Утро, в которое я ещё не знала, что буду искать ручку

Я вообще просто за кофе пошла. Ну, и за пончиками.

Каждую пятницу Виктория приносит нам коробку этого сладкого безумия. «Хоть какая-то от неё польза», — подумала я, пристраивая на салфетку два банановых и один с шоколадной глазурью. С шоколадной — про запас. Мало ли какие потрясения ждут меня впереди.

Спустя годы я так и не смогла понять до конца, как в этой конторе на отшибе может помещаться столько людей. Несмотря на то, что это НИИ, причём достаточно древний и весомый в глазах всяких научных сообществ, в нём умудряются работать все виды существ. Иногда мне кажется, что в этих стенах изначально трудились великие умы классиков-фантастов, а не авиаконструкторы и учёные. Клоповник, одним словом.

А вообще, между нами, в мире инжиниринга гораздо больше творчества и магии, чем принято считать. Просто магия здесь — в допусках и посадках, в расчётах, которые сходятся на сотые доли миллиметра, в документации, которая живёт своей жизнью. И в ручках, которые внезапно исчезают, оставляя после себя пустоту в стакане и панику в глазах начальства.

Но об этом позже.

Я, как обычно, поставила кружку, нажала кнопку кофемашины. Кофемашина носила имя «Фелиция» и, судя по звукам, доживала последние дни в статусе «почётный экспонат». Она выдала струйку жидкости, отдалённо напоминающую кофе. Я мысленно поблагодарила Фелицию за стойкость духа.

— Доброе утро, — сказала я в пространство.

Пространство не ответило. Оно вообще было неразговорчивым — как старый дом, который привык к своим жильцам и не видит необходимости в светских беседах.

Вместо него из-за угла со мной поздоровался Удод. Это вообще отдельная история. Его имени никто никогда не помнит, зато фамилия — говорящая. Посмотришь на него и сразу понимаешь: перед тобой Удод. Хохолок, длинный нос, манера появляться бесшумно и смотреть так, будто он знает что-то, но при этом совершенно не собирается тебе рассказывать.

Он прославился тем, что работает здесь номинально. Ну, то есть формально он числится, приходит, сидит где-то в глубине кабинета, пьёт кофе, читает что-нибудь — и всё это под аккомпанемент постоянных криков его начальника. Крики, надо сказать, не помогают. Удод пережил многих талантливых инженеров, и, судя по его безмятежному лицу, переживёт ещё столько же.

Впрочем, как и Виктория. Только в отличие от неё Удод пугает новеньких тем, что приходит с кружкой кофе и просто смотрит. Я бы даже сказала, созерцает. Я привыкла и перестала вздрагивать каждый раз, когда он возникает за спиной, но осадочек, знаете, остаётся.

— Добрейшего утречка, Хеля! — обрадовался Удод и расплылся в улыбке.

Я проигнорировала «Хелю». У нас были не те отношения, чтобы он позволял себе сокращения. Взяла кружку, пару полагающихся мне по закону пончиков и пошла к рабочему месту, чувствуя спиной его созерцательный взгляд.

На стеллаже пылились папки, бейджики бывших сотрудников и, кажется, чей-то тапок. Я быстро организовалась ещё в первый рабочий день: папки слева, ежедневник справа, кружка с оленями — на почётное место на полке с документацией.

Технически полка была для отчётов. Но отчёты лежали там с допотопных времён. Я рассудила тогда, что за мой испытательный срок они потерпят соседство с оленями. Хотя мы-то знаем: нет ничего более постоянного, чем временное.

Я села, отхлебнула кофе, откусила пончик и посмотрела на стакан с канцелярией. Я не подозревала, что буду вспоминать этот стакан через пару часов с неожиданной теплотой.

Он стоял на краю стола — обычный пластиковый, из тех, что продаются в «Канцтоварах» по тридцать рублей. В нём торчали три синие ручки, одна чёрная, два карандаша, засохший корректор и... Ручка в форме сверла. Откуда она здесь...

