глава 16

Танджиро бежал впереди, прижимая к груди коробку, где пряталась Незуко, и его лицо было каменным — напряжение и решимость сплавились в нём в одно. Но как только мы прорвались сквозь кустарник к небольшой поляне, всё пошло наперекосяк.

Из тьмы, словно тень из самой ночи, вынырнула фигура. Девичьи волосы взметнулись в прыжке, клинок блеснул в свете луны.

— Канао! — сорвалось у меня с губ, но было поздно.

Она обрушилась прямо на Танджиро. Тот, не успев понять, что происходит, рухнул на землю вместе с коробкой. Незуко выскользнула из неё и оказалась на траве, беспомощно приподнявшись на локтях.

Канао уже занесла меч, готовая ударить. Но Танджиро, цепляясь за каждую крупицу силы, рванул её за плащ. Клинок пронёсся мимо, и Канао, потеряв равновесие, приземлилась прямо ему на спину. Танджиро застонал, но не отпустил.

Я не стала ждать исхода. Резко метнулась вперёд, подхватила Незуко на руки и, сжав зубы, рванула в глубь леса. Девушка-демон смотрела на меня снизу вверх, её глаза были полны молчаливого доверия.

— Потерпи, — прошептала я сквозь шум дыхания, не смея останавливаться.

Я оглянулась и успела увидеть, как Канао ударяет ногой Танджиро в шею — прямо в сонную артерию. Его тело дрогнуло и обмякло, голова бессильно склонилась в траву.

— Танджиро! — вырвалось у меня, но останавливаться было нельзя.

Канао вскочила, и её шаги зазвучали за моей спиной — быстрые, безошибочные, словно отбивали ритм сердца. Она бежала легко, как будто летела, и с каждой секундой расстояние между нами сокращалось.

— Охико! — её голос прозвенел среди деревьев, ровный, но в нём сквозила сталь. — Зачем ты это делаешь?

Я стиснула зубы, прижимая Незуко крепче, будто сама своим телом могла заслонить её от всего мира. Слова Канао врезались в голову, но я не произнесла ни звука. Просто бежала дальше, слыша за собой её дыхание и шаги, ощущая, как холодно сжимается сердце.

Молчание было моим ответом.

И тут небо прорезал крик. Чернокрылая ворона, стремительно спикировав из тьмы, размахивала крыльями, будто рассекала сам воздух.

— КАРР! В штаб! — её голос гремел так, будто это приказ самой судьбы. — В штаб привести девочку-демона! Привести Камадо Танджиро! И... — ворона резко захлопала крыльями, будто для большего эффекта, — и Охико!

Я едва не споткнулась, сбившись с шага. Ноги дрогнули, но я удержала равновесие и крепче прижала к груди Незуко.

— Что?.. — вырвалось у меня едва слышно.

Эти слова прозвучали как приговор. Не только Танджиро, не только его сестра — теперь и я оказалась в числе тех, кого требуют доставить.

Сердце заколотилось ещё сильнее. Лес будто сомкнулся стеной, дыхание сбилось, но я всё равно продолжала бежать. Впереди был туман будущего, за спиной — стук быстрых шагов Канао.

И в голове звенел один вопрос: «Что же теперь ждёт нас всех в штабе?..»

---

Канао, как и прежде, не произнесла ни слова. Она просто шла рядом, её лицо оставалось бесстрастным, словно кукольным. В её взгляде не было ни осуждения, ни сомнений — лишь холодная ровность, за которой невозможно было угадать ни одной эмоции.

Я, заметив упавшую неподалёку коробку, поспешно подняла её, вложила внутрь Незуко и закинула на плечи. Девочка-демон покорно свернулась внутри, будто понимая: так будет безопаснее.

