глава 15

Ты выбегаешь на поляну, сердце колотится в висках. Впереди картина, от которой внутри всё сжимается:Танджиро лежит на земле, раскинув руки, закрывая своим телом Незуко, а рядом с ним стоит Томиока. Лицо Танджиро бледное, в глазах усталость, но даже сквозь кровь и грязь он находит в себе силы улыбнуться:

Танджиро (с облегчением):— Охико… ты выжила! Слава Богу… А Иноске? С ним всё хорошо? Где он?

Ты резко киваешь, даже не успевая отдышаться:

Охико:— Не беспокойся за него, он жив. Этот упрямый кабан так просто не сдохнет.

Но не успеваешь договорить, как воздух прорезает шорох — стремительное движение. Из кустов, словно ночная бабочка, вырывается стройная фигура. Лезвие в её руке блеснуло холодным светом, направленным прямо в Незуко.

Ты успеваешь — меч твой звенит, отражая удар. Металл встречается с металлом, отдаёт в руки. От силы столкновения Шинобу слегка отлетает назад и мягко, почти изящно приземляется, будто всё было запланировано.

Она не меняется в лице: та же доброжелательная улыбка, та же мягкость в голосе. Но твои глаза ловят — за этой улыбкой прячется сталь.

Шинобу (спокойно, тихо, будто выговаривает ученице за шалость):— Ах… Охико. Какая неожиданность. Неужели ты решила встать на сторону демона?

Она делает шаг вперёд, её глаза сияют — не гневом, а какой-то странной печалью и любопытством, словно она наблюдает за редким насекомым.

Шинобу (с мягкой укоризной):— Ты же знаешь, дорогая, демоны пожирают людей. Они отнимают семьи… ломают судьбы. Ты ведь сама слышала крики тех детей на горе, видела их муки. Так почему твой клинок сейчас встал не рядом со мной, а против меня?

Ты чувствуешь, как внутри всё сжимается. Она твоя наставница, та, кто держала твои руки, когда они дрожали от усталости. А теперь её голос мягкий, как шелк, но за ним — угроза, ядовитая, как жало осы.

Охико (твёрдо, но чуть дрожащим голосом):— Я… защищаю не демона. Я защищаю то, что дорого Танджиро. Он верит в неё. А я верю ему.

Между вами повисает тишина. Даже ветер кажется стихшим, будто сама гора ждёт, чем всё закончится.

Шинобу продолжает улыбаться, но глаза её прищуриваются, голос становится на полтона ниже:

Шинобу:— Какая преданность… Ты и правда удивительная ученица. Но… скажи мне, Охико, если однажды эта девочка вырвется наружу и перегрызёт горло твоему другу, что ты сделаешь? Оставишь свой клинок в ножнах ради чужой веры?

Тон её всё так же мягок, но каждая фраза — как укол.

Ты крепче сжимаешь рукоять меча. В голове крутятся воспоминания: как Танджиро сжал зубы и продолжал идти, как защищал Незуко, как улыбался даже сквозь боль.

Охико (резко, твёрдо):— Тогда я сама её остановлю. Но пока я вижу не чудовище. Я вижу сестру.

Твоё сердце колотится, но голос звучит твёрдо.

Шинобу чуть склонила голову набок, улыбка стала ещё шире, но в этой улыбке сквозило что-то холодное.

Шинобу:— Хм… Какая честность. Ты становишься всё интереснее, Охико. Но помни… милосердие к демонам — это всегда нож, направленный в сердце охотника.

Она переводит взгляд на Танджиро, который всё ещё прижимает Незуко к себе, тяжело дыша. Затем — на тебя. И будто в её глазах на миг появляется искра уважения… или разочарования — ты не можешь понять.

— А что насчёт тебя, Гию? — тихо спросила она, переводя взгляд на стоящего рядом с Танджиро мужчину. — Почему ты встаёшь у меня на пути? Ты говорил, что с демонами примириться нельзя… так что же теперь означает всё это? Если ты сделаешь это, то тогда все тебя ещё больше будут ненавидеть. Ладно Томиока, прочь с дороги.

Гию стоял прямо, как каменная кромка реки — спокойный и твёрдый. Он не отводил взгляда, не сужал глаз на попытку подкола.

— Меня не ненавидят, — ответил он ровно.

