глава 4

Следующее утро. Сад за Поместьем Бабочки

Солнце ещё мягкое. Цветы раскачиваются в утреннем ветерке. На лавочке у тропинки сидит девушка с тёмными волосами, перевязанными заколкой в виде бабочки. В руках у неё книга, но взгляд устремлён в даль — Канао.

Охико замечает её издалека, подходит, останавливается, затем уверенно плюхается рядом.

Охико (глядя вбок, с ухмылкой):— А ты молчаливая, да? Вчера видела, как ты на всех просто… смотрела. Будто язык съел.

Канао не отвечает. Она поворачивает к Охико лицо и… чуть-чуть улыбается.

Охико (морщит нос):— Ну ты хотя бы не шипишь на меня, как Аой в первый день. Прогресс.

Канао медленно опускает руку в карман пояса. Достаёт небольшую монетку, подкидывает её вверх, ловит, не глядя смотрит на результат — и, наконец, мягко произносит:

Канао:— Здравствуй.

Охико (моргает, удивлённо):— Ты чё, монеткой определяешь, говорить тебе или нет?

Канао (всё так же спокойно):— Да. Иногда… мне трудно решиться. А монетка помогает.

Охико (нахмурившись, но без насмешки):— А чё так?

Пауза. Канао опускает взгляд.

Канао (тихо):— Раньше… я не принимала решений сама. Просто делала, что мне говорили. Так было проще. Меня купили и…

Охико резко поднимает голову, глядя на неё.

Охико (глухо):— Купили?

Канао слабо кивает.

Канао:— Я не умела плакать… не умела думать. Просто жила. До тех пор, пока Шинобу и Канаэ не спасли меня. Канаэ-сама дала мне монетку… Сказала: «Если не можешь решить сама — монетка поможет. Но однажды… ты сможешь без неё».Охико (после короткой паузы, негромко):— А кто такая Канаэ?

Канао немного задумывается, потом поднимает взгляд. Он становится чуть мягче, светлее.

Канао:— Старшая сестра Шинобу. Она была… доброй. Очень доброй. Всегда улыбалась. Даже демонам.Она... умерла.

Охико (тихо):— Понятно…(потом с полусухим фырканием)— Добрые обычно долго не живут. Но видно, раз уж вы с Шинобу её вспоминаете — значит, стоящая была.

Канао молчит, но её лёгкая улыбка — как подтверждение.

Они сидят рядом ещё немного. Потом Охико встаёт, потягиваясь.

Охико (лениво):— Ну чё, тихоня, идёшь чай пить? Или опять монетку подкинешь?

Канао спокойно смотрит на неё, чуть склоняя голову.

Канао (мягко):— Пойду. Без монетки.

Охико (усмехается):— Ну всё, считай, шаг к свободе сделан. Скоро ты и шутки будешь кидать, как я.

Канао (едва заметная насмешка в голосе):— Это угроза?

Охико (хохочет):— Это судьба, подруга.

Они уходят по тропинке вдвоём. Цветы шелестят на ветру, а в воздухе — лёгкое, почти неуловимое ощущение, что кто-то из них только что стал чуточку ближе к себе настоящей.…Охико и Канао уходят вместе с легким разговором и почти дружелюбным молчанием, как вдруг за поворотом, в зарослях кустов, что-то хрустнуло.

Охико (останавливается и резко поворачивается):— Так… А ну вылазь, кто там?

Из кустов с виноватым видом появляется Нахо, за ней — Суми и Кие. Все трое явно пытались прятаться, но выдают себя до последнего лепестка.

Нахо (быстро):— Мы не подслушивали! Мы просто… проходили!

Суми (кивает, глядя на землю):— Очень... мимо.

Кие (тихо):— Простите…

Охико (закатывает глаза, но с усмешкой):— Ага, мимо. В кустах. С командной работой. Шпионки вы, а не помощницы.

Канао (тихо, но не без лёгкой теплоты):— Они всегда такие.

Охико (вздыхает):— Ну и ладно. Всё равно не ври, Нахо, ты наверняка уже половине поместья расскажешь, как я тебя чуть не спалила в кустах.

Нахо (смущённо):— Ну… может, только Шинобу-сама.

