К чему приводят суеверия

Гейрт брел уже очень и очень долго. Устал. Страшно хотелось отдохнуть. Мешок оттягивал руки — ведь он был наполнен почти под завязку, но Гейрту необходимо было все-таки закончить начатое.

Он поднялся на вершину холма, с которого очень хорошо просматривалась небольшая заснеженная деревня. Во многих окнах горел свет, его сегодня явно не ждали, еще рано. Но несмотря на это, алтари были уже хорошо видны на фоне совершенно белой пустыни, снег покрывал все пространство, на сколько хватало глаз.

Это был последний год, который он работал коллектором. Больше он не будет этим заниматься, надоело. Надо было расти дальше, ведь невозможно промышлять за счет этих недалеких людишек всю свою жизнь. Подрастало молодое поколение, а старикам нужно было уходить на покой.

Конечно, Гейрт лукавил. Не так уж много ему было лет, и тело еще совсем не подводило его. Он молодой и сильный воин, а то, что подрабатывал подобным ремеслом... Ну, кому-то надо было это делать? Молодежь сейчас пошла совсем безбашенная, такое творила, о чем подумать страшно. Так что лучше пусть пока «старики» выходят на промысел.

Гейрт почти поравнялся с домом на окраине, когда дверь лачуги приоткрылась, и на пороге показался мужик в ватнике, от которого мужчина еле успел спрятаться. Маскировка, конечно, его не выдаст, но поберечься надо было на всякий случай. Очень уж не хотелось в очередной раз заметать за собой следы, вымораживая всю семью. Это забава для малолеток, они сначала напугают людей до полусмерти, а потом оставляют только замерзшие в лед тела. Конечно, это эффективнее, и больше получается продукта, но головой тоже думать надо! Лучше каждый год понемногу собирать товара, чем много, но за один раз.

— Что-то сегодня особенно как-то холодно, — проворчал мужик, вышедший на крыльцо. — Мороз такой, что пробирает до костей! Жена! Подбрось-ка в печку дровишек, как бы вообще не околеть!

Во дворе стояла елка, покрытая отвратительными внутренностями, замерзшими на морозе, которые тоненько позвякивали на ветру.

«Вот дебилы — кто-то когда-то сказал им, что это как-то может помочь от злых духов... Твою мать!

Теперь вот приходится каждый раз на такое натыкаться.

Не знаю, как от злых духов, но видеть такое неприятно и хочется поскорее уйти. Может, это и правда помогает? Хорошо хоть холодно, и эта красота вся не воняет. А ведь некоторые умудряются и дома это у себя развесить... Идиоты!» — думал Гейрт, доставая прибор и направляя его на светлые окна домов. Он включил преобразователь, и едва заметное сиреневое свечение окружило крупную фигуру мужчины.

«М-да, в этом доме мало что есть, надо в других посмотреть».

Но обход всей деревни ничего не дал. Это плохо. Мараться и в этот раз не хотелось совсем. А ведь все начиналось так хорошо. Гейрт не очень-то любил прибегать к крайним мерам, делал это только в случаях, если вдруг его заметили или когда был совсем на мели, но... Мужчина был не очень-то в восторге от убийства людей, оставлять после себя лишь замерзшие трупы — это было как напоминание, что все было зря: рождение, жизнь, воспитание детей, — ничего это не нужно, а итог — ледяные трупы на полу дома... Он всегда это знал, но раньше ему было на это плевать. И только недавно он вдруг понял, что не хочет больше этого. Ведь продукт можно добыть и по-другому, а значит, нет смысла убивать столько людей, тем более это не выгодно. И никакого удовольствия он не получал больше от своей работы, это у молодежи было все по-другому, они оголтело вымораживали целые деревни, однако в компании Гейрта считалось ювелирной работой собрать онгхус без человеческих жертв.

«Ладно, значит, оставим это место, зря только время потратил».

Ужасно злясь на себя за то, что не поехал домой сразу, а решил завернуть в эту богом забытую деревушку: ведь ясно было с самого начала, что неоткуда тут взяться никакому онгхусу, он упаковывал прибор, изредка бросая взгляд на малоаппетитные кишки на деревьях. Это неожиданно натолкнуло его на одну мысль, и Гейрт решил проверить окрестности. Он слышал, что некоторые люди совершают жестокий ритуал, который, как и развешивание на елках внутренностей, вроде был способен задобрить «злых духов». Сам он еще не видел этого, но слышал о таком, и ему стало интересно. Люди тут явно понимали, что их равнодушие и глухота к чужому горю не делают их лучше, а потому могли провести что-то подобное.

