Позднее дополнение: Штирнер и синсеритизм

Данный раздел я писала намного позднее остальных, поэтому прошу прощение за стилистические различия и сумбурное изложение. Мне не хотелось переписывать книгу целиком хотя бы в целях демонстрации мысли в ее развитии, да и само дополнение скорее подкрепит аргументацию прежних текстов, нежели внесет раздор.

Если и можно назвать философа не бездельником, а рабочим, то в его обязанности входит придание смысла происходящему путем систематизации в рамках более глобальной теории, чем все предшествующие. В соответствии с этим определением, котрому с легкостью можно отказать в аккуратности, Штирнер образцово отследил движение мысли в ходе истории. Статья посвящена синсеритизму, а не ему, так что я существенно сокращу изложение концепции М. Штирнера. Если я настоятельно попрошу читателей изучить весь обширный список философской литературы, которым пользуюсь, то не могу быть уверена в вашей исполнительности. Именно поэтому мне придется преподать конспект Штирнера без дополнений.

История человеческой мысли

Древние

Стоики хотели воплотить идеал мудреца, человека, преисполненного жизненной мудрости, человека, который умеет жить, то есть создать мудрую жизнь; источник этой мудрости они видят в презрении к миру, в жизни ограниченной, не ищущей расширения, в жизни без дружеского общения с миром,- в обособленной жизни, в жизни как жизни, а не как общении с другими: только сам стоик живет, все остальное длянего мертво.

Эпикурейцы же, напротив, стремятся к жизни,полной движения. Демокрит, например, прославляет « спокойствие духа»,при котором «живется спокойно, без страха и волнения».Он хочет этим сказать, что спокойствием духа можно скорее всего уготовить себе хороший жребий и лучше всего прожить жизнь. Но так как он не может освободиться от мирского и потому именно не может, что все его силы направлены на то, чтобы освободиться от жизни, то есть чтобыоттолкнуть мирское (причем необходимо должны оставаться отталкивающий и отталкиваемое, ибо иначе не было бы отталкивания), то он в лучшем случае достигает высшей степени освобождения и отличается от менее освобожденных только степенью, только количественно. Благополучие (гедонизм) эпикурейцев - та же жизненная мудрость, какую проповедовали стоики, только более обманная. Они учат только другому обращению с миром, умномуобразу действий относительно мира: мир должно обманывать,ибо он - мой враг.

Полный разрыв с миром осуществляют скептики. Все моеотношение к миру «не истинно и не имеет никакой цены». Тимон говорит: «Само по себе ничто нихорошо, ни дурно; это человек думает так или иначе о вещах.Для отношения к миру остаются атараксия (невозмутимость) иафазия (онемение, или, другими словами, обособленность,углубление в себя). В мире «нельзя познать истину»: всепротиворечит одно другому, суждения обо всем безразличны -хорошее и дурное одинаковы, и то, что один считает хорошим, то другому кажется дурным; познания «истины» нет, и остается только непознающий человек, человек, который не находитв мире ничего для познания; этот же человек равнодушен кмиру, в котором нет для него истины».

Так древность решает относительно мира предметного, относительно мирового порядка, мирового целого. К мировому порядку, однако, относятся не только природа,но и все отношения, в которые природа ставит человека,например семейные, общинные, короче говоря, так называемые естественные узы. Миром духа начинается христианство. Человек, который еще стоит вооруженный против мира, принадлежит к древним, он еще язычник (к этойкатегории относится и еврей как нехристианин); только тот человек, которым руководит лишь его «душевное желание »,его участие во всем, его дух, тот - новый, тот - христианин.

Новые

Если выше сказано: «Для древних истиной был мир»,то теперь мы должны сказать: «Для новых истиной был дух», но и здесь, как и там, необходимо добавить: истиной,неистинность которой они стараются познать и наконец познают.

Такое же развитие, какое намечалось в древности, можно проследить и в христианстве: в период, предшествовавший дореформационной эпохе, рассудок был в плену у христианских догматов, а в предреформационный век он поднялся до софистики и стал вести еретическую игру со всеми догматами веры. При этом считалось, особенно в Италии и при римском* Второе послание к Коринфянам, 5, 17. дворе, что если только душа настроена по-христиански, то рассудок пусть поступает, как угодно.И еще задолго до реформации так привыкли к хитроумным «перебранкам», что Папа и большинство других считали и диспуты Лютера сначала простой «монашеской перебранкой».Гуманизм соответствует софистике, и так же, как греческая жизнь достигла наиболее пышного расцвета при софистах (век Перикла), так и наиболее блестящим был именно период гуманизма, или, как его тоже можно назвать, макиавеллизма(книгопечатание, открытие Америки и т. д.). Сердца людей тогда еще далеко не стремились освободиться от христианского содержания. Но реформация, как Сократ, взялась за воспитание сердца,и с тех пор заметно ослабело христианство в сердцах. Тем, что Лютер научил принимать дело христианства ближе к сердцу, этот шаг реформации неминуемо привел к тому, что и сердце облегчилось от тяжкого груза христианства. Сердце становилось со дня на день все менее христианским и теряло занимавшее его содержание, пока наконец ему ничего не осталось,кроме пустой сердечности, самой общей любви, любви к человеку, сознание свободы «самосознания».Этим христианство завершилось, так как сделалось пустым, омертвевшим и бессодержательным. У него уже не осталось никакого содержания, против которого не восстало бы сердце, разве только если бы оно пробралось в него бессознательно, помимо нашего «самосознания». Сердце беспощадно критикует, обрекая на смерть все, что хочет вкрасться в него,и не способно ни на какую дружбу, ни на какую любовь, кроме только бессознательной, захватившей его врасплох. Да что и любить в людях, если все они «эгоисты», если никто из них не истинный человек, то есть не исключительно дух.

Дух

Царство духа необозримо велико, духовного бесконечно много: посмотрим же, что такое собственно дух, это наследие древних.Дух произведен на свет в родовых муках древностью,которая однако, сама не могла выразить себя как дух; она могла родить дух, а говорить он должен был сам.

Дух становится свободным,то есть действительно духом, только в своем собственном мире; в «этом», земном мире он чужой. Но откуда взяться этому духовному миру? Он может возникнуть только из самого духа. Нужны откровения духа и слова, которые он произносит, откровения, в которых он себя раскрывает, это - его мир. Так что же такое дух? Он - творец духовного мира. И втебе, и во мне также только тогда признают дух, когда увидят,что мы присвоили себе духовное, то есть мысли, хотя бы и внушенные нам другими, но получившие жизнь в нас. Ибо, пока мы были детьми, нам могли бы внушать самые возвышенные мысли, и мы все-таки не хотели и не были бы в состоянии возродить их в себе. Таким образом, и дух только тогда действительно дух, когда он создает духовное: он действителен только вместе со своим творением, то есть духовным.Так как мы узнаем его по его творениям, то вопрос, каковы эти творения. Творения, или дети духа, не что иное, как - духи.

