Глава 6.

{Мэтью}

Вблизи сад под стать особняку — грандиозный, но утративший лоск, и все же, должный вид поддерживается в нем гораздо лучше. Деревья хоть и старые, но в весеннем цвету и благоухании, обстриженные, пышные живые изгороди. Местами сад субтропический, совсем как настоящие джунгли: бамбук и гигантская юкка, невысокие, раскидистые пальмы, лианы и вьюны, узкие тропинки, неожиданные поляны цветов, словно обложенные перинами из разросшегося кустарника.

Мне очень хочется расспросить о растениях, но я скован своеобразным неудобством. Видите ли, проходя в сад через анфиладу, мистер Пикетт остановился в одной из комнат у столика с хрустальными чашами, полными крупных медовых фиников, инжира и конфет. Мне, конечно же, пришлось угощаться. А косточки! Их просто некуда было девать, и они позорно схоронились за моей щекой.

— Я знал, что если вам понравился дом, то и сад будет интересен, — оглядывается мистер Пикетт. Я послушно и немо следую за ним и, улучив момент, с облегчением избавляюсь от груза, беспардонно выплевывая финиковые косточки у дорожки.

— Часть семян и саженцев привез собственноручно мой дед из Транкебара и Бенгалии во времена Ост-Индской компании, — продолжает хозяин свою мысль, начало которой я упустил, — часть приобрел через Королевское садоводческое общество, что-то прижилось, что-то нет. Знаете, несмотря на сырость, у нас довольно мягкий климат, Гольфстрим. Не Корнуолл, конечно, но все же. Посадка экзотических растений может давать неожиданные результаты, порой просто замечательные. Правда вот, — дикция его становится четче, — финиковые пальмы не вырастут, как ни старайся, — он краем глаза примечает мою реакцию.

Боже правый, как неудобно вышло! Я готов провалиться сквозь землю из-за своей дурости и дурных манер!

Мистер Пикетт замедляет шаг, разворачивается.

— Простите, мне очень неловко! — я досадливо жмурюсь и опускаю голову с повинной.

— Нет, это вы меня простите, не удержался... — он доверительно наклоняется ко мне, — открою вам один секрет. Я тоже был стеснительным, мистер Спенсер, из-за этого простые вещи представлялись мне сложными, а порой просто неразрешимыми, так сказать, сплошная катастрофа, а не жизнь. В студентах вижу часто ту же робость. На самом деле все проще.

Я пристыжено киваю.

— Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне не задумываясь.

Я киваю энергичнее и пытаюсь улыбнуться.

— Вы, ведь, актер, не так ли?

— Да, сэр.

Передергивает плечами: «В таком случае, я не понимаю... актеры обычно фамильярны. Ах, ну да! Ваше славное происхождение...»

— Вы о нас очень скверного мнения! Вы нас плохо знаете! Вовсе не все актеры фамильярны или что там еще о нас пишут в газетах!

— Ну, ну, не обижайтесь! Я ничего против актерской братии не имею. А вы так просто замечательный молодой человек. Идемте!

На террасе мы обедаем с Модсли, Донахью и Шварцем. Двое джентльменов мне незнакомых прежде. Первый из них — личный секретарь мистера Грегори Пикетта, второй — его поверенный.

Вначале все будто хотят обо мне что-то разузнать — поверхностная любезность — их даже не впечатляет то, что я действующий актер драматического театра, впрочем, Донахью мимолетно восклицает: «Вот как! Вы не студент?» И беседа перетекает к последним событиям. А скоро краски и вовсе сгущаются, становится оживленно: волнения в Америке, забастовки рабочих, взрыв на Хеймаркет-сквер. Мистер Шварц обеспокоен ситуацией на фабриках Чикаго и незаслуженной хулой на немецких мигрантов. В итоге, разглагольствования сводятся к сухому прогнозу убытков и падения экспорта.

— Не стоит драматизировать, Шварц! Виновных вздернут, остальные как всегда разойдутся по домам, — безразлично охлаждает его мистер Пикетт.

— Скорее невиновных, это обыкновеннее, — приглушенно хихикает Донахью.

Какая бессердечность! Я оказался слишком одурманен садовой идиллией для внезапного рывка к обыденной черствости. Только вчера, перед репетицией мы с Хэтти и Билом узнали новость — Джонни Харви нам зачитал — радовались бунтам как порыву свежего ветра перемен, сопереживали пострадавшим. Наконец-то борьба, наконец-то! Может быть, отголоски лавины взбудоражат и наши острова! Вздернуть? А может быть пора уже вздернуть таких, как вы, господа? Сытых, самодовольных, высокомерных, бесчувственных! Несчастные души — презренные, грязные рабочие, только и всего, конечно, что толку их оплакивать! Мне вспоминается и неприятная ирония насчет актерской братии.

— А что думает наша молодежь?

Я с тревогой ловлю на себе благосклонный пытливый взгляд. Солгать я не сумею, поддакивать — нет, а потому ни слова! Ведь это будет вопиюще невежливо и неблагодарно, и весь мой накал бурлит и перегорает в отчаянной, раскрасневшейся, никем непонятой немоте!

— Я считаю, что конфликт скоро уладится, — подхватывает эстафету Модсли.

Шварц отрицательно мотает головой: "Конфликт гораздо глубже, чем вы все наивно полагаете. Это только вершина айсберга. Инвестировать в американские компании сейчас точно не стоит. Лучше подождать. Главное, чтобы чума бунтарства не перекинулась на местные заводы. У нас только и оглядываются на Америку, сейчас все американское в моде..."

В клубах брюзжания мистера Швардца, к моей досаде — мне хотелось бы спрятаться и раствориться блеклым незаметным пятном за столом — мистер Пикетт, с некоторым удивлением и непониманием радушного хозяина, который не сумел развлечь нового гостя, изучает мою слишком явную тяжесть и, наконец, решает развеять ее легкой темой: Ливерпульской выставкой навигации, коммерции и промышленности. Любопытствует, удалось ли мне посетить ее. Киваю: мы с матушкой были на открытии.

«Катался ли я на слоне?»

Вопрос ставит подножку моему надломленному самообладанию: глупый, уничижительный вопрос, уместный для ребенка. Я снова впадаю в ступор, немо шевелю губами, краснею, особенно под всеобщим затихшим вниманием. Это провал!

«А вот Бен катался! Не правда ли?»

Худощавый и подвижный Донахью удивленно вскидывает руку, затем кивает и смиренно кладет ее под подбородок: "В Дели!" — подтверждает он. — Но это было давно. Мне не понравилось.

— Почему? — буркает Шварц из-под роскошных усов.

Мистер Пикетт теряет ко мне интерес. Больше я не прислушиваюсь. Пустой разговор бьется то об одного собеседника, то о другого, вьется мимо меня бессмысленной вязью. Скучаю и разочарованно отстраняюсь. Модсли тоже помалкивает, как и я, жует, глядит на всех по очереди, улыбается мне сочувственно краешком губ.

На прощание хозяин дома заверяет, что будет рад видеть меня снова. Сомневаюсь, что его слова искренни после всего, что я учудил.