Я заметила её в первый же день на столе у директора. Металлическая, тяжёлая, с винтовой нарезкой на корпусе и пером, похожим на миниатюрное буровое долото. Её невозможно было не заметить. Она была явно не для письма, а для чего-то другого. Я тогда решила, что для статуса. Ну, знаете, такая игрушка — вместо яхты и сигар.

— А это что? — спросила я, потеряв тогда всякое смущение, у директора. Любопытство пересилило.

Он медленно поднял голову, поправил документы на столе и спокойно ответил:

— Не знаю. Всегда тут лежала.

Я пожала плечами. В самом деле, мало ли странных предметов хранится в офисах?

Я откусила ещё пончик. За окном моросил привычный осенний дождь, Фелиция согласно вздыхала в углу, а олени на кружке смотрели на меня с немым укором.

«Мы шли через заснеженный лес, — говорили их глаза, — а ты поишь нас этим».

— Простите, — сказала я оленям.

Мою ностальгию прервали тяжелые шаги в коридоре, явно направляющиеся в наш офис. Такие шаги обычно означают одно: либо начальство, либо сантехник с плохими новостями. В нашем Клоповнике это часто одно и то же. Но по тому, как Удод мгновенно испарился в свою нишу, я поняла, что это точно кто-то из тех, кого лучше не злить. Дверь распахнулась с такой силой, что мне показалось, будто бы олени на кружке моргнули.

В проёме стоял Виктор Тойфель. Он держал в руках пухлую папку с конструкторской документацией и тряс ею так, будто надеялся извлечь из неё душу. Я ещё не научилась различать все оттенки его настроения, но этот явно назывался «не в себе».

— Где этот... — начал он, обводя взглядом кабинет. — Этот... халтурщик!

Мы все дружно сделали вид, что очень заняты. Удод, например, снова начал созерцать. Я инстинктивно уставилась в монитор. Тойфель шагнул к моему столу.

— Хелена, — сказал он, и в его голосе послышались металлические нотки, — куда подевался этот... — он заглянул в папку, — Станислав Борисович?

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Потому что в кабинет влетела Марыля. Она всегда влетала, да еще с таким видом, будто от неё зависит спасение человечества. Особенно если в радиусе ста метров находилось начальство.

— Я знаю! — заверещала она ещё с порога. — Я видела! Он на втором этаже, в конструкторском бюро компоновки! Они там совещались, а потом он пошёл в архив, а я как раз проходила мимо и ещё подумала: «Ой, а почему это он один, а не с...»

Тойфель поднял руку. Жест был такой, будто он останавливает поезд. Марыля осеклась на полуслове, но продолжала стоять с открытым ртом — видимо, надеялась, что ещё успеет доболтать.

— Спасибо, Марыля, — сказал Тойфель. Ровно. Холодно. И при этом абсолютно вежливо. — Вы очень помогли.

Он швырнул папку на стол Станислава Борисовича, развернулся и вышел так же стремительно, как появился. В кабинете повисла тишина. Удод снова моргнул — видимо, для него это был день рекордной активности.

Марыля стояла и сияла. Она только что пообщалась с начальством. Её заметили. Её поблагодарили. Жизнь удалась. Я перевела на неё взгляд.

— Марыля, — сказала я максимально доброжелательно, — раз вы такая наблюдательная, вы, наверное, заметили, что у Фелиции закончился сахар?

Марыля моргнула.

— Сахар? — переспросила она, явно пытаясь понять, комплимент это или подвох.

— Да-да, — кивнула я. — В кладовке, кажется, есть запасной. Если вам не трудно...

Она колебалась секунду. С одной стороны, её только что поблагодарил сам Тойфель — это повышало статус. С другой, сахар — это поручение, а их дают только тем, кому доверяют. Она упорхнула в сторону кладовки с видом человека, выполняющего особо важное задание. Я перевела дух. Удод посмотрел на меня с лёгким уважением. Я сделала вид, что не заметила.

