искристый смех, шутки на все темы, игривый настрой, женщины, которые не боятся беспочвенных обвинений, и мужчины, которые не спешат обвинения раздавать.

Мужчина нервно выдохнул, женщина села на стоящую у стены лавку так, будто ноги перестали ее слушаться. Хорошо, что в обморок не упала: одного умирающего Идашу на сегодня хватило.

— Я бы посоветовал поскорее отдать ее в какую-нибудь школу. — Спохватившись,  поспешно уточнил у Идаша: — У вас же есть чародейские школы?

Идаш кивнул. 

Дальше: обмен любезностями и советы, платок с провиантом, от которого Гатон хотел отказаться, но Идаш шикнул, напомнив о южных нравах. 

Как они вышли в прохладу ночи, Идаш не помнил, но помнил невиданную ранее бодрость в шаге Гатона, резкость его жестов.

— А ты, я смотрю, ни капли не устал. 

Гатон пожал плечами.

— Не отказал себе в небольшой плате.

Вопрос повис в воздухе, смешался  с редеющим чадом. Идаш смертельно устал от новостей, от девчонок-колдуний, от пыльных дорог. Наставник не говорил, что дело затянется на несколько недель, но и что будет быстрым, не говорил тоже. 

Покоя не давала слабость Гатона, и Идаш злился на то, как мало о чародее с Севера им известно. Что он способен свалить несколько алхимиков мелких школ — сомнительное достижение, однако все же достижение против обмороков Гатона. 

— Поясни, — запоздало подал голос Идаш. 

Гатон поджал губы, подбирая слова, прочистил горло и заговорил, когда они миновали последний дом:

— Девочка — южанка и магия у нее тоже южная. Мне не хватало тяжести и жара, присущих вашим чародеям, а в девочке и того и другого хоть отбавляй. Вот я и отбавил. 

Шутку Идаш встретил смешком. Скосил взгляд на Гатона, легко плывущего над трещинами сухой земли, улыбнулся непонятно чему. Вероятно, чужой осанке, гладкому, заново собранному хвосту черных волос, прямой носа, медленно сливающейся с темнотой. 

— Я дал ей свой контроль, — продолжил Гатон. — Вернее, упорядочил хаос, структурировал имеющиеся знания, поставил печать на некоторые способности — она спадет через время — наладил процессы в теле. У нее — и у ее родителей, разумеется, — примерно неделя, чтобы отдать ее в школу, где все это будут делать другие. 

Для Идаша его слова звучали полнейшей бессмыслицей, чем-то одновременно сложным и невозможным, однако вслух он сказал:

— Надеюсь, у них все будет в порядке.

Он сам поразился реакции — ее отсутствию, если быть точнее. Идаш устал: походы выматывали всех, особенно тех, кто давно не появлялся на пороге дома, к которому очень привязан. Алхимики умеют — и должны — путешествовать, но бесконечные дороги свиваются то ли ядовитыми змеями вокруг тела, то ли веревкой на шее. 

Он чувствовал тяжесть ответственности и не допускал мыслей о поражении: в конце концов Идаш — один из лучших алхимиков Ордена, безупречный мечник, любимый ученик Акарат Кетиши, названый сын, будущий советник будущей главы, его хвалили за любознательность и изобретательность, ему читали основы тактики и учили принимать быстрые, но единственно верные решения. 

Идаш вбивал в голову очевидные истины, чтобы другая очевидная истина смазалась на их фоне, но, вопреки ожиданиям, проступала ярче: сильный алхимик победит слабого чародея, но проиграет сильному. А Гатон рядом все больше походил на обузу, чем на помощь, однако…

— Как считаешь, у нас есть шансы, против твоего дружка?

Идаш спросил смеха ради, но прозвучало не смешно. Гатон отрезал:

— Он мне не дружок.

Быстро, лаконично, с нотками затаенной злобы.

Гатон тоже думал наперед, просчитывал варианты, но он, в отличие от Идаша, стратег, каких поискать. Он умело хватал возможности, не упускал шансы, способные стать деталями плана, и если Идаш смотрел на два шага вперед, то Гатон видел двадцать два. 

Идаш сильнее, проворнее, выносливее, его тело с чудовищной регенерацией, а сам он хороший лекарь.

Гатон умнее, хитрее и знал, чего ожидать от северного чародея.

Идаш запихивал назойливые вопросы подальше, но перед сном — или в момент всплеска усталости — они поднимались на поверхность.

Сэинэ Гатон — чародей с Севера, тогда почему он на стороне южного алхимика? Точно ли он тот, кем себя назвал? Насколько Идашу можно ему доверять? Можно ли доверять вообще? Не он ли тот, кого Идаш и его друзья искали?

— По поводу шансов… — Гатон поджал губы, выдохнул свистяще. — Не могу сказать с уверенностью. Я не знаю силу алхимиков его окружения, однако могу предположить, что ты справишься. 

Идаш хмыкнул: приятно слышать. Он вообще падкий на лесть, и Кетиша говорла, что однажды это может вывернуться боком. Пока не вывернулось. 

— Что до меня, то теперь мои шансы возросли. 

— А ты настроен побеждать, — смешок, больше похожий на рваный выдох.

Гатон плавно склонил голову, будто в приветствии и согласии — согласии неуверенном, неполном, скупом.

— Выжить, — поправил. — А там как пойдет.