Глава 8.

— Надеюсь, ты не забываешь носить берет, — приветствует меня Алекс.Я уже смеюсь. Он позвонил! Алекс позвонил!— Ещё нет. — Я мерею шагами свою комнатушку. — Если хочешь, я и тебе привезу. Вышьешь инициалы и будешь носить вместо бейджа.— Введу берет в моду, — с усмешкой в голосе произносит он.— Берет никто не может ввести в моду. Даже ты.Мурмаер всё ещё лежит на моей кровати. Он подпер голову рукой, чтобы наблюдать за мной. Я улыбаюсь и указываю на картинку в ноутбуке. «Алекс» беззвучно произношу я.Мурмаер качает головой.«Бакенбарды»Ах, он беззвучно шепчет мне в ответ.— Вчера приходила твоя сестра. — Алекс всегда говорит о Бекки как о моей сестре. Мы одного роста и стройного телосложения, и волосы у нас длинные, прямые как палки, только Бекки блондинка, а я русая. И так как мы всегда вместе, то одинаково говорим. Хотя Бекки использует слова подлиннее. И ее ладони огрубели от игры на барабанах. И у меня щелочка между зубами, а у нее скобы. Другими словами, она похожа на меня, но симпатичнее, умнее и талантливее.— Я не знал, что она барабанщица, — удивляется Алекс. — А она хороша?— Лучшая в своем деле.— Ты так говоришь, потому что она твоя подруга, или она действительно ничего?— Она лучшая, — повторяю я и краем глаза отмечаю, что Мурмаер разглядывает часы на комоде.— Мой барабанщик оставил судно. Думаешь, она заинтересуется?Прошлым летом Алекс создал панк-группу «Ужасы по дешевке». С тех пор коллектив пережил большую текучку и ссоры из-за песен, вот только настоящих выступлений не перепадало. А плохо. Уверена, Алекс хорош с гитарой в руках.— Честно, — отвечаю я. — Думаю, она согласится. Придурочный учитель по музыке не назначил её лидером секции, и ей нужно выпустить накопившейся пар. — Я диктую номер. Алекс повторяет его, а Мурмаер указывает на воображаемые наручные часы. Сейчас только девять, так что я не понимаю, чего он так спешит. Даже я знаю, что в такое время вечер в Париже только начинается.Он громко откашливается.— Эй, прости. Мне нужно идти, — говорю я.— Ты не одна?— М-м-м, да. С другом. Мы сегодня вместе гуляем.Ту-дум.— С другом?— Он просто друг. — Я поворачиваюсь спиной к Мурмаеру. — У него есть девушка.Я зажмуриваюсь. Надо ли было это говорить?— Значит, ты не забыла о нас? Я имею в виду... — Он осекается. — Нас, здесь, в Атланте? Ты не променяла нас на какого-то француза и вернешься?Мое сердце поет от радости.— Конечно, нет. Я вернусь на Рождество.— Хорошо. Хорошо, Оливия Ли . Так или иначе, меня ждет работа. Кажется, Геркулес злится, что я не закрыл дверь. Чао.— Вообще то, — говорю я. — Оревуар.— Неважно. — Он смеется, и мы вешаем трубку.Мурмаер встает с кровати.— Ревнивый бойфренд?— Я же говорила. Он мне не бойфренд.— Но он тебе нравится.Я краснею.— Признаю... да.Лицо Мурмаера непроницаемо. Возможно, он раздражен. Он кивает на дверь.— Ты все ещё хочешь выйти?— Что? — Я смущена. — Да, конечно. Только я сначала переоденусь. — И я выпроваживаю Мурмаера из комнаты.Пять минут спустя мы идем на север. Я надела любимую рубашку, милую поношенку, подчеркивающую тело в нужных местах, джинсы и черные парусиновые кроссовки. Я знаю, что кроссовки это не очень-то по-французски — надо было выбрать остроносые ботинки или высоченные каблуки — но, по крайней мере, они не белые. А о белых кроссовках говорят правду. Их носят только американские туристы; эти большие уродливые бутсы созданы для того, чтобы косить траву или красить дом.