Охико:— Да уж… Шинобу расскажешь — она меня заставит поливать эти кусты неделю.

Канао тихо хихикает. Это один из тех редких моментов, когда её улыбка не сдержанная, а настоящая.

Охико (подмигивает тройняшкам):— Ладно, шпионки, идём пить чай. Только обещайте, что не расскажете, как я добрая становлюсь, а то репутация пострадает.

Тройняшки (в унисон):— Обещаем!

И вся компания направляется обратно в сторону поместья. День продолжается с шумом, теплом и каким-то новым, почти незаметным, ощущением принятия.

---

Прошло две недели с тех пор, как Охико поселилась в поместье Бабочки.Кто бы мог подумать, что за хмурым и подозрительным выражением лица в первые дни скрывалась девчонка, которая превращает каждый день в праздник.Весёлая, беззлобная и вечно готовая к шутке, она быстро растопила лёд — особенно у тройняшек.Охико с близкими была самой собой: болтливой, громкой и немного бестактной, но как только рядом появлялся кто-то важный — словно подменяли. Робкая, сдержанная, будто боялась сказать не то.

Шинобу наблюдала за ней с тихим интересом.Такая хаотичная, неуклюжая, но настоящая — она всё чаще напоминала ей некую давнюю, незабытую тепло…

---

Ночь в поместье Бабочки стояла тихая. Снаружи слышалось лишь стрекотание насекомых да мягкое шелестение листвы за окном. В коридоре послышался лёгкий скрип. Шинобу, возвращавшаяся из лаборатории, остановилась. Шум доносился с кухни.

С минуту она стояла, прислушиваясь — глухо, будто кто-то передвигал что-то тяжёлое. И в этом была одна весьма характерная особенность: шум сопровождался тихим, но довольным бормотанием.

Шинобу приоткрыла дверь.

— …ну давай… ещё чуть-чуть, булочка моя, иди ко мне…

Охико стояла прямо на столе, босыми ногами в полутьме, вытянувшись на цыпочках, чтобы дотянуться до самой верхней полки. Над ней, как ни в чём не бывало, лежал жестяной контейнер с булочками с корицей, припрятанный для завтрашнего дня.

Шинобу молча вошла.

Охико услышала мягкое:— Я надеюсь, ты лазаешь туда, потому что хочешь вытереть пыль?

Охико замерла, медленно повернулась, а затем, не слезая:— Эм… нет?(улыбаясь с виноватым лицом)— Но я могу! Если дашь булочку…

Шинобу приподняла бровь, сложив руки на груди.— Воровство — серьёзное преступление. Особенно если улики с корицей.

Охико невозмутимо:— Тогда я просто уничтожу улики. Ради порядка.

На кухне повисла пауза. Шинобу вздохнула.— Слезай. Сейчас же.

— А если я скажу, что я лунатик и это всё неосознанно?..

— Тогда я дам тебе подушку и попрошу лунатить в сторону спальни.

— Жестоко…

Шинобу подошла ближе, удерживая на лице строгое выражение, но уголки губ всё же подрагивали.

— Одну. И только потому, что я тоже их люблю.

Охико победоносно вскинула руки, чуть не уронив банку:— Да здравствуют ночные дипломатические переговоры!

Шинобу тихо хмыкнула, забрав банку сама.

— Ладно. Но теперь тебе придётся помочь мне на рассвете с пробами ядов. Как компенсация.

Охико с ужасом:

— Это что, кара небесная?..

— Нет. Это — булочка с побочкой.

Утро выдалось не просто ранним — оно было чудовищно безжалостным. С первыми лучами солнца, когда весь дом ещё спал, Охико, закутавшись в одеяло, словно гусеница в кокон, лежала на боку и пыталась прикинуться мебелью.

— Подъём, Охико, — раздался спокойный, но предельно ясный голос Шинобу у самого уха.

— Я умерла… — простонала девочка, не открывая глаз. — Это мой призрак… оставьте меня в мире.

— А духи, между прочим, не жуют булочки посреди ночи, — заметила Шинобу, отдёргивая одеяло.

Охико захныкала, сжимаясь в комок.

— Я думала, ты пошутила! Я думала, мы договорились на символическое наказание…

— Ты получила булочку, я — подопытного помощника. Всё честно, — отрезала Шинобу. — Пять минут — и на веранде. Без тапок не выходи, там росса.