Танджиро вскоре нашли какуши. Они двигались быстро и чётко, без лишних слов. Один закинул его на плечо, и я заметила, как аккуратно он это сделал — несмотря на суровый приказ, в его движениях всё же оставалось уважение к охотнику. Коробку же вскоре пришлось отдать в их же руки. Я с неохотой отдала её, но понимала — спорить бессмысленно.

Шинобу… Она ничего мне не сказала. Та же мягкая, вежливая улыбка на губах и тот же взгляд, пронизывающий насквозь, словно она уже давно всё поняла и ждёт лишь момента, чтобы поставить точку. От её присутствия меня обволакивал странный холод — холод не злобы, а какой-то безысходной мягкости. Она шла рядом со мной, и я, сама того не осознавая, подчинилась её шагу. Меня не связывали — видимо, не было нужды. Зачем? Рядом Шинобу, мой учитель. Сопротивляться ей значило лишь обманывать саму себя.

Когда мы пришли в сад, Танджиро положили прямо на землю, связанного, словно пленного. Коробку с Незуко куда-то унесли, и сердце у меня кольнуло от тревоги. Я же опустилась на колени рядом с ним, опустив голову. В груди поднималось волнение, смешанное с липким страхом. Мне никогда не было так страшно.

Сад был огромным и ухоженным. Дневной свет мягко ложился на дорожки из камня, на кусты, аккуратно подстриженные, и на белый гравий, который тихо хрустел под ногами. Всё выглядело так мирно, будто мы пришли не на суд, а в тихую обитель для молитвы. Но тишина здесь была куда страшнее любого крика.

По одному начинали появляться хаширы. Я видела их впервые, и от каждого веяло такой силой, что дыхание сбивалось само собой.

---

Танджиро очнулся от крика — не тот, что рвал на части тишину в бою, а другой, резкий, требовательный, как удар в гонг: один из какуши кричал так, будто хотел разбудить умирающее небо. Танджиро подскочил, вскинулся на колени, глаза его, налитые беспокойством, метались: сначала по лицам стоявших, по месту, где лежал без сознания он сам. Сердце билось так громко, что казалось — оно заглушает шёпот листьев.

Первой голос подала Шинобу — её слова были мягки, словно привкус сладкого яда: — Это штаб охотников, и сейчас мы на суде, Танджиро Камадо. В её тоне не было торжества — только холодная ясность: порядок. Но её фраза не успела разлиться по саду, как разом встал Ренгоку . Огонь в нём всегда был явлением тотальным: громкий, горячий, накрывающий всех вокруг.

— В суде нет никакой нужды! — рявкнул он, и его голос раскатился по камням, будто ударил по наковальне. — Защита демона — явное нарушение устава! Так что мы все сами можем решить: обезглавив каждого демона, вернём мир и порядок!

Едва стих этот раскат, как встал другой столп — с волосы цвета пепла и ногтями, накрашенные разными цветами. Его голос режущим шепотом прошёл по рядам: — Тогда дайте мне ярко отсечь ей голову!В его словах не было благородства — только холод и жажда чистоты устава. Его глаза прожигали всё вокруг, и от них становилось не по себе.

Внутри тебя взорвалась мысль — короткий, острый шквал. Капец. Бедная Незуко. Ей сейчас вообще хуже всех — её нужно защитить. Доказать, что она не та, за кого её принимают. Сердце сжалось, и ты почувствовала, как терпение становится ножом.

Словно эхом, раздался голос того высокого, тяжёлого от чувств человека с бусами — Гёмея; он стоял с опущенной головой, и в глазах у него блеснули слёзы, когда он тихо произнёс, что жалко дитя и что рождена она в беде. Его слова были молитвой, и в них скользнула искренняя грусть, которую было трудно не услышать. А у самой кромки стоял молодой Муичиро — мальчик, казалось, ещё не совсем взрослый, с взглядами, устремлёнными в небо, в своих мыслях он был где-то далеко, но присутствие его наполняло воздух строгостью и холодом; он молчал, но его лицо говорило за него: «Да, так правильно — демонов уничтожать».