Так как дух существует как таковой только тогда, когда творит духовное, то взглянем на его первое творение. После первого уже следует естественное дальнейшее нарождение существ, так же как мифологии нужно было создать только первых людей, а дальнейшие поколения уже умножились сами.Но первое создание должно возникнуть « из ничего », то есть дух не имеет, творя его, ничего, кроме себя самого, или, вернее, он еще не имеет себя, а должен себя создать: его первое создание - он сам, дух. Как оно ни звучит мистично, однако мы это переживаем в повседневном опыте. Можешь ли ты стать мыслящим, прежде чем будешь думать? Тем, что ты создаешь первую мысль, ты создаешь себя, мыслителя, ибо ты не думаешь,прежде чем не подумаешь.

Дух, который должен существовать как чистый дух, должен быть потусторонним:ибо, если не я этот дух, то он может быть только вне меня.Чистый дух, дух как таковой может быть только вне человека,только по ту сторону человеческого мира: он должен быть не земным, а небесным.

Вооружаясь силой отчаяния, Фейербах нападает на христианство во всем его объеме не для того, чтобы отбросить его,-о нет! - а для того, чтобы притянуть его к себе, чтобы с конечным напряжением вовлечь его, давно желанного, вечнодалекого, с его неба и навеки сохранить у себя. Разве это не борьба последнего отчаяния, борьба не на жизнь, а на смерть,и в то же время разве это не христианская тоска и жажда потустороннего? Герой не хочет войти в потустороннее, а хочет притянуть его к себе и заставить сделать «посюсторонним»! Ис тех пор весь мир кричит - одни с большей, другие с меньшей сознательностью,- что главное - это то, что «здесь», что небо должно спуститься на землю, и царство небесное осуществиться уже здесь.

Одержимые

Во всем мире есть духи и привидения. Но разве тольков нем, внутри его? Нет, сам мир, «нечист», насквозь жуткий,он - блуждающая оболочка духа, он - призрак. Ведь привидения - не что иное, как мнимая телесная оболочка, котораяв сущности - дух. Ну, а мир «суетный», «бренный»? Он -только обманывающее взор «видение». Истинное же в нем -дух, он - видимая оболочка духа.Оглянись поблизости и погляди вдаль - всюду тебя окружает мир привидений-, повсюду «явления» или видения.Все, что «является» тебе, только отражение живущего внутри духа, только призрачное «явление»; мир для тебя - только «мир явлений», за которым находится дух. Ты «видишь духов». Не думаешь ли ты, однако, сравнить себя с древними,которые всюду видели богов? Боги, милый человек нового мира,не духи: боги не сводят мир только к иллюзии и не превращаютего в дух.Для тебя же весь мир сделался одухотворенным, превратился в загадочное привидение, поэтому не удивляйся, если ты точно так же и в себе находишь только призрак.

В тебе есть дух, ибо у тебя есть мысли. Что такое твои мысли? Духовные существа. Значит, они не предметны? Нет,они дух предметного, суть предметного, нутро - идея. Так,значит, то, что ты думаешь, не только твоя мысль? Напротив, это действительное, единственно истинное на земле, это сама правда; если я только мыслю правдиво, то я мыслю правду. Я могу, конечно, обманываться относительно истины и не узнать ее, но если я верно познаю, то предмет моего познания -истина. Так ты, значит, стараешься всегда и всюду познавать истину? Истина священна для меня. Может, конечно, случиться, что мне какая-нибудь истина покажется несовершенной и язаменю ее лучшей, но самую истину как таковую я не могу уничтожить. В истину я верю, потому я и исследую ее; выше нее нет ничего, она - вечная.

Священное

Священное существует только для такого эгоиста, который сам себя не признает, для несвободного эгоиста, для того,который всегда заботится только о своем, но не считает себя высшим существом, который служит только себе и думает, что служит другому, который не знает ничего выше себя и в то же время мечтает о высшем,- словом, для эгоиста, который не хотел бы быть эгоистом и унижает себя борьбой против своего эгоизма, причем унижает себя только с целью «возвыситься»,опять-таки для удовлетворения своего эгоизма.

Его усилия и старания освободиться от самого себя -только плохо понятное стремление к самоуничтожению. Еслиты связан с минувшим временем, если должен болтать сегодня,потому что болтал вчера, если не можешь преображаться каждую минуту, ты в рабских оковах, ты застыл. Поэтому за каждой минутой твоего бытия тебя манит живое мгновение будущего и, развиваясь, ты освобождаешься «от себя», то есть от своего «я» прежней минуты. Таков, каким ты бываешь каждую минуту, ты свое создание, и именно в этом « создании»ты не хочешь потерять себя, творца. Ты - более высокое существо, чем ты сам, и сам себя превосходишь, но то, что ты выше, чем ты действительно есть, то есть что ты не только создание, но вместе с тем и твой творец, этого ты, как несвободный эгоист, не признаешь, и поэтому «высшая сущность» для тебя нечто чужое.

Характерный признак «священного» - его чуждость. Вовсем священном есть нечто «жуткое», то есть чужое; в его сфере нам неуютно, мы не у себя. То, что для меня свято, уже не мое собственное; если бы, например, я не считал священной собственность других, то смотрел бы на нее как на свою и прислучае присвоил бы ее себе.

Атеисты насмехаются над высшим существом, которому также поклоняются под названием «высочайшего», или etre supreme, и повергают в прах одно за другим «доказательства его бытия»; они не замечают при этом, что уничтожают старое только из стремления к еще более высокому существу, только для того, чтобы освободить место для нового. Разве «человек» - не более высокое существо, чем единичный человек, и не следует ли почитать все истины, права и идеи, вытекающие из понятия о человеке,как откровения этого понятия, то есть считать их священными?

«Человек» - нечто, стоящее над отдельным человеком, будучи «его сущностью», он, в сущности, не его сущность, ибо она должна была бы быть такой же отдельной, как он; это, напротив, общее и «высшая, и для атеиста « высочайшая сущность ». И подобно тому, как божественные откровения не были написаны собственноручно Богом,а провозглашались «орудиями Господними», то и новое высшее существо не само записывает свои откровения, а доводит их до нашего сведения через посредство «истинных людей».

Спор о том, что почитать высшим существом, имеет значение постольку, поскольку самые ожесточенные противники соглашаются в главном, в том, что есть высокое существо,которому должно поклоняться

Призрак

Именно тот таинственный призрак, который мы называем высшим существом, и бродит привидением по миру иведет свою таинственную «непонятную игру». Узнать, в чем тут дело, понять этот призрак, открыть в нем действительное существование (доказать «бытие Божие») - этой задачей люди задавались уже тысячи лет. Они терзали себя ужасающей, невыполнимой задачей, безысходной данаидовой работой, пытаясь превратить призрак в непризрачное, недействительное - в действительное, дух - в цельную личность, обладающую плотью. За миром существующим они искали «вещь в себе», сущность; за вещью они искали иллюзию.

Когда заглядывают в глубь чего-нибудь, отыскивают сущность, то часто находят совершенно иное, чем казалось: медовые речи при лживости сердца, торжественные слова при скудомыслии и т. д. Извлекая сущность, тем самым обращают непонятый внешний образ в призрак, в иллюзию. Сущность столь привлекательного, дивного мира для того, кто вглядывается в его основу,- суета, суета - сущность мира (жизнь мира). Тот, в ком развито религиозное чувство, тому нет дела до суетных явлений, тот созерцает только самую сущность и всущности - истину.

