Глава 28

В истории ужасных праздников этот занимает место худшего. Хуже, чем День независимости, когда дедушка пошёл смотреть фейерверк в килте и уговаривал нас спеть «Цветок Шотландии» вместо «Америка прекрасна». Хуже, чем Хэллоуин, когда Труди Шерман и я пришли в школу в костюме Глинды, и она объявила всем, что её наряд лучше, потому что у меня через юбку просвечиваются фиолетовые «понедельничные» трусики, и ЭТО БЫЛА ЧИСТАЯ ПРАВДА.Я не разговариваю с Ребеккой. Она звонит каждый день, но я не беру трубку. Всё кончено. Рождественский подарок, что я ей купила: крошечный пакетик, обёрнутый в красно-белую полосатую бумагу — валяется на дне чемодана. Это модель Пон-Нёф, старейшего моста в Париже. Он входил в набор железной дороги, и из-за моих скудных языковых навыков Мурмаер битых пятнадцать минут убеждал владельца магазина продать мне только мост.Надеюсь покупку можно вернуть.Один раз я сходила в Ройал Мидтаун 14, и хоть мне удалось повидаться с Геркулесом; там был Алекс. Он ляпнул: «Привет, Лив. Почему ты игноришь Бекки?» — и мне пришлось бежать в туалет. Одна из новеньких пошла за мной и сказала, что по её мнению, Алекс — бесчувственный чмошный мудила, и я не должна на него залипать. Это было мило, но не очень помогло.Позже Геркулес и я смотрели новейшее дрянное кино про Рождество и высмеяли одинаковые праздничные свитера актёров. Он рассказал мне о таинственном пакете с ростбифом, который нашёл в шестом зале, и что он наслаждается моим веб-сайтом. Он думает, что мои обзоры стали лучше. По крайней мере это было мило.И мило, что мой папа уехал. Он продолжал выпрашивать меня о французских памятниках и делать эти раздражающие звонки своему редактору. Мы все вздохнули с облегчением, когда увидели, что он пакует чемоданы. Единственным ярким пятном был Мурмаер. Мы говорим каждый день — звонки, электронные письма, смски. От моего внимания не ускользнуло, что когда я рассталась с Алексом, наше общение закончилось неудачей, но теперь, когда я не вижу Мурмаера каждый день, мы говорим ещё больше.И мне становится хуже из-за Алекса. Если бы мы были хорошими друзьями, то поддерживали связь. Глупо было думать, что у нас есть шанс построить отношения. Не могу поверить, что из всех людей именно Мэтт указал мне, что я вела себя как трусиха. И, честно, теперь, когда у меня есть время всё осмыслить, Алекс не кажется мне потерейМне больно от мысли о нём только из-за Ребекки. Как она могла сохранить ихотношения втайне от меня? Её предательство бесконечно болезненнее.У меня нет планов на Новый год, так что я остаюсь дома с Джонни. Мама пошла проветриться с коллегами по работе. Я заказываю пиццу с сыром и смотрю с братишкой «Скрытую угрозу». Так сильно мне хочется доказать брату, что люблю его, — я выдержу Джа-Джа чёртова Бинкса. Позже брат достаёт игрушечные фигурки, пока мы следим за обратным отсчётом на Таймс-сквер по телевизору. Пкшу! Пкшу! Хан Соло подстреливает моего штурмовика, прежде чем тот успевает спрятаться за диванной подушкой.— Хорошо, что я надела защиту от лазера, — говорю я, идя вперёд.— Защиты от лазера не существует! Ты МЕРТВА! — Хан пробегает по спинкедивана. — ЙЕ-Е-Е-Е-Е!Я беру королеву Амидалу.— Хан, ты в опасности! Найди другой путь! У штурмовика защита от лазера.— Ли-в-и-и-и, остановись! Пкшу, пкшу!— Отлично, — говорит Амидала. — Предоставь женщине сделать всю мужскуюработу.Она врезается лбом в голову штурмовика.— ГХ-ХН-НО-О-О-О!Тот падает с дивана.Хан прыгает на ковёр и начинает снова стрелять.Я достаю молодого Оби-Вана.— O-o-o, Амидала. Ты вся сияешь. Поцелуй, поцелуй, поцелуй.— Нет! — Джонни вырывает Оби-Вана у меня из рук. — Никаких поцелуев.Достаю другую фигурку из игрушечной коробки Джонни. Песчаный человек, который ему, должно быть, купила Ребекка. Просто отлично.— O-o-o, Амидала. Поцелуй, поцелуй, поцелуй.— Песчаные люди не целуются! Они НАПАДАЮТ! РАР-Р-Р-Р-Р!Он выхватывает и эту игрушку, но затем останавливается и рассматривает егопупыристую головку.— Почему ты больше не дружишь с Бекки? — внезапно спрашивает он. — Она тебя обидела?Вопрос застает меня врасплох.— Да, Джон. Она поступила со мной не очень хорошо.— Значит, она не будет больше за мной присматривать?