XI

Сегодня мы с Ней снова виделись. Надо ли говорить, что последние события моей жизни оставили на мне совершенно неизгладимый отпечаток, и мне было более чем затруднительно смотреть Ей в глаза.

Она выглядела как всегда великолепно: на Ней было длинное платье цвета фуксии с притягивающим разрезом вдоль бедра, и этот яркий цвет горел пожаром, когда Она шевелилась на стуле и попадала под лучи палящего солнца. Лето было в самом разгаре.

Мы сидели в Её любимом итальянском кафе. Она ела мороженое ложкой с длинной ручкой. Три шарика — фисташковый, ванильный и кофейный. Мне врезалось в память сочетание этих цветов на фоне Её платья.

Я пила облепиховый лимонад и слушала Её неизменные рассказы о планах на жизнь и работе. Она была восторженна и воодушевлена. Мне напротив — всё время хотелось избежать рассказов о происходящем в моей жизни. В памяти то и дело всплывали сцены из нашего с Ней далёкого прошлого, где мы верили, что обе станем всемирно известными балеринами.

Я вспомнила то чувство, когда кажется, что ты находишься в невесомости — так легко и спокойно мне было парить над землёй, исполняя всевозможные па. Единственный раз, когда я чувствовала что-либо подобное с тех пор, был тогда, когда Он держал меня на руках, и мне на миг показалось, что я всё ещё танцую.

Я всегда стараюсь молчать о своей травме, потому что мысль о ней раздается раскатистой болью в висках. Мне было восемнадцать, когда боль стала вечным спутником моих танцев и когда я узнала, что если буду продолжать танцевать, то скоро и вовсе не смогу перемещаться на своих двух. Я не знаю, было ли то самое падение во время тренировки судьбоносным фактором, но это однозначно запустило деструктивный процесс. Первое время я не слушала врачей и старалась спасаться мазями, затем уколами, а потом — боль стала настолько невыносимой, будто моё левое бедро пытались резать тупой пилой как можно медленнее и каждый день понемножку дробили кость.

Я начала подыскивать подходящие специальности в вузах, когда наконец осознала, что дело моей жизни теперь навеки кануло в Лету. Мой выбор пал на экономический факультет местного университета, и я стала усердно готовиться к экзаменам каждый день, чтобы заглушить боль от несправедливости. У меня не было мамы, которой можно было выплакаться вдоволь, а бабушке я никогда не показывала своих слёз. Так я и топила свою боль в учебе и дружбе с Ней.

Она поддерживала меня как могла, но мне было сложно продолжать всё время улыбаться. Здоровый человек просто не способен понять как это — когда ты навсегда лишился всего, что грело тебя каждый день твоей никчемной жизни. Танцы были моей отдушиной. Но теперь и они стали всего лишь частью моего прошлого. Мне оставалось лишь наблюдать как Она танцует и вспоминать, что значит быть олицетворением воздушности в чужих глазах.

И сегодня мы вспоминали наши с Ней лучшие дни, и Она как-то грустно поглядывала на меня, очевидно, понимая, что для меня это и приятно, и грустно в равной степени. Видимо, желая отвлечь меня от горькой темы в моей жизни, Она завела разговор о своих переживаниях.

Она говорила долго и практически отчаянно. Отголоски старой боли звучали в унисон с Её голосом.

Я знаю, что я не должна об этом думать. Но я всё еще думаю, понимаешь. И я чувствую вину перед ним. За то, что я всё время думаю о прошлом, а он... Он приносит мне цветы всё время, заботится обо мне. Я не знаю... Не знаю, что я должна сделать. Я люблю его, но я не уверена что это та любовь. Я виновата...

Одной Хатор известно, что чувствовала я, когда слушала эти излияния человеческой души. В моем мозгу происходила сложнейшая работа, к которой, однако, я привыкла за многие недели. Я пыталась отделить свои собственные чувства от Её чувств. Проникнуться Её болью отдельно от своей. И внезапно мне стало беспредельно жаль Её. Я верила, что Она Его любит. И я не могла слушать, как Она терзается, в то время как Он спокойно обманывает Её день за днем.

Странное чувство обостренной справедливости накрыло мой разум. Скорее всего, я и вовсе не имела право считать себя мировым судьей, но в те минуты я хотела лишь, чтобы Ей стало легче. Из последних сил я держала язык свой за зубами, закусывала нижнюю губу и щипала себя за ноги под столом. Я отвлекала себя как могла, чтобы не поддаться соблазну занять место Фемиды на мировой арене.

Я отчетливо осознала, что путаница в моей голове становится всё сильнее. Кого из них я должна жалеть? Его, который бесконечно жалуется и врет даже самому себе, и которого Она не любит достаточно сильно? Или Её, которая пригрела у себя на груди двух хладнокровных, живет по уши в чужом обмане и ещё каждый день сомневается в своей любви?

Я никак не могла взять в толк, что я должна делать. Я испытывала всепоглощающую жалость к ним обоим, словно они оба — мои родители, которых я должна пытаться удержать вместе, но при этом не видеть их проблем и терзаний я не могу. Меня разрывало на части.

Я нырнула с головой в облегчение как только мы с Ней наконец попрощались. Я шла домой пешком минут сорок, попутно размышляя о том, как я могла позволить себе завязаться в этот узел.

Каждый из них имел отдельный стул в моей душе, и я очень боялась, что один из стульев однажды останется пустым.