Глава 9.

Мурмаер прячет кончики пальцев в карманы и пинает булыжники мыском ботинок.— Ну? — наконец спрашивает он.— Спасибо. — Я ошеломлена. — Это так мило с твоей стороны.— Ай, да ладно.Он выпрямляется, пожимает плечами — опять это французская манера пожимать плечами всем телом, которая у него так хорошо выходит — и принимает свой обычный уверенный вид.— Надо же где-то начинать. Теперь загадай желание.— А? — Вот такой вот у меня словарный запас. Мне нужно писать целые эпосы или мелодию рекламы корма для кошек.Он улыбается.— Встань на звезду и загадай желание.— О, хорошо, ладно. — Я сдвигаю ноги и встаю в центр. — Я желаю...— Не так громко!Мурмаер мчится ко мне, словно желает остановить слова всем телом, и мой желудок яростно переворачивается.— Ты не знаешь как нужно загадывать желания? В жизни выпадает ограниченное количество шансов. Падающие звезды, ресницы, одуванчики...— Свечи на торте.Он игнорирует колкость.— Именно. Так что нужно правильно использовать моменты. Суеверие говорит, что если загадать желание на этой звезде, оно обязательно сбудется. — Он делает паузу и продолжает: — Это лучше, чем другая история.— О том, что я умру болезненной смертью от яда, пули, многочисленных ранений и утопления?— Гипотермии, а не утопление. — Мурмаер смеется. У него такой замечательный, задорный смех. — Но нет. Я слышал, что тому, кто встанет на этот диск, будет предначертано вернуться в Париж. И поскольку я понимаю, что целый год для тебя и так слишком много. Я прав?Я закрываю глаза. Передо мной предстают мама и Джонни. Ребекка. Алекс.Я киваю.— Хорошо, тогда закрой глаза и загадай желание.Я делаю глубокий вдох. Прохладная сырость соседних деревьев заполняет легкие. Чего я хочу? Трудный вопрос.Я хочу вернуться домой, но вынуждена признать, сегодняшний вечер доставил мне наслаждение. А если я никогда больше не увижу Париж? Я помню, как сказала Мурмаеру, что не хочу здесь находиться, но часть меня — маленькая, крошечная часть — заинтригована. Если отец позвонит завтра и прикажет вернуться домой, то возможно я разочаруюсь. Я все ещё не увидела Мону Лизу. Не побывала на вершине Эйфелевой башни. Не прошла под Триумфальной аркой.Так чего еще я хочу?Я хочу снова ощутить губы Алекса. Хочу, чтобы он ждал меня. Но есть другая часть меня — часть, которую я очень, очень ненавижу, и эта часть знает, что даже если мы начнем встречаться, я все равно уеду в колледж в следующем году. Мы будем видеться на Рождество и летние каникулы, а затем... что затем?И затем есть ещё одно.То, что я пытаюсь игнорировать. То, что я не должна хотеть. То, что я не могу получить.И это «то» стоит передо мной прямо сейчас.Так чего я желаю? Того, что не уверена, что хочу? Кого-то, в ком я не уверена, что нуждаюсь? Или того, как мне известно, я не могу заполучить?Наплевать. Позволь судьбам решать.Я желаю лучшего для себя.Как вам такое обобщение? Я открываю глаза, и ветер задувает сильнее. Мурмаер убирает прядь волос с глаз.— Должно быть, хорошее желание, — говорит он.На обратном пути Мурмаер подводит меня к витрине с бутербродами в ночной закусочной. От опьяняющего аромата текут слюнки, и живот урчит от нетерпения. Мы заказываем панини: бутерброды, приготовленные на горячем гриле. Мурмаер берет вариант с копченым лососем, сыром рикотта и шнитт-луком. Я заказываю пармскую ветчину, сыр фонтина и шалфей. Мурмаер обзывает еду фаст-фудом, но бутерброды у нас в руках совсем не похожи на безвкусные сандвичи из «Сабвэя».