В низине, в самом конце деревни, он увидел столб. Сначала он никак глазам не мог поверить, неужели правда они дошли до жизни такой, но чем ближе подходил, тем яснее до него доходило — точно. Повесили девицу, и она, кстати... если верить приборам, все еще была жива. Да твою мать, придурки недалекие!

Подойдя поближе и присмотревшись, Гейрт опять чертыхнулся. Они совсем ополоумели! Судя по виднеющимся тонким ручкам, худым плечам и острым коленкам — это ведь совсем еще ребенок. Досадливо сплюнув, он полез отвязывать девушку, ругаясь и недоумевая, хотя на самом деле, ведь эффективно было! Во всяком случае в качестве отвлекающего маневра действовало безотказно. Теперь нужно было думать, что делать с этой девкой: отпустить он ее не мог и оставить так тоже, потому что умрет девчонка ни за понюшку табака... Да и продукта она не выделит столько, чтобы это было оправдано.

Так ничего дельного и не придумав, Гейрт попытался отвязать девицу, но абсолютно промерзшая насквозь веревка не хотела поддаваться. Промучившись и осознав, что он только время теряет, Гейрт спрыгнул и просто-напросто выстрелил из слеттера по веревкам, поймав упавшее ему прямо в руки холодное тело. Он ошибся: вообще-то, девушка была не таким уж ребенком, как ему показалось сначала. На вид ей было лет семнадцать-восемнадцать, и была она уже почти отъехавшая на тот свет, вся синяя.

Черт! Теперь придется еще и с ней возиться, угораздило же сюда зайти! Но посмотреть своими глазами, до чего может дойти людская глупость, он должен был, потому что одно дело слышать это от кого-то и другое дело самому удостовериться... Неожиданно девица открыла глаза и уставилась на него ярко-голубыми радужками.

— Ты кто? — тихонько спросила она.

— Добрый дедушка Мороз! — процедил он, понимая, что теперь точно не сможет просто так уйти. Или ему придется взять ее с собой, или... надо будет мутить всю процедуру изъятия онгхуса прямо тут... Да твою мать!

Кажется, со стороны деревни стали раздаваться какие-то звуки и мельтешение. Надо было сваливать, срочно, их заметили. Точнее, заметили, что девка упала и повисла в воздухе, так как он-то для остальных был невидим. Расправив полы плаща и накрывая им девицу, Гейрт предпочел благополучно переместиться отсюда подальше.

***

За несколько часов до описанных выше событий

— Давай, выходь, хватит слезы лить спорожне, иначе за космы поволоку, так и знай. Хоть какой-то прок от тебя будет! — сварливо бормотала тетка Агрона, кутаясь в теплый тулуп, и, повязав под подбородок пуховый платок, отвернулась, пряча блеклые, злые глаза, на которые против воли наворачивались слезы. И казалось, сейчас ее прорвет наконец, и она расплачется, горько и по-бабьи. Но ничего такого не случилось.

Ей, может быть, и жалко племянницу, все же кровиночка, доставшаяся после умершего брата как-никак, да только толку от нее никакого не водилось, кроме того же доброго дома, перешедшего Агроне по наследству вместе с непутевой докукой. И растила она ее как свою, выделив небольшой темный чулан возле печки, а много ли девке надо — тепло и ладно. Не на сеновал же погнала! Своя-то хата давно погнила без почина, а тут прямо хоромы. А что ж еще нужно, чтобы прожить счастливую старость?

А докукой Кинни была всегда, сколько Агрона помнила.

«Ни воды из колодца не принесет, не разлив, ни дров не нарубит, не уронив топора. Тяжелый он ей, видите ли, тьфу... А кто, тетка рубить должна, что ли? Мужика-то в доме нет, сгинул давно, угорев в бане по пьяни. Ничего-то Кинни сделать ладно не может, пока не прикрикнешь. А как подросла — так глаз за ней да глаз нужон, а тетке это в обузу. А не приглядишь, так набедокурит сполна. Вон, по осени хорошую овцу выпустила ночью из хлева, отворив двери, та и сбегла куда-то в леса.

А сколько шерсти можно было состричь, и на продажу, и в хозяйстве бы пригодилось, да и мяса к праздникам было бы вдоволь! Сколько она, Аргона, за этой животинкой ходила, почитай, как дочь родную лелеяла! А эта чудная теперича всех ягнят попрятала в подполе, мало того, что зимнее ягнение доставило немало хлопот, так теперь еще и эта дура учудила, чтобы жители не забили баранчиков да ярочек на праздник. Вот и озлобила на себя всю деревню. Ой, непутевая. И так во всем. То слезы льет над курицей, ощипывая, да и не ест ее потом. То каши пустой наварит, приговаривая, что и без мяса неплохо вышло. Да где ж это видано, животину жалеть?»