Шинобу при этом словно не выдержала — её хохот зазвенел лёгким колокольчиком, но в этом смехе слышалась ледяная соль:

— Ах, вот оно что… — она помедлила, глядя на него с той самой игривой, почти ласковой жестокостью, которой могла лишить покоя кого угодно. — Так ты даже и не подозревал, что тебя ненавидят. Прошу прощения, что открыла тебе глаза.

На Охико это прозвучало почти как анекдот — не потому, что было смешно, а потому что тон Шинобу был настолько ярок и невозмутим, что в нём чувствовалась какая-то гротескная изящность. Охико глотнула, прикрыла ладонью рот, чтобы не рассмеяться вслух, но уголки губ всё равно предательски дернулись вверх. Ей казалось, что сейчас придёт момент, и Шинобу распустит этот разговор тонкой нитью и распустит её, как моток шелковый. Но Шинобу лишь чуть прищурилась, будто и вправду извиняясь, и перевела взгляд.

Она повернулась к Танджиро и произнесла голосом, который одновременно звучал как укор и как приглашение:

— Мальчик, мальчик.

Танджиро дрогнул, едва заметно — у него в голосе было такое печальное, аккуратное «да», словно маленькое спасение. Шинобу наклонила голову, смотрела и слушала, как будто собирала странные нити его жизни — тёплые, тугие, нежные.

— Ты сейчас защищаешь демона, — сказала она. — Это опасно. Отойди от неё.

Танджиро ответил, все мягкие углы его лица обнажились:

— Н-нет! — сказал он, и в голосе было столько решимости, что Охико на миг даже задумалась, откуда в этом парне столько силы. — Вы правы, но… это моя младшая сестра.

Шинобу на мгновение потеряла ту шутливую морщинку у губ; она прикрыла ладонью рот, сделала выражение подлинной скорби, почти театральной:

— Ох… бедняжка, — прошептала она. В её тонком голосе прозвучала жалость — и одновременно холод. И на этот раз её улыбка стала совсем уже иной: почти мимолётной тенью, исчезающей в воздухе. Она подняла клинок к лицу.

— Тогда я её убью… сладким ядом, — произнесла она тихо, с таким спокойствием, будто это был рецепт для чая, — чтобы она долго не мучилась.

Танджиро не успел сказать ничего в ответ; его губы сжались, руки сжали Незуко сильнее. Казалось, земля вокруг них содрогнулась от напряжения.

Гию в это время сделал шаг вперёд, прямо между Шинобу и Танджиро. Его голос был тих, но с железной ровностью:

— Может, двигаться? — сказал он. — Даже если нет — пора начинать. Бери сестру и беги.

Танджиро словно встрепенулся: благодарность, признательность, страх — всё это мелькнуло в нём одним рваным кадром. Он сразу вскочил, схватил Незуко и побежал прочь под покров деревьев. Томиока, молча и холодно, прикрыл отход, его шею скребло слабое напряжение, но речь не понадобилась: его присутствие и действие сделали своё.

— Охико, — раздалось рядом, — иди за ним и защити.

Слова прозвучали коротко и командно — не приказы, а просьба того, кто доверяет. Охико только кивнула, будто исполнила давно ожидаемое. Она бросилась вслед за Танджиро, ноги качались, дыхание учащалось; в груди — не страх, скорее горящая решимость. Но прежде чем совсем скрыться в сумраке леса, она невольно оглянулась.

Шинобу в тот момент стояла прямо у края поляны и смотрела ей вслед. Её взгляд упирался в Охико так, будто хотела прочитать каждую мысль: мягкий, холодный, безмолвный — и в нём, как всегда, слышалась и угроза, и странная, трудно выговоримая признательность. Её губы вздрогнули; на лице мелькнула тень улыбки. Это было не «хорошо» и не «плохо»: это было обещание, будто предупреждение, что дорога, по которой теперь идут Танджиро и Охико, будет тяжела.

Ты повернула голову и бросила на неё быстрый взгляд — взгляд, который говорил: «Я услышала. Я сделаю, как надо». Потом повернулась, понеслась по следу Танджиро. В тот момент всё внутри тебя сжалось и распрямилось — будто ступила на точку, откуда нельзя было отступить. Впереди были страхи, сражения и неясные обещания судьбы, но рядом был Танджиро — и это было достаточно, чтобы идти.

Шаги по заросшей тропе отдавались как барабаны: один, другой, третий. Тени сгущались, ночь не за горами. Но ты помнила слова Шинобу, и их холодный отголосок служил тебе напоминанием — не слепой верности, а острого выбора: защищать тех, кому ты веришь, даже если весь мир шепчет иначе.