То, что сначала казалось существующим, например внешний мир и тому подобное, то теперь кажется внешней иллюзией,а действительно существующим становится сущность, царство которой наполняется богами, духами, демонами, то есть добрыми или злыми сущностями.

Ты для меня и я для тебя не высшие существа. Но в каждом из нас может быть высшее существо, и это может вызвать взаимное почитание. Обратившись сразу к самому общему, мы видим, что в тебе и во мне живет человек. Если бы я в тебе не видел человека, за что бы я уважал тебя? Я не считаю тебя высшим существом, а только почитаю то высшее существо, которое «является» в тебе: я «уважаю в тебе человека».

Помешательство

Что называют «навязчивой идеей»? Идею, которая подчинила себе человека. Убедившись, что овладевшая человеком идея - безумна, вы запираете ее раба в сумасшедший дом. Но величие народа, например - догмат веры, в котором не дозволено усомниться (кто это делает, тот совершает оскорбление величия), или добродетель, против которой цензура не пропустит ни слова, чтобы сохранить в чистоте нравственность,- разве все это не «навязчивые идеи»? Чем, например, болтовня большинства наших газет не бред безумцев, страдающих манией нравственности, законности, христианства и т. д.? Мысли эти стоят на твердой почве, непоколебимые, как мании безумцев, и кто в них усомнится, тот нападает на священное! Да, навязчивая мысль -вот истинно священное!

Если вам не нравится слово «помешательство», то назовите это увлечением, или же, так как вами владеет дух и от него исходят все «внушения»,- вдохновением и восторгом. Я прибавлю еще, что опасная восторженность, ибо на ленивом и половинчатом человеке остановиться нельзя, называется фанатизмом.Фанатизм присущ главным образом людям образованным: Общественное животное - человек считается образованным, поскольку он интересуется духовным, а интерес к духовному, если он только живой, это фанатизм, и должен быть фанатизмом; это - фанатический интерес к святому (fanum).

Посмотрите, как держит себя «нравственный» человек,который очень часто воображает, что покончил с Богом и разделался с христианством, как с чем-то пережитым. Если его спросят, сомневался ли он когда-нибудь в том, что кровосмешение брата и сестры - смертный грех, что единобрачие -истина брака, что благочестивость - священный долг и т. д., то его охватит нравственный ужас при одном только представлении, что можно было бы посмотреть на сестру как на жену. А откуда этот ужас? Он создан верой в нравственную заповедь.Эта этическая вера глубоко коренится в душе нравственного человека. Как бы ревностно он ни боролся с благочестивым христианином, он сам христианин - в нравственности. Христианство держит его в плену - в плену у веры под прикрытием нравственности. Единобрачие - священно, и, кто живет в двоеженстве, тот наказывается как преступник; виновный в кровосмешении подвергается гонению как преступник.

Те же люди, которые протестуют против христианства как основы государства, то есть против так называемого христианского государства, неустанно повторяют, однако, что нравственность - «основа общественной жизни и государства».Как будто господство нравственности - не полное господство священного, не «Иерархия»

Еще и поныне мы пользуемся романским словом «религия», выражающим понятие о связанности. И мы действительно связаны, пока религия занимает место в нашем внутреннем мире. Но разве и дух связан? Наоборот, он свободен, он -единственный властелин, он - не наш дух, он - абсолют.Поэтому правильный, утвердительный перевод слова «религия» был бы - «духовная свобода». У кого свободен дух, тот религиозен, так же как того можно назвать чувственным человеком, у кого свободны чувства.

Нравственность могла только тогда выступить против благочестия как нечто противоположное ему, когда прорывалась наружу с революционным жаром ненависть ко всему,похожему на «повеление» (приказ, заповедь и т. д.), и когда высмеивался и преследовался всякий личный, «абсолютный владыка»; поэтому нравственность могла достичь самостоятельности только через посредство либерализма, первая форма которого, «буржуазия», получила мировое значение и ослабила самобытно религиозные силы.

Принцип нравственности, не сопутствующей благочестивости, а стоящей на собственных ногах, покоится уже не на божеских заповедях, а на законах рассудка, а сами заповеди,поскольку они могут остаться в силе, должны получить подтверждение своей правоты. Человек определяет себя для законов рассудка из самого себя, ибо «человек» рассудителен, и эти законы вытекают неизбежно из «сущности человека».

С точки зрения нравственности рассуждают приблизительно так: человека влечет или его чувственность, и тогда, следуя ей, он становится безнравственным, или же добро, которое,будучи воспринято волей, называется нравственным убеждением (расположение или влечение к добру); в последнем случае его образ действия нравственный. Как можно назвать с этой точки зрения поступок Занды против Коцебу безнравственным? Он был бескорыстен - в том смысле, в каком понимают это слово,- в той же мере, как и кражи святого Криспина в пользу бедных. «Он не должен был убивать, ибо написано: «Неубий!» Следовательно, служить добру, народному благу, как по крайней мере намеревался Занд, или благу бедняков, как Криспин,- нравственно; но убийство и воровство безнравственны. Цель - нравственная, а средство - безнравственны.Почему? «Потому что убийство, убийство исподтишка -нечтоабсолютно злое». Когда гверильясы заманивали врагов в ущелья и, спрятавшись, стреляли по ним из-за кустов, разве это не было убийством? Следуя принципу нравственности, приказывающему служить добру, вы должны только спросить: можетли убийство быть когда-либо осуществлением добра и следует ли оправдывать то убийство, которое осуществляет добро. Выне можете осудить деяние Занда: оно было нравственным, ибо служило добру и было бескорыстно, оно являлось актом возмездия, которое свершила единичная личность с опасностью для собственной жизни, оно было - казнью. И что можно возразить против всего этого, если исходить из ваших принципов нравственности? «Но это была противозаконная казнь».Значит, безнравственным в ней была ее беззаконность, непослушание закону? Так, значит, вы признаете, что добро - не что иное, как закон, а нравственность - не что иное, как лояльность? Ваша нравственность должна была опуститься до такой крайней «лояльности», до такого ханжеского преклонения перед законностью. Но оно, сверх того, и более тираническое,и более возмутительное, чем прежнее ханжество. Ибо прежде требовался только поступок, теперь же для вас важен и образ мыслей, вы считаете, что закон нужно носить в себе и что наиболее приверженный велениям закона - и наиболее нравственный человек. Даже последняя веселость католическойжизни должна погибнуть в этой протестантской законности.Тут наконец завершается господство закона.

Нерон - «злой» человек только в глазах «добрых»: вмоих он только одержимый, так же как и «добрые». Добрые усматривают в нем величайшего архизлодея и посылают его вад. Почему не было ему никаких преград в его произволе?Почему ему столько позволяли? Разве смирные римляне, позволявшие такому тирану сломить их волю, были хоть на йоту лучше? В старом Риме его моментально казнили бы и никогда бы не сделались его рабами. Но тогдашние «добрые» средиримлян противопоставляли ему только нравственные требования, а не свою волю; они вздыхали, что их император не поклоняется нравственности, как сами они оставались «нравственными подданными», пока наконец один из них не нашелв себе достаточно мужества, чтобы уничтожить «нравственное, покорное подданство». Добрые не могли на это отважиться, ибо революция,а тем более восстание - всегда нечто «безнравственное», и нанее можно решиться только тогда, когда перестаешь быть«добрым» и становишься или «злым», или же ни тем, нидругим.