Ночь чудесна. Париж переливается желто-зелено-оранжевыми огнями. Теплый воздух разносит веселую болтовню прохожих и звон бокалов в ресторанах. Мурмаер оживляет прогулку и описывает самые ужасные аспекты биографии Распутина, которую он закончил сегодня днем.— И вот на обеде другие русские дают ему дозу цианида, которая способна уложить пять взрослых мужчин, и что? Ничего не происходит, поэтому запасной план — ему стреляют в спину с револьвера. Но он все равно жив. Фактически, у Распутина хватает сил, чтобы попытаться задушить убийцу, и в него стреляют еще три раза. И ему все еще хватает сил встать! Поэтому его бьют до кровавого месива, заворачивают в простыню и бросают в ледяную реку. Но ты только послушай...Его глаза сияют. Такой же взгляд я вижу, когда мама рассказывает о черепахах, а Бекки — о тарелках.— Во время вскрытия обнаружили, что фактической причиной смерти стала гипотермия. Его убила река! Не яд, пули или кулаки, а мать-природа. Так еще и руки его были заморожены в вертикальном положении, а значит, он пытался выбраться из-подо льда.— Что? Нет...Перед табличкой магазина с выгравированными золотыми буквами фотографируются немецкие туристы. Мы быстро пробегаем мимо, чтобы не испортить кадр.— Но это еще не всё, — продолжает Мурмаер. — Когда его тело кремировали, он сел. Нет, правда! Видимо, товарищ, который готовил тело, забыл разрезать сухожилия, и они сжались, когда труп загорелся...Я одобрительно киваю.— Гадость, но круто. Продолжай.— ...тело и ноги согнулись, но все же. — Мурмаер торжествующе улыбается. — Все сошли с ума, когда это увидели.— И кто утверждает, что история скучная? — Я улыбаюсь в ответ, и всё прекрасно. Почти. Поскольку в этот момент, мы пересекаем порог США, и теперь я дальше от школы, чем когда-либо. Моя улыбка дрожит, и я возвращаюсь к своему естественному состоянию, нервозному и странному.— Знаешь что, спасибо. Остальные всегда перебивают меня прежде... — Он замечает изменение в моем поведении и останавливается. — С тобой всё хорошо?— Нормально.— Да? Тебя когда-нибудь говорили, что ты ужасная лгунья? Ужасная. Худшая из всех.— Просто... — я колеблюсь из-за смущения.— Да-а-а-а?— Париж такой... чужой. — Я борюсь за правильное слово. — Пугающий.— Неа, — тут же отмахивается Мурмаер.— Тебе легко говорить. — Мы обходим величественного джентльмена, который наклонился взять на руки свою собачку, бассет-хаунда с отвисшим животом. Дедушка предупредил меня, что на тротуарах Парижа полно собачьих мин, но до сих пор они мне не попадались.— Ты знаком с Парижем всю жизнь, — продолжаю я. — Свободно говоришь на французском, одеваешься как европеец...— Что, прости?— Ну, ты знаешь. Хорошая одежда, хорошая обувь.Он поднимает левую ногу, обутую во что-то потертое и громоздкое.— Типо этого?— Ну, нет. Но ты не ходишь в кроссовках. А я белая ворона. Не говорю на французском языке, боюсь метро и должна, вероятно, ходить на каблуках, но я ненавижу каблуки...— Я рад, что ты не ходишь на каблуках, — прерывает меня Мурмаер. — Тогда ты была выше меня.— У нас и так почти одинаковый рост.— Едва.— Пожалуйста. У нас три дюйма разницы. И ты в ботинках.Он толкает меня плечом, и я выдавливаю из себя улыбку.— Расслабься, — говорит он. — Ты со мной. Я фактически француз.— Ты англичан.Он усмехается.— Я американец.— Американец с английским акцентом. Двойной повод для французской ненависти?Мурмаер закатывает глаза.— Прекрати слушать стереотипы и начни формировать свои собственные мнения.