Дальше потянулось рабочее утро. Я читала вчерашнюю почту, отвечала на срочные письма. В какой-то момент мне показалось, что время остановилось навсегда и я теперь буду вечно сидеть перед монитором, переписываясь с людьми, которых ни разу не видела вживую.

К десяти часам офис начал наполняться. Они приходили — сонные, только что совершившие подвиг, добравшись до работы под холодным осенним дождем. Звенели чашки, кто-то кряхтел, кто-то здоровался хриплым голосом. Удод всё так же сидел в углу, но теперь уже с видом «я здесь вообще-то с семи утра, можете на меня равняться».

Я машинально бросила взгляд на стакан с канцелярией — хотела записать пару мыслей в ежедневник, пока не забыла. И тут я заметила, что ручки-сверла не было. Я быстро перебрала все содержимое стакана. Пусто.

— Странно, — сказала я вслух.

— Что странно? — тут же отозвалась Марыля, возникшая внезапно с пачкой сахара в руках. Она уже успела сбегать в кладовку и теперь стояла надо мной, сияя. Я посмотрела на сахар, потом на неё.

— Да так, — сказала я. — Ручку ищу.

— А-а, — Марыля махнула рукой. — Мало ли ручек. У меня вон целый стакан.

— У меня была особенная... с желтым котиком, — заметила я, решив не выдавать Марыле свой утренний секрет.

Марыля хмыкнула и отошла, но я чувствовала, что она запомнила. Такие, как Марыля, всё запоминают. Особенно если это можно потом использовать. Я решила не придавать значения. Ну, пропала и пропала. Может, кто-то взял порисовать. Может, Удод унёс созерцать поближе. В конце концов, не в ручке счастье.

В одиннадцать было совещание. Наш отдел собрался в переговорной — тесной комнате с длинным столом, скрипучими стульями и плакатом «Безопасность труда — наше всё», который висел здесь, кажется, со времён основания НИИ. На плакате бодрая женщина в каске показывала на что-то пальцем, но за десятки лет никто так и не понял, на что именно.

Николай Вишневский, наш начальник отдела, сидел во главе стола и барабанил пальцами по бумагам. Он был мужчина крупный, громкий, эмоциональный — из тех, кого слышно даже тогда, когда они молчат. Сегодня он был особенно красен. Когда Вишневский начинал говорить громко, его лицо окрашивалось в пунцовый цвет, и это было надёжнее любого индикатора настроения.

— Значит так, — начал он, и мы все подобрались. — По проекту «Фаза-3» есть вопросы...

Дальше пошла обычная совещательная муть. Кто что сделал, кто обещал сделать, но, видимо, передумал. Я сидела и считала минуты до обеда, как мой взгляд упал на стол перед Вишневским. Рядом с его папкой лежала ручка-сверло. Я даже моргнула, проверяя, не показалось ли.

Нет, она. Вишневский взял её, не глядя, и подписал какой-то документ. Потом ещё один. Потом — отчёт, который пододвинула ему Марыля с таким видом, будто вручает Нобелевскую премию.

— Так, всё, — сказал Вишневский, отодвинул бумаги и сунул ручку в карман пиджака. — Работаем дальше.

Мы разошлись. Минут через пятнадцать я сидела за своим столом и дописывала очередной бессмысленный ответ на очередное бесполезное письмо, когда тишину офиса разорвал визг. Я подняла голову. Марыля стояла посреди кабинета, сжимая в руках свой отчёт. Лицо у неё было такое, будто ей только что сообщили, что пончики отменили навсегда.

— Не подписано! — заверещала она. — Мой отчёт не подписан!

— Как не подписан? — удивился кто-то из коллег. — Вишневский же при нас подписывал.

— Нет! — Марыля трясла бумагой. — Смотрите! Пусто!

Я подошла поближе. Действительно, в графе «Утверждено» зияла пустота. Хотя я своими глазами видела, как Вишневский ставил подпись той самой ручкой. У меня ёкнуло сердце. Это уже не просто канцелярская миграция. Это проблема. И, кажется, решать её придётся мне.