Через десять минут Охико, полусонная и хмурая, плелась за Шинобу с выражением глубочайшей вселенской тоски.

— Я… просто хотела сладкого, — бормотала она себе под нос. — Всего одну булочку… Кто ж знал, что она с сюрпризом…

— Это называется "последствия", — напомнила Шинобу, ставя перед ней лотки с растениями и свитками.

— Это называется предательство булочной веры, — буркнула Охико, уставившись на ингредиенты. — Что делать?

— Классифицировать яды. И не нюхай ничего — в прошлый раз даже Аой отошла в тень, когда перепутал цветки.

— …мне страшно.

— Добро пожаловать в науку.

Через полчаса, испачканная в пыльце и с измазанной щекой, Охико сидела с чашкой воды, смотрела в небо и вздыхала:

— Всё. Я переосмыслила ночные перекусы.

Шинобу чуть улыбнулась, вытирая руки:

— Тогда, возможно, ты уже готова к завтраку.

— Если там снова булочки, я пожалуюсь всему миру

— Там омлет.

— Ладно, живу.

Тёплый пар поднимался от чашек с чаем, за окнами лениво цвыркали птицы, и всё казалось почти обычным утром. На веранде, прямо на тёплом полу, были разложены подносы с завтраком. Охико, всё ещё растрёпанная после ботанического "наказания", жевала омлет, уставившись в тарелку, а рядом сидела Шинобу — как обычно, с невозмутимо мягкой улыбкой и идеально собранными волосами.

— Вкусно, — пробормотала Охико, делая ещё один укус. — Аой, похоже, шеф в этом доме.

— Только не говори ей это, — сдержанно усмехнулась Шинобу, — а то снова начнёт перегружать себя работой.

Охико покосилась на неё, чуть прищурившись. Несколько секунд смотрела, будто решалась… И вдруг сказала почти не задумываясь:

— Шинобу… а почему ты всё время улыбаешься?

Женщина чуть замерла, но не удивлённо — скорее спокойно. Она продолжала держать чашку в руках, а взгляд её немного смягчился, будто стал прозрачнее.

— Потому что если не улыбаться… — она отвела глаза в сторону сада, — всё становится слишком тяжёлым. А я давно решила, что в этом доме должно быть тепло.

Охико молчала. Она не сказала, что чувствует фальшь — это было бы грубо. Но всё в ней кричало, что за этой безупречной кривой губ скрывается что-то… очень старое и больное.

— Канао вчера рассказала мне про Канаэ, — тихо сказала она, не глядя прямо. — Сказала, что это твоя сестра. И что она… умерла.

Глаза Шинобу едва заметно дрогнули, но остались мягкими.

— Да. Её убил демон. Очень сильный… жестокий. Я не успела.

Несколько секунд было слышно только, как чай остывает в чашках.

— Понимаешь… Канаэ всегда улыбалась. Даже тогда, когда всё рушилось. Она считала, что если мы хотим, чтобы рядом кто-то продолжал жить — мы должны быть для них светом. Свет не должен угасать.

— И ты решила стать светом, — пробормотала Охико, кивая.

— Я стараюсь. Иногда у меня не очень получается. Но я всё равно стараюсь.

— Тогда не гаси его, — вдруг сказала Охико. — А то кому я ещё жизнь портить буду?

Шинобу посмотрела на неё. Глаза её чуть затуманились, но губы остались в той самой, родной кривой улыбке.

— Обещаю. Только ради тебя.

Охико глянула на неё с прищуром:

— Ну смотри. Я теперь твой моральный надзиратель.

— Ты только что съела мой омлет. У тебя нет морального права вообще.

— Это было актом доверия, между прочим.

И снова смех. Сначала лёгкий — от Охико. Потом тихий, но настоящий — от Шинобу. А затем, будто по команде, в комнату заглянули Суми и Кие, а Нахо притащила сок, весело защебетав:— Ой-ой! А что это тут у нас, снова кто-то булочки ночью воровал?

— Не-еет! — в унисон ответили обе, слишком быстро.

— Подозрительно, — хором вынесли вердикт тройняшки, и началось очередное утро в Поместье Бабочки.