— Я не стереотипирую.— Правда? Тогда, пожалуйста, просвети меня. — Он указывает на ноги девочки, идущей перед нами. Она треплется на французском по сотовому. — Что это на ней?— Кроссовки, — бормочу я.— Как интересно. А те джентльмены на той стороне тротуара. Может объяснишь, что это у левого? Что за специфические изобретения привязаны к его ногам?Естественно, кроссовки.— Но, эй! Видишь того парня? — Я киваю на мужчину в джинсовых шортах и футболке с надписью «Будвайзер». — Только мне очевидно?Мурмаер искоса смотрит на незнакомца.— Очевидно, что? Облысение? Избыточный вес? Отсутствие вкуса?— Он американец.Мурмаер Клер мелодраматически вздыхает.— Честно, Лив. Ты должна это перебороть.— Я просто не хочу никого оскорблять. Я слышала, французы очень обидчивые.— Сейчас ты никого не оскорбляешь, кроме меня.— Что насчет неё? — Я указываю на женщину средних лет в шортах хаки, с фотоаппаратом на поясе и в трикотажном топе со звездами и полосами. Она отчаянно спорит с мужчиной в панаме. Вероятно, муж.— Абсолютно оскорбительно.— Разве я не настолько же бросаюсь в глаза?— Учитывая, что на ней американский флаг, я рискну ответить нет. — Он кусает большой ноготь. — Послушай. Кажется, я знаю, как решить твою проблему, но ты должна подождать. Просто обещай, что больше не будешь просить меня сравнить тебя с пятидесятилетними женщинами, и я обо всем позабочусь.— Как? С чем? С французским паспортом?Он фыркает.— Я не говорил, что сделаю тебя француженкой. — Я открываю рот, чтобы заспорить, но он не дает мне вставит и слова. – По рукам?— По рукам, — отвечаю я, чувствуя неловкость. Не люблю сюрпризы. — Но сюрпризу лучше быть хорошим.— О, он хороший. — И Мурмаер делает такой самодовольный вид, что так и тянет сказать колкость, но тут я понимаю, что больше не вижу нашу школу.Не могу поверить. Он полностью отвлек меня.Целую минуту я жду проявления болезных симптомов, но вместо них ноги готовы пуститься в пляс, а в животе трепещут бабочки. Я наконец-то рада, что вышла!— Так куда мы идем? — Я не могу сдержать энтузиазма. – К Сене? Я знаю, она где-то рядом. Будем сидеть на берегу реки?— Не скажу. Продолжай идти.Я молчу. Да что со мной? Второй раз за минуту я позволяю ему держать себя в неизвестности.— Только сначала взгляни на это. — Он хватает мою руку и тянет через улицу. Сердитый скутер клаксует нам вслед, и я смеюсь.— Постой, что... — И тут у меня перехватывает дыхание.Мы стоим перед собором. Нет, соборищем! Четыре толстых колонны удерживают готический фасад с внушительными статуями, окнами-розетками и причудливой резьбой. Тоненькая колокольня простирается вверх, в чернильную черноту ночного неба.— Что это? — шепчу я. — Это известное здание? Я должна его знать?— Это моя церковь.— Ты ходишь сюда? — Я удивлена. Мурмаер не кажется религиозным.— Нет — Он улыбается.— Я всегда считал его немножко своим. Мама приводила меня сюда, когда я был маленьким. Мы брали корзинку для пикника и ели прямо на ступенях. Иногда она брала альбом и рисовала голубей и такси.— Твоя мать — художница?— Нет, живописец. Ее работа висит в нью-йоркском Музее современного искусства.Он кажется горд, и я вспоминаю слова Авани — восхищается Джошем, потому что тот очень хорошо рисует. И отец Мурмаера владеет двумя картинными галереями. И Мурмаер взял рисование в этом семестре. Я интересуюсь, художник ли он.Он пожимает плечами.— Не совсем. Я мечтал бы им быть. Мама не передала мне талант, только художественнее чутье. Джош намного лучше. Даже Несса.