Совсем иной вид принимает нравственность, когда она приходит к сознанию своего достоинства и возвышает свой принцип - человеческую сущность, или «человека»,- до ранга единственного мерила.Дошедшие до такого решительного убеждения совершенно разрывают отношения с религией, так как для Бога они не находят места рядом с «Человеком». И так как они подкапываются под самое государство, то они разрушают также и«нравственность», процветающую единственно в государстве,и, будучи последовательными, не должны более произносить это слово. Ибо то, что эти «критикующие» называют нравственностью, весьма решительно отличается от так называемой буржуазной или политической морали и должно казаться обыкновенному бюргеру «бессмысленной и безудержной свободой». Но, по существу, преимущество ее в «чистоте принципа»; очищенная от смешения с элементами религиозности, она делается всемогущей силой только в своей освобожденной определенности, как «человечность».

Так как эта завершенная в человечности нравственность совершенно порвала с религией, из которой она произошла исторически, то ей ничего не препятствует стать самостоятельно... религией же. Ибо между религией и нравственностью до тех пор существует разница, пока наши отношения к человеческому миру устанавливаются и освящаются нашим отношениемк какому-нибудь сверхчеловеческому существу, или пока действия остаются деяниями «во имя Божие». Когда же дело дошло до того, что «человек человеку - высшее существо», то разница исчезает, нравственность возвышается, выходя из своего подчиненного положения, и сама становится... религией.

Иерархия

Перед святым теряют всякое сознание силы, всякое мужество, по отношению к нему - мы бессильны и покорны. И все же ничто само по себе не священно, а становится священным в силу канонизации, совершаемой мною, моим решением, моим приговором, коленопреклонением, короче - моею совестью.Свято все, что должно оставаться недоступным, неприкосновенным для эгоиста, быть вне его власти, то есть над ним; свято, одним словом, каждое дело совести, ибо слова: «Это для меня дело совести», собственно, значат: «Это я считаю священным».

Все, что вы уважаете, перед чем преклоняетесь, заслужи­вает названия святого: ведь вы сами говорите, что боитесь касаться этого, чувствуя «священный ужас». И даже несвятому вы придаете этот цвет (виселице, преступлению и т. д.). Вы страшитесь прикосновений к святому. В нем есть нечто жуткое, пугающее, то есть не родное или не собственное.

Иерархия - господство мыслей, господство духа.И мы по сегодняшний день остаемся иерархичными, так как нас подавляют те, кто опираются на мысли. Мысли - святое.

...тут мы наталкиваемся на древнее заблуждение людей, не научившихся еще обходиться без поповства. Жить и творить во имя идеи - в этом призвание человека, и соответственно твердостью выполнения им своего призвания измеряется его человеческая ценность.

Только новая философия, начиная с Декарта, действительно выделила всю действенную силу христианства тем, что признала «научное сознание единственным принципом, имеющим силу». Поэтому она начинает с абсолютного сомнения, dubitare - «сокрушения» простого сознания и отрицания всего, что не узаконено «духом», «мышлением». Она ставит ни во что природу, мнение человека, «человеческое установление» и успокаивается лишь тогда, когда ей удается ввести во все разум и сказать: «Все действительное - разумно, и все разумное - действительно». Этим наконец достигается победа духа и разума: все дух, ибо все разумно, вся природа, как и самые извращенные мнения людей, заключают в себе разум, ибо «все ведь должно быть к лучшему», вести к победе разума.

Как можно утверждать о новой философии, что она привела нас к свободе, когда она не освободила нас от власти предметности? Разве я свободен от деспота, если не страшусь более личности самого самодержца, но зато страшусь всякого нарушения благоговения, которое вменяю себе в долг относительно него? И новейшее время ничего не изменило. Оно только превращает существующие объекты действительного властителя в представляемые - в понятия, перед которыми старое уважение не пропало, а стало еще большим. Бог и дьявол в их прежней грубой форме хотя и были свергнуты, но зато тем большее внимание было уделено их понятиям. «От лукавого они освободились, но злое осталось». Восстать против существующего государства, свергнуть существующие законы - перед этим не останавливались, потому что раз и навсегда было решено не преклоняться перед существующим и осязаемым.Однако кто осмелился бы согрешить против понятия о государстве или не подчиниться понятию закона?

И так обстоит со всеми нравственными отношениями.Они только там моральны, только там соблюдаются нравственно-разумно, где считаются религиозными сами по себе. Истинная дружба существует лишь там, где границы дружбы охраняются с религиозной добросовестностью, той добросовестностью, с которой верующий охраняет достоинство своего Бога. Свята и да будет тебе свята дружба, свята собственность, святбрак, свято благо каждого человека, но свято само по себе*.Это весьма существенный момент. Хотя в католицизме мирское может быть освящено, но без этого пастырского благословения оно не может быть свято-, в протестантизме же, напротив, светские отношения святы сами по себе, святы одним своим существованием. С освящением, которое сообщает святость, тесно связано главное правило иезуитов: «Цель оправдывает средства». Никакое средство само по себе не свято.

И действительно, старая история заканчивается тем, что«Я обрел в мире свою собственность». «Все передано Мне Отцом Моим»**. Мир перестал быть по отношению ко мне всемогущим, неприкосновенным, священным, божественным,он «лишен Божества». Отныне я обращаюсь с ним, как мне заблагорассудится. Я мог бы, если проявить на нем всякую чудодейственную силу, то есть силу духа, передвигать горы,приказывать смоковницам, чтобы они исторглись и пересадились в море (Лк 17, 6), вообще я мог бы использовать все возможное,то есть мыслимое «все возможно верующему»***. Я - господин мира, все «права» - мои. Мир стал прозаическим, ибо* Ничему не удивляться (лат.). - Ред.** Евангелйе от Матфея, 11, 27.*** Евангелие от Марка, 9, 23 божественное исчезло из него: он - моя собственность, которой я распоряжаюсь, как мне (то есть духу) заблагорассудится.Когда я возвысил себя до положения собственника мира,эгоизм одержал свою первую полную победу, преодолел мир,стал безмирным и запер на замок приобретенное долгими веками мировой жизни.Первая собственность, первая «привилегия» - добыта!Все же господин мира вовсе еще не господин своих мыслей,чувств, своей воли: он - не собственник своего духа, ибо дух еще свят, он - «святой дух», и «безмирный» христианин нежелает стать безбожным. Античная борьба была борьбой против мира и с миром, средневековая (христианская) - борьбой с собой, с духом; первая - против внешнего мира, вторая -против мира внутреннего

Не значит ли это, что теперь всякий может владеть святым духом, включить идею человечества в себя, дать человечеству образ и бытие в себе? Нет, дух не лишен своей святости и недоступности, он также недоступен для нас, как и прежде, так же не наша собственность, ибо дух человечества не есть мой дух. Моим идеалом он может быть, и как мысль я называю его моим: мысль человечества - моя собственность, и я достаточно доказываю это тем, что направляю ее вполне по своему желанию, сегодня - так, а завтра - так; мы представляем ее себе самым разнообразным образом. Но она вместе с тем - наследственное благо, которое я не могу продать или отдать.После многих видоизменений дух с течением времени претворился в абсолютную идею, которая разбилась в разнообразных преломлениях на другие идеи: любовь к людям, разумность, гражданскую добродетель и т. д.Но разве я могу называть идею моей собственностью, если есть идея человечества, могу ли считать дух преодоленным, если я должен служить ему, приносить « себя в жертву» ? Закатывающаяся древность только тогда приобрела мир в свою собственность, когда сломила его всемогущество и «божественность»,познала его бессилие и «суетность».Так же обстоит дело и с духом. Если я низведу его к привидению и его власть надо мной - к безумию, то он потеряет для меня святость, освященность, и тогда я буду им пользоваться так, как свободно пользуются по своему желанию природой.

