Глава 7.

{Мэтью}

Матушка довольна моим знакомством.

В пижаме, на койке в мещанской комнатушке, которая еще разительней теперь убога «богатой» мишурой и безвкусными безделушками в отблесках дивного величия Герберт Холла, за окном в темноте я рассматриваю бледно-желтую кляксу фонаря, достаю свой дневник и смакую над ним недосказанное. Бывает ли, что самое сладкое или дорогое, как, например, крупную клубнику, самую большую из всех, положенных в вашу тарелку или необыкновенный переливающийся на солнце марбл, каким-то образом вам доставшийся, вы оставляете на потом, бережете до последнего нетронутым? Бывает ли, что это нечто, к тому же, вами будто бы не воспринято и требует времени, чтобы додумать, дочувствовать и ощутить его вкус, пусть уже и воображаемым послевкусием? А, может быть, оно еще и стыдит вас, ужасно стыдит вас отчего-то и потому еще сложнее взяться за него!

Вот так и я теперь, достаю припрятанное: после моей глупой финиковой провинности мы еще долго гуляли, гуляли и разговаривали, а мистер Пикетт позволил мне осмотреть сад и даже самые его сокровенные семейные места!

Мы быстро шагали по узкой тропинке.

— Мой дед на старости лет не хотел мириться с тем, что больше не сможет путешествовать. Любил читать о приключениях в своем потаенном уголке, воображая, что находится на необитаемом острове. Большинство книг, что он собрал за свою жизнь, были приключенческими романами и мемуарами путешественников, — оглядываясь и отводя ветви, откровенничал мистер Пикетт.

— Как же я его понимаю! — благодарно выкрикнул я, стараясь не отставать.

— Сейчас я вам покажу его любимое место! Тайный уголок, так сказать. Конечно, многое изменилось после его смерти, но Хиггс, садовник, скорее только улучшил вид, на мой взгляд.

В стене из серого выеденного камня обнаружился узкий проход, мы нырнули в темноту, а через несколько мгновений вынырнули в маленьком раю истинного романтика.

В тени стены, которая с этой стороны выглядела скалой из естественных валунов, покрытой мхами и дикими травами, в огромном количестве таранили небо незнакомые мне цветы выше человеческого роста, от оттенка чернильной грозы с лазоревыми прожилками, до нежно лилового рассвета. Меж ними, просачивалась вода, спускалась каскадами, обтекала камни, образующие грот, тянула за собой цветущие травы и мхи, и падала в небольшой пруд, позеленевший от слоя тины. Внутри грота, обросшего плотным пушистым одеялом мха, словно жемчужина в приоткрытой раковине, пряталась статуя обнаженной девы из белого мрамора, стыдливо прикрывающая свою наготу руками.

— Боже милостивый, как красиво! — выдохнул я. Забрался на каменный борт пруда и подошел к гроту, чтобы рассмотреть статую, раздвинул ростки вьюнов, по которым стекали струи, и мой рукав мгновенно намок.

— Вам, может, помочь?

— Нет, нет, спасибо! Это Афродита?

— Да, Афродита Анадиомена, рожденная из пены морской.

— А грот и пруд действительно вместе раковину напоминают!

Я спрыгнул вниз, едва уместившись среди плотно высаженных цветов, боясь сломать их сочные стебли, утыканные резными листьями. Аккуратно выбраться оказалось непросто, растения будто вздумали меня сцапать: бархатные кисти щекотали нос и губы, ударялись о щеки, цеплялись за волосы. Я отодвигал их, фыркал, и выглядел дураком. А когда освободился из плена, не удержался и сорвал с пышного соцветия маленький синий цветочек в отместку.

Мистер Пикетт наблюдал за мной, расположившись на камнях. Своей глупостью, я видимо доставлял ему много веселья, ибо улыбка не сходила с его лица, но при моем приближении он принял более расслабленную позу и умиротворенно закрыл глаза, подставляясь влаге, ветерку и солнцу, и я решился присесть рядом.

Я позволил себе мимолетно осмотреть его, и меня вдруг жгуче укололо и разошлось по телу польщенное довольство: я будто преуспел, выиграл в игру — мне так страстно хотелось познакомиться с этим блестящим джентльменом поближе в клубе, захватить собой хоть краешек его разобранного на важности и интересы внимания, что теперь я жадно растворялся в ликовании,, складывал нас двоих в шаткую невозможно-сказочную и никогда не равную конструкцию «друзья».

— Как вы думаете, — спросил я, замечтавшись, глядя на бегущие облака, — ваш дедушка бы не рассердился на вас за то, что вы привели незнакомца в его сокровенное убежище?

— Ну что вы, милый мой, — затуманенный послеполуденным маревом взгляд мистера Пикетта — болотно-зеленые щелки под тяжелыми веками — упал на мои пальцы, вертящие цветочек. — У вас тонкая душа и изящная внешность. Уверен, вы бы его покорили.

Я отчего-то залился краской как пустоголовая барышня и отчаянно прикусил ножку цветка.

— Выплюньте скорее, дельфиниум ядовит! — напугался хозяин.

— Правда? Я не знал!

— Вам лучше прополоскать рот!

Я кинулся к гроту, набрал полные ладони воды и хорошенько прополоскался, ненароком сбив несколько тоненьких ножек распустившихся сорняков, дрожащих на водной глади.

— Такой красивый и ядовитый, даже не подумал бы! — с досадой проговорил я, старательно приглаживая на лбу мокрые, прилипшие пряди.

— Еще и капризный и нежный, и стебель может сломаться от ветра. Дельфиниум — чертовски сложный цветок! Но его великолепие стоит усилий, не правда ли?

— Да, конечно! Жаль только, что никто не видит здесь этой красоты! Хотя с другой стороны, как раз поэтому ценишь ее сильнее.

— Ну, идемте-ка, обед уже должно быть готов и нас заждались, — вздохнул мистер Пикетт.

Сажусь за стол, под мерцающее облачко газовой лампы и готовлю ручку и чернильницу. Но страница моего дневника получит еще более скудные сведения, чем моя мать. «24 мая 1886, посещение Герберт Холла.» Вот и все. Это маленький шифр только для меня одного, который в будущем откроет тайник памяти.