Мурмаер помогает мне разобраться с евро. К счастью, всё легко запомнить. С банкнотами и центами несложно разобраться, даже с номиналом. Мы расплачиваемся за покупку и прогуливаемся вниз по улице, наслаждаясь ночью. Хрустим твердой корочкой. Позволяем теплому клейкому сыру стекать по подбородкам.Я стону от удовольствия.— У тебя оргазм от еды? — спрашивает Мурмаер, вытирая рикотто с губ.— Где ты был всю мою жизнь? — спрашиваю я прекрасный панини. — Почему я никогда не ела такого бутерброда?Мурмаер откусывает большой кусок.— Мммпх, грмха, мрпха, — отвечает он с улыбкой. Я перевожу это как «американская еда — дерьмо».— Мммпх мрга грмпха ммрг, — отвечаю я. Что переводится как: «Да, но у нас неплохие гамбургеры».Мы облизываем бумагу от бутербродов, прежде чем выбросить её в урну. Счастье. Мы почти вернулись в общежитие, и Мурмаер описывает, как ему с Джошем влетело за то, что они бросались в окрашенный потолок жевательной резинкой — как мой мозг что-то замечает. Нечто странное.Мы только что прошли третий кинотеатр за квартал!Конечно, это небольшие театры. С одним залом, скорее всего. Но три! В одном квартале!!! Как я раньше этого не замечала?О. Точно. Симпатичный парень.— А есть на английском? — прерываю я.Мурмаер выглядит смущенным.— Что, прости?— Кинотеатры. Здесь где-нибудь крутят фильмы на английском?Он поднимает бровь.— Не говори мне, что не знаешь.— Чего? Не знаю чего?Он ликует, зная то, чего не знаю я. И это раздражает, учитывая, что мы оба знаем, что он знает всё о парижской жизни, тогда как у меня здравый смысл шоколадного круассана.— А я-то думал, ты киношная наркоманка.— Чего? Не знаю чего?Мурмаер рисует руками огромный круг, явно наслаждаясь ситуацией.— Париж... мировая... столица... кино.Я замираю на месте.— Ты шутишь.— Нет. Ни в одном другом городе не любят кино, как здесь. Здесь сотни, возможно даже тысячи театров.Мое сердце ухает вниз. Голова кружится. Невозможно.— Больше дюжины в одном только нашем районе.— Что?!— Ты, честно, не замечала?— Нет, не замечала! Почему мне никто не сказал?Я имею в виду, это должно были сказать в первый день семинаров по жизненным навыкам. Это очень важная информация! Мы продолжаем идти, и я верчу головой во все стороны, читая надписи на плакатах и маркизах. Пожалуйста, хоть бы на английском. Пожалуйста, хоть бы на английском. Пожалуйста, хоть бы на английском.— Я думал, ты знаешь. Я же говорил об этом. — Он наконец осознает свою вину. — Здесь кино рассматривают как довольно высокое искусство. Есть множество театров, где крутят премьеры, но ещё больше — как ты там их называешь? — ретро-кинотеатры. Там показывают классику и формируют программу, посвящая показы различным режиссерам или жанрам, или малоизвестным бразильским актрисам — чему угодно.Дыши, Лив, дыши.— И они на английском?— По крайней мере, треть.Треть! Из нескольких сотен — возможно даже тысячи! — театров.— Некоторые американские фильмы дублированы на французский язык, но главным образом для детей. Остальные оставляют на английском и дают французские субтитры. Вот, держи.Мурмаер берет журнал под названием «Парископ» со стеллажа газетного киоска, расплачивается с жизнерадостным продавцом с крючковатым носом, и вручает журнал мне.— Он выходит каждую среду. Пометка «ОВ» означает оригинальную версию, «ФВ» — французскую, то есть дубляж. Так что ищи «ОВ». У них есть интернет-каталог, — добавляет он.