Предполагается, что в обращении с ним или заключении его мною должна руководить «сущность дела», «понятие отношения». Как будто понятие о чем-нибудь существует само по себе и не есть, напротив, понятие, которое составляют себе о чем-нибудь. Как будто отношение, в которое мы вступаем благодаря единственности входящего, само не единственно! Как будто дело зависит от того, под какую рубрику его подведем.Подобно тому, как отделили «сущность человека» от действительного человека и судили о нем по первому,- подобно этому отделяют и его деяния от него и оценивают его по «человеческой ценности». Понятия все решают, понятия регулируют жизнь, понятия господствуют. Это - тот религиозный мир, которому Гегель дал систематическое выражение тем, что свел метод в абсурд и завершил установление понятий до округленной, крепко скованной догматики.

Теперь ничто не господствует в мире, кроме духа. Бесчисленное множество понятий бешено носится в головах, и что же делают стремящиеся вперед? Они отрицают эти понятия, дабы вместо них ввести новые! Они говорят: у вас неправильное понятие о праве, государстве, человеке, свободе, истине, чести, понятие права и т. д.- это скорее то, которое мы теперь устанавливаем. Смешение понятий шествует, таким образом,дальше.

Синсеритизм

Творения духа тоже являются духами и могут существовать только в мире одухотворенном. В окружающем мире мы вышли за пределы познания сущностей объектов. В попытках добыть откровение на пути познания истины были изобретены концепции бытия Мартина Хайдеггера, события Алена Бадью и много других -- все это было стремлением назвать неосмысленные доселе проявления духа. Благоговение перед Словом (а в 21 веке -- осмысленным Образом), как средством самоактуализации Духа, является общей чертой всей философии 20 века.

После Второй мировой войны стало ясно, сколь губительным оказалось слепое следование утопическим проектам национального государства как среды развития "Человека". Когда последний идеал такого могущества, что может создавать стройную Иерархию, рухнул, европейцы поспешили создать всемирное государство, в котором содружество наций объединилось в уважении к человеку в другом. Кто против этого -- тот и заодно ополчается против нравственности. Принимаются ли в отношении него серьезные меры? Правильнее сказать -- разумные. Ничто граждане мира не делают в слепом порыве злости к "неосознанным животным", а лишь подобающе лояльно ограничивают цирковую арену, по которой сможет бегать разъяренный лев. Всемирные организации не имеют достойной оппозиции ни внутри, ни снаружи, да и всякая их разрушительная критика невозможна из-за неотступного следования нравственным предписаниям даже там, где это не помешало бы. А о чем можно волноваться, если миром правит Абсолютное Добро?

Итак, всякая священная цель дискредитирована. Разве это помешает духу стать полноправным владыкой в сотворенном им мире? Напротив, это лишь возведет господство Духа (как мира, наполненного только духами) за самоцель разума, и всякий метод ее достижения освятиться. Объекты стали очевидными образами -- здесь нет более места прячущейся за иллюзией сущности. Мир стал истиной. Пора отойти от Человека и взглянуть на Объект. "Предметы проглотили свои зеркала", ведь дух открывается в себе. Корень зрит сам в себя. Когда в сфере человеческих отношений царит создание в трудовом ритме, объекты действуют спонтанно. Ученые активно с ними взаимодействуют в необозримо расширенном до космических просторов мире, а не лишь завороженно наблюдают.

Надо бы заняться делом и оправдать название раздела, а заодно статьи. Понятие синсеритизм происходит от английского слова sincerity,что переводиться как "искренность". Я говорю об искренности вполне естественной и не требующей поучения. К моему большому сожалению, открыла ее не я, а Грэм Харман, поэтому пусть он сам представит свое детище:

В этот самый момент я поглощен или заворожен чувственно воспринимаемым деревом, даже если мое отношение к дереву абсолютно цинично и манипулятивно. Я сам не содержу в себе чувственно воспринимаемое дерево, для этого есть общая интенция, которая обеспечивает театр моей искренности, не будучи тождественной ему. И я не просто нахожусь в отношениях смежности с деревом, потому что на самом деле оно касается меня так, что наполняет мою жизнь. Я трачу свою энергию на то, чтобы принять дерево всерьез, тогда как чувственно воспринимаемое дерево не мо-жет ответить мне тем же, потому что оно не реально.

Новая искренность, как явление социальное, произрастает из искренности онтологической. Мы воспринимаем чувственные объекты всерьез, заведомо зная, что они нереальны; мы обречены доверять открывшемуся содержанию. Значит, мы а) не должны принимать увиденное за чистую монету; б) охотно признавать свои ошибки и предубеждения в отношении живых или даже неживых объектов. Реальна только сама направленность сознания и мышления на некий объект. "Картина неутешительна", -- скажете вы, но я спешу вас порадовать, ответив, что ООО имеет больший арсенал понятий, а именно пять видов объектов (реальная интенция, реальное «я», реальное дерево, чувственно воспринимаемое дерево и чувственный шум) и пять различных типов отношений (содержательность, смежность, искренность, связь и отсутствие всякого отношения). Более того, у нас есть также три прилагательных для того, что разворачивается внутри объекта (замещающий, асимметричный, буферный) и три различных вида шума, возникающих вокруг чувственно воспринимаемого объекта (качества, случайные свойства, отношения). Напомню, что до этого онтология имела дело только с ноуменом, чувственными восприятиями и сущностью объекта (а также бытием).

Мир принуждает нас искренне доверять тому чувственному объекту, который нам предоставлен, хотя его позиция по отношению к реальному неопределенна. Мы должны поиграть в иллюзорную игру чувственности, чтобы через аллюр впервые отстраниться от чистого переживания и застать явление реального объекта -- в этом случае мы не можем уберечься словом от новейшего.

Игре, с которой я сравнила действительность, присуща тенденция к повторению. Вы можете возразить: " Но ведь каждое прикосновение к лепестку розы уникально, справедливо ли опускать детали?"

Чувственный и видимый мир - в чем же отличие?

Сплошной и безпрерывно длящийся мир - это гаммада сущего. Формы чистого созерцания по И.Канту - пространство и время, дают повод выделять объекты из действительности по качеству наглядной близости (а также подобия). Полезность созданных и введенных в простор человеческой экзистенции предметов выступает наружнее и наружнее. Очевидность -- это соответствие сущего и чувственности, которое лишь возрастает с каждым годом и почти сравнялось с ходом времени. Образ объекта -- это поверхностные очевидные связи внутри него, которые тут же переходят в представление. Мир - пространство представлений как единиц сущего.