В общем, большинство среди Столпов склонялись к одному: развести мечи, закрыть ящик, и рассудить кровью.

И тут все взгляды обратились к человеку на дереве: Обанай Игуро. Он лежал там с перевязанным ртом, змея, обвившая шею, тихо шевелилась, придавая ему вид неукротимой стати. Его голос прошел как шёпот сквозь лес, когда он, скованно, прорычал: «Куда важнее, что будет делать с Томиокой? У меня уже голова разболелась от того, что он стоит здесь не связан».

В его словах — резкая логика: если один сотрудник пал, нарушил устав — как мы будем судить? «По словам Кочо, он тоже нарушил устав. Как заставим его страдать? И как посмотрю — ученица Кочо тоже нарушила устав и сидит не связанная», — он взглянул прямо на тебя, подчёркивая: «Что будем с ней делать?»

Но Шинобу, тихая в своей ровности, не дрогнула. Она села на носки, как будто этот весь шум был просто занятием в ожидании чая, и произнесла мягко, ровно, словно оправдывая весь этот беспорядок:

— Ничего страшного, — сказала она, и её голос был ровный и обволакивающий, — он последовал со мной без разговоров, так что о наказании придумаем позже.

Шинобу задержала взгляд на тебе на долю секунды дольше, и в этом взгляде прозвучало больше, чем слова. Она добавила почти шепотом, с той самой лёгкой улыбкой, которая, одновременно ласковая и ядовитая:

— Что касается тебя, Охико, — произнесла она, — она добровольно шла вслед за мной. Я возьму её под своё наблюдение. Не вмешивайтесь сейчас — потом разберёмся. Она моя ученица.

Эти слова, произнесённые так спокойно, звучали стопроцентным приговором — но одновременно и обещанием: она защищала тебя своим тихим, смертоносным способом.

— Сейчас, я хочу услышать историю этого мальчика.

Шинобу сделала шаг вперёд, и её лицо на мгновение побелело. Она наклонилась, вынула из-за пояса маленькую бутылочку — и подошла к Танджиро. Села рядом, нежно поднесла горлышко к губам, прошептала:

—Это вода с обезболивающим. Тебе станет легче. Челюсть повреждена — не перенапрягайся.

Танджиро схватил бутылку зубами, вцепился, как в спасательный круг. Выпил щедро — и в его лице на миг отразилось облегчение: боль притупилась, дыхание стало ровнее.

Он поднял голову, голос его был слаб, но настойчив:

— Мою сестру превратили в демона, — произнёс он, и каждая буква в этой фразе была пропитана стонущей надеждой, — но она никогда не ела людей и никогда не будет.

Ответы последовали раскатами. Обанай холодно отозвался, что нельзя спешить с утверждениями: «Она в первое время будет защищать семью; я не верю твоим словам». Тон Гёмея был скорбен и немногословен: жалко дитя. Тенген изрекает требование дать более яркое объяснение. Мицури, мягко и по-женски, предлагает подождать Ояката-сама.

И тогда, словно финальная вспышка, на поляне показался Шинадзугава — суровый, покрытый следами боёв, с грубым голосом, что рвёт нити спокойствия. Его присутствие само по себе было ударом — как если бы в саде вдруг зазвенел колокол предупреждения.

«Так это ты таскаешься с демоном, кретин?» — его слова летели острыми щепками. Речь Санеми была как сталь: грубая, без утайки, без иронии. Он смотрел на Танджиро не просто как на нарушителя устава — он видел в нём угрозу, слабость, и за этой угрозой — риск для всех. Его глаза пылали: он верил в процедуру, в праведность удара по врагу. Тогда же он шагнул ближе, и в голосе его зазвучала прямота, от которой мороз пробегал по коже: «И что же ты собираешься делать дальше?»

Шинобу, обычно мягкая и лукавая, на этот раз не вынесла. Улыбка с её губ оборвалась — холод пришёл на смену ветру.