Я просматриваю журнал, и у меня глаза лезут на лоб. Я никогда не видела столько списков кино в своей жизни.— Боже, если бы я знал, что тебе для счастья так мало надо, то не заморачивался бы со всем остальным.— Я люблю Париж, — отвечаю я.— И я уверен, что он тоже любит тебя.Он все ещё говорит, но я не слушаю. На этой неделе проходит марафон Бастера Китона1. И подростковых слэшеров. И целая программа, посвященная автомобильным преследованиям 1970-ых.— Что?Я понимаю, что он ждет ответа на вопрос, который я не услышала. Когда он не отвечает, я отрываюсь от списков. Его взгляд прикован к фигуре, только что вышедшей из нашего общежития.Девушка моего роста. Длинные волосы слегка уложены, но в модной парижской манере. Короткое серебряное платье, искрящееся в искусственном освещении, и красное пальто. Кожаные ботиночки цокают по тротуару. Она оглядывает общежитие Ламбер хмурым взглядом, но затем поворачивается и замечает Сент-Клера. Все её существо сияет изнутри.Журнал готов вывалиться из моих рук. Это может быть только один человек на свете.«Незнакомка» подбегает к нам и бросается в объятия Мурмаера. Они целуются, и она запускает пальцы в его волосы. Его чудесные, прекрасные волосы. Мой желудок наливается свинцом, и я отворачиваюсь.Они отрываются друг от друга, и она начинает говорить. Ее голос удивительно низок — страстен — но речь быстра:— Я знаю, мы не собирались встречаться сегодня вечером, но я оказалась поблизости и подумала, что ты мог бы захотеть пойти в тот клуб, о котором я тебе говорила. Ну, помнишь, его ещё Матье порекомендовал? Но тебя не оказалось на месте, и я проболтала с Мер целый час... и где ты был? Я звонила на сотовый три раза, но меня выбрасывало на голосовую.Мурмаер выглядит дезориентированным.— Эм, Кэт, это Оливия. Она всю неделю просидела в общежитии, поэтому я решил показать ей...К моему изумлению Кэтрин расплывается в широкой улыбке. Достаточно странно, но в этот момент я понимаю, что несмотря на хриплый голос и парижский наряд, она какая-то... незамысловатая. Но дружественно настроенная.Но это еще не значит, что она мне нравится.— Лив! Из Атланты, правильно? Куда вы ходили?Она знает меня? Мурмаер описывает наш вечер, а я обдумываю это странное развитие событий. Он рассказывал ей обо мне? Или это была Авани? Надеюсь, что Мурмаер, но даже если и так, не похоже, что она сочла меня угрозой. Она, кажется, не встревожилась, что я провела последние три часа в компании её очень привлекательного парня. Одна.Должно быть, хорошо иметь такую уверенность.— Ладно, малыш, — обрывает она. — Остальное расскажешь позже. Пошли?Он говорил, что пойдет с нею? Я не помню, но он кивает.— Да. Да, позволь мне захватить, э-м-м... — Он глядит на меня, а затем к входу в общежитие.— Что? И так сойдет. Поверь, ты здорово выглядишь. Пошли. — Она властно берет его за руку. — Было приятно познакомиться, Оливия.Я обретаю дар речи.— Да. Мне тоже было приятно. — Я поворачиваюсь к Мурмаеру, но он уже не смотрит на меня. Ну и ладно. Проехали. Я приклеиваю свою лучшую улыбку «мне все равно, что у тебя есть девушка» и весело выкрикиваю:— До свидания!Он не реагирует. Ладно, пора уходить. Я убегаю и вытаскиваю ключ. Но пока открывается дверь, я не могу устоять от соблазна и оборачиваюсь. Переплетя руки, Мурмаер с щебечущей Кэтрин уходят в темноту.Я замираю, и Мурмаер оборачивается. На одну секунду.