Действительность, какою повертывается нам жизнь, и реальность, присущая миру требующая от нас доверия, имеют разную природу . Реальность мира убеждает нас прежде всего постоянством и долговечностью, бесконечно возвышаю­щимися над человеческой жизнью. Действительность жизни напротив дает себе знать исключительно той интен­сивности, какою она ощущается каждое мгновение своего присутствия,и эта интенсивность выражается такой стихий­ной силой, что там, где она воцаряется в радости или страда­нии, всякое восприятие реальности мира исчезает.

Ханна Арендт "Vita activa или о деятельной жизни"

В игровом пространстве граница между вымышленным и реальным размыта, и разрушив эту неопределенность, вы портите сам замысел. Возможно, люди в древности превращали все сильные потрясения, в которые вынуждены были вовлекаться, в игровые ритуалы, которые помогали избыть воспоминания с помощью повторения. Не стоит терять из виду, что это уже сознательное исполнение роли в у-словном событии в отличие от первоопыта радости или боли, которые никогда нельзя высвободить наружу до конца.

***

Итак, важным отличием синсеритизма от духовной ситуации 20 века является то, что Слово рассматривается не снаружи -- как речевой акт или написанное для широкого круга обращение, а изнутри -- из головы своего изобретателя; как сознательная интенция, в которой человек и потусторонний объект равноценны.

Искренность - это вера после оречевления. Хоть каждое слово по отдельности и вызывает долю сомнения, как ошибка единичного индивида, но смысл предложение и целой книги возвышается над сомнениями в деталях, ибо главное здесь - намерение прояснить всё. Лишь через отказ достичь полного прояснения как исполнения моего желания или же желания этического, я верю в любой исход, который мне уготовят неизведанные тропы смысла. Все время мышления я пытаюсь решить парадокс между моим желанием объяснить нечто, то есть опосредовать, и при этом высказать реальность. Несмотря ни на что , я доверяю этому пути, ибо знаю, что в последний момент аллюр одернет меня, если я совершу ошибку. Но я не имею права возложить за нее ответственность на словари, человечество или время. Явление аллюра похоже на абсурдный акт Бога, где все мы выступаем как Авраам.

Между превращением смысла в аллюр лежит превращение веры в искренность - происходит оречевление.

Искренность - это признание, что я никогда не смогу бесконечно верить в то, что я говорю, но что я иду по пути смысла и доверяю его новизне и необозримости. Главное здесь - намерение построить искренние отношения с реальностью, соединение желания человека с желанием смысла.Я не разуверуюсь в смысл, даже если был неискренним прежде. В то время, как я становлюсь более искренним, мои прошлые слова кажутся мне лживыми. Искренность не может быть статичной, она всегда движется. Вера же - это бесконечность.

Мы верим смыслу нашего сознания.И знаем, что это настолько интимное чувство, что веру эту невозможно высказать другому. С другими мы можем лишь быть искренними, если признаем, что сами до конца не понимаем, что говорим, но не хотим принести им ни добра ни зла своими речами.Когда мы с кем-то говорим, то не считаем, что имеем с ним одинаковый смысл или что он верит нам на слово, но верим, что он верит в свой смысл и что воля смысла есть и воля человека тоже.

Где рождается мысль?

Как известно, новейшая оригинальная мысль возникает как инсайт, которому всегда предшествуют напряженные размышления, блуждание мысли или безмолвное наблюдение. Натужные попытки истолковать существующие теории в новом свете или загнать в прокрустово ложе уже известные выражения казались древним грекам недостойными уважения. Наиболее возвышенным и сохранившимся до сих пор образом жизни они считали vita contemplativa, когда преходящее слово не мешает чистому созерцанию объектов. Безусловно, покоилось благоговение перед чистым созерцанием предметов, сотворенных Природой, на мнении, что человеческая суетная деятельность оскверняет ее девственное лоно. Есть ли аналог этой позиции в современном мире? Экономика поставила хозяйство, в т. ч. натуральное, под научный расчет, неосознаваемая семейная иерархия разрушена, а форму полиса вытеснила всеобъемлющая сфера социального. В последней и самой могущественной из них можно зрительствовать, наблюдая за словами и делами других. Полиса здесь и след простыл, а всякая активность, доведенная до совершенства, возникла благодаря публичности труда. Забавно, что раньше человек экзистировал в частной сфере как экземпляр рода, что покоилось на принципе "общее между людьми является врожденным". На том же самом основании естественный конформизм и монолитный характер массы в сфере социального прекратили быть презренными. И все же, я различаю два типа зрителя в социуме: первый, массовый, упирается в очевидность, а второй, пост-полисный, является созерцателем новых откровений и событий, поднимаясь мировоззренчески над пространством игры. Граждане второго типа нередко образуют стихийные объединения продуманных пассионариев, которые делятся общим контентом, почерпнутым из мировой культуры; при этом каждый индивидуально отличается изяществом речи и бравыми делами.

Можно ли говорить о локальном политическом нарративе как о возвращении полиса?

Я вижу в возникновении метаиронии и новой искренности потребность в освобождении человечества от оков либерального гуманизма (социальное государство есть его безупречное воплощение). В книгах безымянных мечтателей, сродни этой, две трети рассуждения занимает критика существующих моделей. Без меня справитесь и додумаете начало, состоящее из клишированных аргументов и пламенной инвективы опосля. Чем предлагаемая альтернатива лучше прежнего, и как мы назовем этого выпестованного впотьмах скрытой мысле-традиции гибрида? Пожалуй, наиболее содержательным ответом будет республиканский анархизм.

Почему республиканский?

Республика - форма государственного правления, при которой все органы государственной власти избираются на определённый срок и формируются общенациональными представительными учреждениями (например, парламентом), а граждане обладают равными гражданскими и политическими правами. Важнейшей чертой республики как формы правления является выборность и сменяемость главы государства, в большинстве случаев исключающей наследственный или иной, невыборный способ передачи власти.

Важно упомянуть, что республика нуждается в вечном основании, в отличие от избранных на определенный срок великих мужей, - в полисе. Экономика сейчас сугубо анархична в смысле того, что никто не может единолично или даже олигархично управлять стихийными колебаниями рынка, так что народное хозяйство - не основание. Социальное так же разрослось до мировых масштабов, превознося индивидуализм. Возникновение республики знаменует соответствие слова поступку -- самопровозглашение независимости соответствует воле защищать свое государство с оружием в руках. Я глубоко убеждена, что если идеология выступает за полный отказ от индивидуальных средств защиты от варваров у гражданского населения -- это нежизнеспособная идеология.

Я активно использую слово полис в своих рассуждениях, так что самое время прояснить его содержание (взяты отрывки из книги Ханны Арендт "Vita Activa"):

1) Из опыта полиса известно разлучение говорения и действия, пока они не образовали две отдельные деятельности. Статус речи, как отличительной способности человека, померк перед ее функцией убеждать и уговаривать. Возможно, именно поэтому мы имеем "нулевой уровень насилия" в обществе, не поддающийся рациональному объяснению/артикуляции и обескровленную концепцию прав человека, на которую может замахнуться всякий неблагочестивец.