— Шинадзугава, — сказала она ровно, без дрожи. — Не действуйте в одиночку.

В её словах не было угрозы, но в них слышался приказ, потому что она знала цену резких движений — и цену пустой ярости.

Пока он говорил, ты подкралась сзади. Лёгкая тень, тихий шаг — привычка, сотканная из десятков ночных тренировок и выживания. Когда Санеми заревел что-то в духе «видишь ли, это невозможно, тупица!» и быстро метнулся, его клинок уже летел вперёд — он хотел проткнуть коробку, раз и навсегда решить вопрос. Лезвие рассекло воздух, и всё на секунду застыло.

Ты не дала ему довести замысел до конца. Рука твоя — быстрая и твёрдая — выхватила коробку. Клинок прошёл по пустоте, по воздуху, скользнул, но ты успела: железный холод лезвия прошёл рядом с пальцами, оставив на ткани тонкий звук, как от поцелуя стали. Коробка в твоих руках дрогнула; ты притянула её себе на грудь, закрыв тело Незуко своим объятием. Мгновение длилось вечно: в тебе было и испуг, и обычное для тебя дерзкое спокойствие — «я не дам».

Санеми замер. Ему не свойственно было быть застигнутым на месте — его лицо исказилось от возмущения. В нём было всё то, что делало его опасным: неукротимость, ярость, горечь, и неумение притворяться.

— ЧТО ЭТО ЗА ХРЕНЬ? — проревел он, его голос рвался как разрыв. — Ты что, мешаешь? Ты встаёшь передо мной и мешаешь мне! — Он наклонился, так что лезвие дрожало у твоего носа. Каждый его вдох был как удар по броне. — Ты думаешь, ты какая-то героиня тут? Ты мешаешь праведной резне!

Он гавкнул, слова сыпались, острые как щепки: «Этот мальчик — с демоном, он нарушил устав. Мы должны… мы должны очистить. Почему она стоит здесь? Почему она не связана? Почему вы не связали её?»

Его рука судорожно стиснула рукоять, и он сделал попытку ударить вновь — быстрый, без колебаний. Но Шинобу в одно мгновение оказалась между вами; её фигура как шёлковая стена — плавно, но неотвратимо она выровняла клинок Санеми своим лезвием, и в её голосе прозвучал холод:

— Санеми, достаточно. Твой гнев важен, но ты здесь не один.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде вспыхнуло что-то вроде уважения, но быстрее — ещё больший гнев. Санеми — человек, который не любит, когда ему говорят «не действуй». Ему нужно было ударить, и он искал любой предлог, чтобы сделать это. Но здесь, в этом саду, не всё подчинялось одной лишь его воле.

Он выругался, грубая шутка сорвалась с губ; и в воздухе повисла угроза: он бросил вам в лицо сарказм, он подозревал лицемерие: «Вы тут все рассуждаете о чести, а под ногами у вас — кровь. Кто скажет, что правильно?» Взор его цеплял тебя, затем Танджиро, и в каждом слове проглядывала одна мысль — ненависть к слабости и непростая боль от того, что мир так несправедлив.

Танджиро в это время смотрел на тебя — и то, что он чувствовал, было сложнее всяких слов. В его взгляде — не просто страх и беспокойство: он видел в тебе ту силу и ту безрассудную преданность, которая спасала и губила одновременно. Он думал о том, что ты — не только дразнящая шутка, не только та, кто с шуткой под угрозой — он видел, как ты бросаешься в сердце бури ради тех, кого любишь. В нём просыпалось такое ощущение благодарности, что оно почти причиняло боль: как можно быть такой? Он думал, что ты храбрее, чем сама правда, и страшился за тебя, потому что люди вроде тебя платят слишком высокую цену.

В саду стояла напряжённая тишина, когда вдруг раздался звонкий голос одного из какуши:

— Ояката-сама прибыл!