— Ты с нею в хороших отношениях? С твоей матерью?— Я люблю мамулю, — произносит он с легкостью, без следа подросткового смущения.Мы стоим перед двойными дверями собора и задираем головы всё выше, выше и выше. Я представляю собственную маму, как по вечерам она заносит данные о каймановых черепахах в наш домашний компьютер. Только сейчас в Атланте не ночь. Возможно, она в бакалеи. Направляется на реку Чаттахучи. Смотрит «Империя наносит ответный удар» вместе с Джоном. Я понятия не имею, что она делает, и это меня беспокоит.Наконец Мурмаер нарушает тишину.— Идем. Ты еще столько не видела.Чем дальше мы идем, тем многолюднее становится Париж. Мурмаер рассказывает о своей маме, как она готовит блины с шоколадом на обед и кастрюлю пасты с тунцом на завтрак. Как она выкрасила все комнаты квартиры в разные цвета радуги. Как собирает весь почтовый мусор, где неправильно написано её имя. Он ничего не говорит об отце.Мы проходим мимо еще одного огромного здания, напоминающего руины средневекового замка.— Боже, здесь всюду история, — восхищаюсь я. — Что это за место? Мы можем войти?— Это музей, и конечно. Но не сегодня. Думаю, он закрыт.— О. Да, конечно. — Я пытаюсь не показать разочарования.Мурмаер удивлен.— Ты прожила здесь только неделю. У нас всё время в мире, чтобы посетить твой музей.У нас. По какой-то причине у меня все сжимается внутри. Мурмаер и я. Я и Мурмаер.Скоро мы входим в район, где туристов больше, чем в нашем. Везде шумные рестораны, магазины и отели. Уличные продавцы кричат на английском: «Кускус! Вам нравится кускус?», а дороги столь узки, что автомобили не могут по ним проехать. Мы выходим на середину улицы и протискиваемся через толпу. Словно на карнавале.— Где мы? — Как бы мне хотелось, не задавать столько вопросов.— Между рю Сен-Мишель и рю Сен-Жак.Я бросаю на него взгляд.— Рю означает «улицу». И мы все еще в Латинском квартале.— Все еще? Но мы шли...— Десять? Пятнадцать минут? — дразнит Мурмаер.Хм-м-м. Очевидно, лондонцы или парижане, или к кому бы он себя не причислял, не привыкли чувствовать триумф владельца автомобиля. Я скучаю по своей малютке, хоть у неё и двигатель барахлит. И кондиционера нет. И радио сломано. Я делюсь впечатлениями с Мурмаером, и он улыбается.— Ты всё равно не смогла бы на ней ездить. Во Франции права выдают только с восемнадцати лет.— Ты смог бы меня покатать, — парирую я.— Нет, не смог.— Ты же говорил мне про день рождения! Так и знала, что ты соврал, никто...— Я другое имел в виду. — Смеется Мурмаер. — Я не умею водить.— Ты серьезно? – Рот так и расплывается в злодейской усмешке. — Хочешь сказать, что я умею то, чего не умеешь ты?Мурмаер усмехается в ответ.— Шокирующая информация, не правда ли? Но у меня никогда не было повода. Общественный транспорт в Париже, в Шарлотте и Лондоне идеально достаточен.— Идеально достаточен?..— Проехали. — Он снова смеется. — Эй, ты знаешь, почему квартал называют Латинским?Я поднимаю бровь.— Несколько столетий назад студенты Сарбонны — он вот там. — Он указывает в нужном направлении. — Это один из самых старинных университетов в мире. Так или иначе, студентов учились и говорили друг с другом на латыни. Так название и прилипло.Момент ожидания.— И всё? Конец истории?— Да. Боже, ты права. Вот брюки.Я обхожу еще одного агрессивного продавца кускуса.— Брюки?— Мусор. Дерьмо. Фигня.Брюки. О, небеса, как мило.