Интимность словесная возникает, когда мы не пытаемся никого убедить и полностью погружены в чистое познание предмета через сказывание, искренне принимая его во всей проявленности сущности.

2) Право и закон вне публичной политической сферы были совершенно немыслимы ранее.

3) "Покинуть хранительную сферу усадьбы дома, первона­чально чтобы пуститься какую-нибудь авантюру или великое предприятие, обещающее славу, позднее чтобы войти всей своей жизнью круг публичных дел, требовало мужества, потому что только внутри приватной сферы человек мог отдаться заботе о жизни и выживании. Всякий отваживавшийся войти полити­ческое пространство должен был прежде всего быть готов рис­ковать своей жизнью, слишком большая любовь жизни могла лишь встать на пути свободы, считалась явным признаком раб­ской души."

4) Сомнения в общем деле и выбор между организациями не могли возникнуть во времена афинского полиса, поскольку участники собраний делили одну территорию и были, без преувеличения, соседями. Они непосредственно были озабочены состоянием своей родины. Выбор был лишь между "идиотом" и человеком из полиса. Люди зависели от частной сферы как экземпляры рода человеческого, но это и позволяло четко отделять сферу полиса - государство может обойтись и без него. Сейчас мы имеем свободу высказывался по социальным вопросам, но всякое веское политическое (!) высказывание вызывает неподдельный страх как на Западе, так и на Востоке. Взгляните на высказывания обеспокоенных журналистов о деятельности полка "Азов", собранные в одном тексте :

https://www.radiosvoboda.org/a/donbas-realii-polk-azov/30237725.html

Почему анархизм?

Анархия сейчас - сверхпроводимая иерархия господина и раба через диалектическое единство фигуры пользователя. Притом описание актуально для происходящего как в экономическом, так и в социальном аспекте. Повсеместное распространение эгоизма разрушило понятие конечной высшей цели государства и замкнулo всякую его полезность на безупречной функциональности обратной связи. Как в науке современные открытия легче выразить с помощью математических формул, чем речи, так и структурная анархия оказалась намного ближе ее идеала с человеческим лицом.

Анархия в будущем - полис как общество уникальных, и потому несравнимых во властном отношении людей, способных к самоорганизации, развитых духовно и физически. Общественные отношения должны основываться на личной заинтересованности, добровольном согласии, свободном сотрудничестве индивидов и ответственности каждого участника. Для этого созданы необходимые условия в виде идейной анархии -- свободы выбирать нарратив. В сферу взглядов как интимного государство и не вмешивается -- высказывания о том, каким властный круг желает видеть общество в будущем, не будут воплощены, если наша воля и сила не позволят им следовать.

Республиканский анархизм - ибо мы жили во времена анархии до новейшего события, куда и вернёмся, когда полис прийдёт в упадок по неизвестным причинам, как и доселе в истории. Но каждый, по моему убеждению, должен иметь силу, воплощенную во владении оружием, чтобы не стать мишенью в виде мирного гражданина -- спутника тирании и потребительского рабства.

Не существует событий, однозначно указывавших бы на будущее, каким бы ярким светом они ни озаряли прошлое. Поэтому полный смысл конкретно происходившего известен не тем, кто был вовлечен действие и прямо задет им, тем, кто конце всего обозревает историю рассказывает ее.

(Здесь и далее жирным шрифтом выделены цитаты из книги Х.Арендт "Vita Activa")

В 21 веке любой может во всеуслышание заявить не только о событиях, зрителями которых они являлись, но и о собственном опыте. Мы живём внутри глобального события и смотрим не с точки зрения отдельной ситуации, как ее герой или рассказчик, но как зритель мировой исторической неопределенности, что неизбежно проникает в нашу жизнь. Когда же она вырывется из молчания и с мужеством засияет на созданной ей же сцене?

Я оказалась одним из тех счастливчиков, которые застали подтверждение своим футурологическим прогнозам. Народ Украины героически сплотился воюя против России в одночасье - 24 февраля. Что это как не зрительская революция? Насчёт повседневности я погорячилась, но это действительно стало животрепещущей темой по всему миру, которая освещается ежедневно. Наша страна заручилась международной поддержкой сразу, поскольку в демократии речь используется не для скрывания, а для сообщения правды. Народ при власти действует едино, вне зависимости от того, кто ранее поддерживал какие идеологемы - само явление новейшего рассеивает меливо ветряных мельниц.

Печать, наклады­ваемая полисом на бытие людей друг другом, представлялась гарантией того, что самое быстролетное из всех занятий смерт­ных, поступок слово, самое недолговечное из их "произве­дений" , деяния истории, которые они складываются, могло бы прямо войти непреходящую жизнь. Организация полиса, чей физический состав фиксирован городскими стенами ду­ховный облик законом (именно чтобы воспрепятствовать из­менению до неузнаваемости этой неповторимой физиономии последовательности поколений), есть по своему существу орга­низованная память, где отличие от того, что мы исходя из опыта Рима понимаем под воспоминанием, былое не вспоми­нается как прошедшее, во временном континууме, сознанием временной дистанции, но сохраняется непосредственно сво­ем не искаженном временем образе, непрестанно длящейся актуальности. Смертные, действуя рамках этой организации, обеспечили для всего экстраординарного своем существова­нии, еще более преходящего чем они сами, такую реальность, какую может предоставить только присутствие участливого че­ловеческого мира, сплошная слышимость видимость, высту­пание перед другими явленность; эта "публика" наблюда­тельном пространстве, где каждый зритель однако одновремен­но деятель, есть полис. Полис был призван помешать тому чтобы "выступления" смертных - разыгрывающиеся обычно перед "публикой", ограниченной во времени пространстве потому поручающей Гомеру "другим от его искусства" из­вестной мере воссоздать преподать увиденное также для отсутствующих - всякий раз снова исчезали из реальности это­го мира.

Политическая сфера смысле греков подобна такой непре­рывно длящейся сцене, где известном смысле есть только выход, но нет ухода, эта сфера возникает непосредственно из бытия-друг-с-другом, "общительного соучастия словах делах". Таким образом действие не только состоит тесней­шей связи публичной частью мира, сообща нами обитаемо­го, но оно та деятельность, которая вообще впервые только и создает публичное пространство мира.