Все присутствующие сразу же переменились в лице, и даже самый буйный из Столпов мгновенно обмяк, словно в одно мгновение вся ярость, кипевшая секунду назад, обратилась в тень смирения. В веранду лёгким шагом вышел мужчина. Его движения были плавны и спокойны, словно дыхание утреннего ветра. Волосы, чёрные и прямые, спадали на плечи. На лице же, половину которого пересекал глубокий, уродливый шрам, не было ни капли злобы или боли — только светлое, мягкое выражение, от которого сердце невольно замирало.

— Вы пришли, мои милые мечники, — произнёс он тихо, но каждое слово разнеслось, будто колокол, и проникло в каждого.

Охико вздрогнула.

Милые… милые мечники? — пронеслось у неё в мыслях. — Ничего себе… да они только что готовы были Танджиро разорвать на куски, прямо тут, как дикие звери. И это милые?

Не желая выделяться, Охико опустила голову и, как и остальные, присела на одно колено. Но ощущение странности не покидало — особенно потому, что пришлось склониться рядом с тем самым психом с белыми волосами, который минуту назад с маниакальной радостью едва не пронзил коробку с Незуко.

— Всем доброго утра, — продолжил Ояката-сама. Его голос был тихим, но спокойствие в нём было такой силы, что даже пение птиц стихло. — Небо голубое? Сегодня все вы пришли на собрание Столпов, которое мы проводим каждые шесть месяцев. Это приносит мне радость.

Эх… хороший мужик, — подумала Охико с неожиданной теплотой, глядя исподлобья на хозяина поместья. — Хороший и добрый. Вот только не повезло ему сидеть рядом с такими, как они. Особенно вот с этим… ёршиком недоношенным.

Охико злобно скосила глаза на Санеми, едва сдержавшись, чтобы не фыркнуть.

И как будто почувствовав её взгляд, тот вскинул голову и сказал низким, грубоватым голосом:

— Для нас это большая честь находиться с вами, Ояката-сама. Мы непрестанно молимся за ваше счастье.

Слова его звучали уважительно и смиренно.

Ого… — мысленно ахнула Охико. — Ничего себе… да он даже умеет разговаривать, как человек. А я-то думала, что у такого, как он, вместо мозгов только ветер да злость. Удивительно, что они вообще у него есть.

— Спасибо, Санеми, — мягко ответил Ояката-сама, и даже этот короткий отклик прозвучал, как благословение.

— Должен смиренно вам сообщить, — начал он, вновь напустив на себя серьёзность, — что на собрании присутствует охотник по имени Камадо Танджиро. Он путешествовал с демоном. Позвольте изложить ситуацию.

Его голос был твёрдым и звучал так, словно он готов был растерзать мальчишку на месте, но держал себя в руках только из уважения к главе.

— Ясно, — тихо произнёс Ояката-сама, словно слова Санеми были не обвинением, а всего лишь констатацией. — Прошу прощения за то, что он удивил всех вас.

Все Столпы, словно по команде, подняли головы, изумление промелькнуло на лицах даже самых спокойных.

— Я одобрил вступление Танджиро и Незуко, — продолжил он ровным голосом. — И прошу вас тоже принять их.

На лице Охико в тот же миг расцвела улыбка — настоящая, искренняя. Радость, как свет, прорвалась наружу.

Тууудааа… наконец-то хоть кто-то умный нашёлся! — взвизгнула она в мыслях. — Вот это да! Значит, всё, всё не зря! Теперь они должны согласиться, хоть и со скрипом, но послушают своего хозяина… должны!

Улыбка не сходила с её лица, и впервые за весь этот день она почувствовала облегчение. В груди разлилось тепло, словно ледяной ком, сковывающий её сердце, начал таять.

___________________________________________

Простите, за что две недели не было главы, возможно ещё завтра напишу.Всем хорошего вечера)