Мы поворачиваем за угол и — вот она! — Сена. Огни города колышутся в ряби воды. Я делаю глубокий вдох. Великолепно. Парочки прогуливаются вдоль набережной, продавцы книг раскладывают грязные картонные коробки с книгами в мягкой обложке и старыми журналами. Мужчина с рыжей бородой играет на гитаре и поет печальную балладу. Мы слушаем его с минуту, и Мурмаер бросает несколько евро в чехол для гитары.И затем, мы снова обращаем наше внимание к реке, и я вижу его.Нотр-Дам.Конечно, я знаю его по фотографии. Здание похоже на большое судно, плывущее вниз по реке. Массивное. Чудовищное. Впечатляющее. Подсветка собора почему-то напоминает мне о «Дисней Уорлд», но этот собор намного волшебнее, чем что-либо выдуманное Уолтом. Зеленые островки виноградных лоз уходят вниз по стенам прямо в воду, завершая сказку.Я медленно выдыхаю:— Красота.Мурмаер наблюдает за мной.— В жизни не видела ничего подобного.Я не знаю, что больше сказать.Мы должны пересечь мост, чтобы добраться до него. Никогда не обращала внимания, что Нотр-Дам стоит на острове. Мурмаер говорит мне, что мы идем к Лиль де ля Сите, Острову Сите́, и это самый старинный район во всем Париже. Внизу мерцает глубокая и зеленая Сена, под мостом скользит длинный, переливающийся разноцветными огнями корабль. Я выглядываю за край.— Посмотри! Тот парень в хлам пьян. Он сейчас упадет за бо... — я оглядываюсь и вижу, что Мурмаер ковыляет по дороге на расстоянии несколько футов от края моста.Я прихожу в секундное замешательство. Затем до меня доходит.— Что? Ты же не боишься высоты?Мурмаер смотрит вперед, не сводя глаз с освещенного силуэта Нотр-Дам.— Я просто не могу понять, зачем становится на выступ, когда рядом полным-полно пространства.— О, так дело в пространстве?— Забудь об этом, или я устрою опрос о Распутине. Или спряжении французского глагола.Я перевешиваюсь через перила и делаю вид, что падаю. Мурмаер бледнеет.— Нет! Не надо! — Он вытягивает руки, как будто хочет спасти меня, а затем сжимает живот, словно его сейчас вырвет.— Прости! — Я спрыгиваю с выступа. — Прости, я не понимала, что тебе настолько плохо.Он машет рукой, чтобы я замолчала. Другая рука все еще цепляется за взбунтовавшийся живот.— Прости, — повторяю я через минуту.— Проехали. – Мурмаер кажется раздраженным, как будто это я нас торможу. Он указывает на Нотр-Дам. — Я привел тебя сюда не из-за него.Что может быть лучше Нотр-Дам?— Мы не идем внутрь?— Закрыто. Целая куча времени, чтобы увидеть все позже, забыла? — Он приводит меня во внутренний двор, и я пользуюсь моментом, чтобы восхититься задним фасадом. Каллипига. Есть что-то лучше, чем Нотр-Дам.— Здесь, — говорит он.У нас прекрасный вид на вход — сотни и сотни крошечных фигур, вырезанных на трех колоссальных сводчатых проходах. Статуи похожи на каменные куклы, у каждой отдельное место и уникальный образ.— Они невероятны, — шепчу я.— Не там. Здесь. — Он указывает на мои ноги.Я смотрю вниз и с удивлением обнаруживаю, что стою в середине маленького каменного круга. В центре, непосредственно между моими ногами, красуется медно-красно-бронзовый восьмиугольник со звездой. На камне выгравирована надпись: POINT ZÉRO DES ROUTES DE FRANCE.— Мадмуазель Олифант. Эта надпись переводится как «Нулевая точка французских дорог». Иными словами, от этой точки отсчитывается протяженность всех дорог Франции. — Мурмаер прочищает горло. — Это начало всего.Я оборачиваюсь. Он улыбается.— Добро пожаловать в Париж, Оливия. Я рад, что ты приехала.