— Нет, уверена, что будет. Ты ей нравишься.— Не люблю Бекки.— Джон!— Она тебя обидела. Ты всё время плачешь. — Он бросает песчаного человека на дно коробки. — Ты отдашь мне свой подарок?Я улыбаюсь. Достаю свой рюкзак и хочу передать игрушку, но что-то меня терзает.Ох.— Отдам только при одном условии. Веди себя хорошо с Ребеккой. Мама может попросить посидеть с тобой только Бриджет и дедушку. А дедушка слишком стар для этого. — Я показываю на груду бракованных фигурок.— Хорошо,— застенчиво отвечает братик.Отдаю ему коробку, и он прижимает её к груди.— Спасибо.На кухни звонит телефон. Должно быть, мама. Джонни встаёт взять трубку, а я покаищу нового парня для Амидалы.— Я вас не понимаю, — раздаётся голос брата. — Пожалуйста, говорите на английском.— Джон? Кто это? Просто повесь трубку.Ага! Люк Скайуокер! Безрукий, но сойдёт. Амидала и Люк целуются. Постойте.Она ведь его мать? Отбрасываю Люка, как будто он лично оскорбил меня и снова роюсь в коробке.— У тебя странный голос. Да, она здесь.— Джон?— Так ты её ПАРЕНЬ?Мой брат маниакально смеётся.Бросаюсь на кухню и выхватываю телефон. — Алло? Мурмаер?На другом конце провода смеются. Джонни высовывает язык, и я упираю руку ему в голову.— НЕ ЛЕЗЬ.— Что, прости? — спрашивают по телефону.— Я говорила с Джоном. Это ты?— Да, это я.— Откуда у тебя этот номер?— Ну, видишь, есть такая книга. В ней белые страницы. А на этих страницахномера телефонов. А ещё есть онлайн.— Это твой па-а-а-рень?! — кричит Джонни прямо в трубку.Я снова его отодвигаю.— Он мой друг. Иди посмотри телевизор.— Что с твоим мобильным? — интересуется Мурмаер. — Забыла зарядить?— Неужели?! Это так на меня не похоже.— Знаю, я удививлся, когда меня перенаправили на голосовую почту. Но я рад, чтодостал твой номер. На всякий случай. Дополнительное усилие с его стороны, чтобы позвонить мне, делает меня счастливой.— Чем занимаешься? Я думала, ты поехал праздновать.— Не-а. Маме нехорошо, и я остался дома. Она спит, так что, наверное, буду праздновать Новый год в одиночку.Его маму выписали из больницы несколько дней назад. Борьба идет с переменнымуспехом.— Что насчёт Кэтрин? — машинально спрашиваю я.— Я, эм... говорил с ней раньше. В конце концов, это Новый год в Париже. Она вернулась на следующий день после Рождества, — добавляет он.Я представляю, как они дышат в телефонную трубку, словно влюблённые ёжики.Моё сердце ухает вниз.— Она ушла на вечеринку, — угрюмо отвечает он.— Прости, что стала вторым твоим выбором.— Не глупи. Третий выбор. Спящая мама, забыла?Он снова смеётся.— Спасибо. Ну, возможно мне стоит повесить трубку, пока мой первый вариант не заснёт.Я проверяю Джонни, который затих в соседней комнате.— Чепуха, я только что позвонил. Но как твой брат? Он был таким милым, хоть и не понял.— У тебя смешной акцент.Я улыбаюсь. Люблю его голос.— Говори за себя, Атланта. Я слышал, как проскальзывал южный акцент...— Нет!— Да! Несколько раз на этой неделе.Фыркаю, но моя улыбка становится шире. Я разговаривала с Авани несколькораз во время семестра, но с ней никогда не было так весело, как с Мурмаером. Иду с телефоном в гостиную, где свернулся Джонни с моим песчаным человеком. Мы вместе смотрим на обратный отсчёт. У нас с Мурмаером разница в три часа, но нам всё равно. Как только пробивает полночь, мы дуем в воображаемые рожки и бросаем воображаемое конфетти.И три часа спустя, когда пробивает полночь у него, мы празднуем снова.И впервые с тех пор как я вернулась домой, я абсолютно счастлива. Это странно. Родимый дом. Как я могла так желать вернуться домой, только чтобы приехать и понять, что он исчез. Быть здесь, в моём реальном доме, и обнаружить, что дом теперь в другом месте.Но это как-то неправильно.Я скучаю по Парижу, но это не дом. Скорее... мне не хватает другого. Этой теплоты по телефону. Возможно ли, что в действительности дом — это человек, а не место? Раньше домом для меня была Ребекка. Может, Мурмаер занял её место.Пока я обдумываю это, наши голоса устают, и мы замолкаем. Мы просто составляем компанию друг другу. Моё дыхание. Его дыхание. Моё дыхание. Его дыхание.Может, я никогда не признаюсь ему, но это правда. Это дом. Мы двое.