И вроде ничего, терпеть Агроне было можно, ведь племянница исполнительна, всегда старалась угодить тетке. Да и со скотиной она управлялась неплохо, и сена им как надо задаст, и подчистит все, и полы наметет до блеска. И вечерами не бегает по танцулькам, сидит себе в своем углу, да кота по лоснящимся бокам наглаживает.

«Но кровь у нее дурная, не наша она, не деревенская».

Уж как бы брат ни уворачивался да не молчал, а цепкий бабий глаз определил доподлинно: не его это дочь. Не похожая она на деревенских: рыжая да угловатая вся какая-то. Тощая, а таких у Агроны в роду не было. И душа бабы не лежала к ней.

«Нагуляла, наверное, жена брата дочурку. А он, дурень такой, растил чужую бастардку, учил уму-разуму, в лес с собой водил, пока егерем служил. Любил дуреху. Да померз ночью в одну страшную зиму, вместе с женой, оставив девчонку на старшую сестру».

В деревне Кинни сторонились, считали чудноватой. Уж вроде и подросла — да все дите-дитем, замуж пора бы спроваживать, да шарахались от нее женихи. Тетка и надежду уже потеряла пристроить племянницу, да, закусив удила, поднатужилась, подобрала ей мужика согласного, что жил на окраине деревни. Печка-то в избе худая стала, переложить бы надо было, зима на носу лютая, померзли бы, а Виллем был мастером на все руки. Да и не пил почти. «Ну, что еще для счастья надо? Но нет, заартачилась, не пошла. Не люб он мне, сказала. Тьфу, непутевая, не люб... А зимой с худой печкой не проживешь. Охо-хоюшки».

Зиму вообще пережить в этих дальних краях было трудно. Все знали, что к праздникам придет злой дух — Мороз. Явится за душами жителей и выморозит до инея несколько хат. И не помогут ни потрошеные животные, ни обереги, навешанные на ели, ни священные статуи. Молва донесла, что задобрить визитера сможет только юная девственница, принесенная в жертву Морозу.

Обезумевшие от страха жители, напитанные сказками местного знатока, ничего не придумали умнее, как отдать злому духу непутевую Кинни, ведь своих дочерей им было жалко, а Агрона явно тяготилась воспитанием девушки. Местные уж и печку ей сладили — зиму она переживала припеваючи...

Агрона покачала головой и, быстро глянув на священного идола в углу, затушила свечку. Изба погрузилась во тьму. Всё решено. Обратной дороги не было. За маленьким окошком под ситцевыми занавесочками заходилась метель, швыряя в стекло крупные пригоршни снега.

— Ну, выходь, кому сказала! Вон и собрались ужо все, одну тебя ждут. Негоже людям праздник портить! Ну! — прикрикнула тетка на отчаянно трясущуюся племянницу, непослушными руками накидывающую на голое тело тулуп.

— За что же ты, тетушка? Разве я плохого тебе делала? — тихонечко шептала Кинни, чувствуя, как сердечко в груди гулко перестукивало от ужаса. Ее с самого утра заперли на большой замок в избе, чтобы не удумала сбежать. Да и куда ей было бежать, вокруг только дремучие леса, полностью засыпанные сугробами.

— Нечего было ягнят прятать, сама виновата, а теперя что... — сплюнула тетка, украдкой смахивая слезу. Что ни говори, а жалко ей было эту бедокурку, привыкла она к ней, да делать нечего, погубит злой дух всю деревню, если не получит откуп. Да и изба достанется Агроне полностью, вместе с хозяйством, поди плохо.

— Да разве ж можно так? Не отдавай меня им, тетя, пожалуйста. Не губи! — утирая слезы маленькой ладошкой, взмолилась девушка, бросаясь в ноги Агроне.

— Много ты понимаешь, авось и не заберет тебя злобный Мороз, ступай.

Бормоча, тетка ухватила ее за рукав, вытолкав за дверь, прекрасно понимая, что если и не заберет девчонку дух и не замерзнет она чудом насмерть до рассвета, то кто-нибудь из жителей закончит начатое. Если жители наметили жертву, то она должна быть принесена. Никуда не денешься от этого.

Столпившийся возле покосившейся околицы люд стыдливо прятал глаза, кто-то, наоборот, в запале кидался гневными речами. Никто и не подумал вступиться за Кинни, когда подталкиваемая в ссутулившуюся от отчаяния спину девушка, шла по плохо расчищенной дорожке до края деревни, разметывая снег полами длинного тулупа. Большие голубые глаза наливались новым приступом слез и, не отрываясь, смотрели на высившийся столб, приготовленный для нее, на котором сидела нахохлившаяся черная ворона, испуганно встрепетнувшаяся при появлении людей.