Пожалуй, грекам было бы диковинно характерное для идеологии замалчивание неудобных фактов и событий, поскольку их публичная сфера четко отделялась законом от бытовой, где блистать было нечему. Запрет на свободную речь и установление рамок мировоззрения стало законом умственным, который определяет "нулевой уровень насилия". Некоторые идеологии имеют долгую историю попыток внедриться в реальность, как например коммунизм. Левые интеллектуалы вынуждены прозябать в революционной ностальгии и вести мемуары, пока среди них кто-то не обзаведется завидной поддержкой слабых, к которым номенклатура не питает уважения, а главное -- личной силой. События, как непрекращающиеся до сегодня попытки насильственного навязывания своего видения реальности, я называю новым, ибо это вечное возвращение одного и того же. Совершенно другие по своей природе есть лучезарные деяния потомков полиса, которые выражают индивидуальность через актуальное действие и венчают собой несравнимое ни с чем новейшее. Настоящая демократия не способна превратиться в идеологему для масс, во многом потому что защитники ее готовы легко расстаться с жизнью, защищая свободу самовыражения и Родину, как простор для власти

Если кто со­знательно намеревается быть "существенным" , соотв. оставить по себе историю идентифицируемую личность, длящуюся ауре "бессмертной славы" способной пережить крушение эпох, то он поистине должен подобно Ахилл избрать краткую жизнь раннюю смерть. Лишь кто не живет дольше своего высшего подвига, остается бесспорным господином установившейся нем идентичности потенциального величия, поскольку через смерть он уходит от последствий от продолжения начатого им. Ибо что для одиночки может стать его высшим подвигом, сверх которого уже ничего больше не может быть, ткани че­ловеческой связи может явиться как новый прорыв, намечаю­щий, если на то пошло, некое небывалое начало, дающий но­вый образец, который прежде чем окончательно сформировать­ся может еще тысячекратно сменить свой характер, сплетаясь бесчисленными нитями тех, кто его продолжит доведет до конца.

Важно помнить, что погибнуть в рассвете своих возможностей при исполнении деяния высшей актуальности не равно смерти неизвестного солдата, жизненная история которого меркнет перед исполнением долга тиранического режима, чья верхушка присваивает и пересчитывает достижения верноподданных псов.

Государственное искусство выше всех искусств, потому что внушает людям "искать подвигов, через кои они приобщаются великому блестящему"; пока стоит полис, побуждая людей дерзать на экстраординарное, держится этот блеск, котором рано или поздно все, как злое так доброе, дождется суда; когда же полис рушится, то все это, одновре­менно самое быстролетное самое великое человеке, пропа­ло.

Тогда побуждения цели, намерения и последствия оста­ются, но, как бы ни были они чисты даже великолепны, не­повторимыми они уже не будут; подобно другим психологи­чески фиксируемым свойствам, они по своей сути типичны, повторяются снова снова определенных комбинациях как типы характеры. Однако величие соотв. смысл, присущие конкретному деянию в его уникальности, заложены не мо­тивах, нему толкнувших, и не целях, могущих нем осуще­ствиться; они кроются исключительно единственно лишь способе его исполнения, облике самого поступка.

Именно поэтому главное в поступке -- своевременность, уникальность и увлекательность, чего не могут достигнуть те коммерционализированные интернет-спектакли, которые мы отчужденно оцениваем по затраченным средствам и целесообразности.

Что живой поступок произнесенное слово есть величай­шая из вещей, на какие способен человек, находит себе теоре­тическое выражение аристотелевском понятии энергии, той актуальности, которая присуща всякой деятельности, не имею­щей цели и не оставляющей никакого конечного ре­зультата кроме себя самой, исчерпы­вающей все свое значение своем собственном исполнении

Пространство явления возникает всегда там, где люди дей­ствуя и говоря как-то обходятся друг другом; как таковое оно располагается прежде всех оформившихся государствен­ных начал государственных образований, всякий раз его упорядочивающих организующих. От всех других прост­ранств, какие мы можем создать прочерчивая границы всяко­го рода, его отличает то, что оно не длится дольше актуаль­ности процессов, давших ему жизнь, но исчезает словно бы ра­створяясь ничто, причем даже не обязательно когда уже ис­чезли двигавшиеся нем люди, - как скажем случае круп­ных катастроф, обходящихся народу его политическим сущест­вованием, - сразу же, как только занятия, среди которых оно возникло, прекратились или приостановились. каждом собрании людей оно потенциально уже дано, но именно лишь потенциально; оно нем не обязательно актуализируется не гарантировано навсегда или хотя бы просто на определен­ный период времени.

Политический организм сцеплен имеющимся него потен­циалом власти политические общности гибнут от ослабления власти конечном счете бессилия. Сам этот процесс неконт­ролируем, потому что властный потенциал отличие от средств насилия, которые можно накоплять чтобы потом при необхо­димости ввести свежими действие, принципе существует только той мере, какой реализуется. Где власть не реализу­ется, но рассматривается как нечто такое, на что можно опе­реться случае необходимости, там она гибнет, история пол­на примеров, показывающих что никакое материально осязае­мое богатство мира не состоянии компенсировать эту утрату власти.

С реализованной властью мы имеем дело всякий раз тогда, когда слова дела выступают неразрывно сплетенными друг другом, где речи стало быть не пусты дела не превра­щаются немое насилие, где слова не применяются для сокры­тия намерений, но произносятся для раскрытия реалий; где словами не злоупотребляют целях сокрытия намерений, но говорят их чтобы раскрыть действительность, деяниями не злоупотребляют целях насилия разрушения, но учреждают упрочивают ими новые связи, создавая тем самым новые ре­альности.

Власть есть то, что зовет существованию вообще удер­живает бытии публичную сферу, потенциальное пространство явленности среди действующих говорящих. Власть есть всегда потенциал мощи, не что-то непреходящее, измеримое, надежное как крепость или сила. Сила есть то, чем всякий человек от природы изве­стной мере владеет что действительно может назвать своим собственным; властью же собственно никто не обладает, она Возникает среди людей, когда они действуют вместе, исчеза­ет, как только они снова рассеиваются. Ввиду этой особеннос­ти, разделяемой властью со всякой потенциальностью, которую можно актуализировать, но нельзя материализовать, ее суше­ствованис такой поразительной мере независимо от чисто материальных факторов.

Границы власти лежат не ней самой, но одновременном существовании других группировок влас­ти, т. е. присутствии других, которые стоят вне сферы моей власти сами развертывают свою власть. Эта ограниченность власти плюральностью не случайна, ибо ее основная предпо­сыхка заранее уже эта плюральность есть.

В безвластных тираниях не учитываются границы других стран, поскольку мерилом выступает здесь сила. "Мы не замахнемся на вашу независимость только в том случае, если вы будете способны обороняться, но попыток порабощения не оставим никогда, так что ожидайте реванша и кровавой мести"

В формулировках Перикла бесподобной отчетливосгью досгигает прозрачной ясности - какой может сравниться толь­ко великая греческая поэзия Гомера, Пиндара Софокла - понимание того, что глубочайший смысл совершённого деяния произнесенного слова зависит не от достигнутого успеха, что этот смысл совершенно независимо от всех побед поражений может сохраняться мире, что поэтому содеянное сказанное независимо от последсгвий, здесь неизбежных, никогда не спле­тается этими последствиями настолько, чтобы расстаться со своим самостоятельным существованием потенциальным ве­личием. отличие от способа, каким мы так или иначе посту­паем конкретной ситуации каком греки, естественно, по­добно нам судили по определенным "нравственным меркам", разбирая побудительные причины намерения, цели послед­ствия, действие по своей сути подлежит исключительно крите­рию величия, именно потому что оно просто не состоялось бы, не взорви оно привычный общий порядок не вторгнись эксграординарное, где именно то, что повседневной обыден­носги значимо задает тон, уже не имеет силы где все совер­шаемое настолько уникально своеобразно что уже не подходит ни под какие правила