Кинни всегда удивлялась жестокости жителям деревни.

«Ну скажите, зачем нужно убивать несколько голов скотины, когда для пропитания достаточно и одного ягненка? Или к чему развешивать жуткие внутренности зверски забитых животных на ветках ели? Но и подумать не могла, что рассерженные люди пойдут на такое, чтобы раздетую повесить на столбе, на морозе. И не жалко им ведь...»

Ей было страшно, страшно так, что она каменела изнутри и хотела что-то сказать собравшейся деревне, до только голос пропал, а в горле скрутился колючий ком, не дающий дышать. И все что ей оставалось — это беспомощно смотреть совершенно мокрыми глазами, на которых влага немедленно превращалась в иней, по-детски наивно растерянно хлопая ресницами, всматриваясь в лица людей, молча прося пощады и дивясь их безучастности к ней. К живому человеку. Да где уж там, ополоумевший люд, галдя наперебой себе под носы самые разные проклятья, сорвал с девушки старый тулуп, оставшийся еще от отца, да ухватив за тоненькие, с прозрачной кожей руки, стал вязать ее, крупно дрожащую от холода и страха, к столбу.

Жесткое волокно больно царапало лодыжки и запястья, но веревка была грубо сготовлена, да еще и промерзла вся, что мешало крепко затянуть петлю, вызывая у людей еще больше гнева. «Откуда же в них столько злобы и жестокости», — только и трепыхалось в замершем сердце девушки, старавшейся чудовищным усилием воли сдержать рыдания и не отрываясь смотрящую сквозь снежную пелену в небо. Кинни не кричала, не молила обезумевших людей, молчала, только посиневшие губы нашептывали что-то безмолвно, о чем-то просили про себя. Всё равно никто не поможет. Но разве у нее был выбор? Ей его не предоставили. Она не сможет вырваться.

— И так нормально, — крикнул кто-то из запыхавшихся мужчин, уставших возиться с веревкой, и отвел глаза, чтобы не видеть перепуганного и белого как мел лица девушки. Всем хотелось срочно оказаться в теплых домах и забыться, более никогда не вспоминать о том, что же они наделали, в глубине души боясь, что по делам их придет еще наказание. — Лучше бы старцу Морозу забрать тебя, потому что, если не придется ему жертва... не завидуем мы тебе. Пойдем по хатам, поколе сами не околели.

Внутри все жгло от боли и непонимания. У Кинни в глазах расплывались большие черные пятна, паника плескалась в ней, грохоча боем крови в ушах. Вся она сотрясалась в диком ознобе, морозный воздух с трудом проникал в легкие и его отчаянно не хватало, а кусачий мороз иголочками пронзал голое тело, выстужая из нее жизнь, покрывая ледяными мурашками и подбираясь все ближе к сердцу. Только вокруг деревеньки стонала разошедшаяся метель. Сколько она так провисела, Кинни и не знала, медленно замерзая и задыхаясь. Ей уже казалось, что вьюга стала болезненно горячей, а сердцебиение почти остановилось, как вдруг почувствовала, что ее тело летит вниз.

Сперва она обрадовалась, что люди одумались и вернулись за ней. Да, кто-то пришел за ней, несомненно, тело ощутило мягкость ткани, к которой девушка была прижата. Тяжелая от холода и переживаний голова совсем не держалась на шее, и хотелось ее куда-нибудь склонить, мороз успел пробрать девушку до самых костей, но как только ледяной воздух стал без перебоев поступать в легкие, она отдышалась, стараясь унять сильно заколотившееся в груди сердце. И тут ее побелевшие от снега ресницы дрогнули, девушка распахнула свои глаза, с удивлением глядя на незнакомое лицо мужчины, с хмуро сведенными от раздражения бровями.

— Ты кто? — тихонько поинтересовалась сжавшаяся в комочек Кинни, боясь пошевелить совершенно околевшими конечностями, ощущая, что от человека исходило тепло, как от жарко натопленной печки.

— Добрый дедушка Мороз! — процедил мужчина, и Кинни поняла, что он не в восторге от всей той ситуации. Однако в следующий момент что-то мягкое и теплое окутало ее.

От новизны ощущений и страха за свою жизнь, все, что сейчас происходило, выглядело для Кинни волшебным сном. Поняла только одно: она спасена, но совершенно не представляла, что ожидает ее дальше. Перемещения она не почувствовала, только осознала, что мужчина, что снял ее со столба, куда-то пошел, и Кинни ясно слышала, как мороз уютно хрустит у него под ногами.