Глава 4 Свет под пеплом скорби

И началась новая глава в жизни Елены в доме Самуила, мужа праведного, из рода Хаэлина. И трудился Самуил неустанно, занимаясь ремеслом своим — плотницким делом, и было дело рук его благословенно, ибо дух был в нем кроткий и сердце — справедливое.

Елена же, пребывая в доме его, с усердием вела хозяйство, используя всё, чему была научена при Храме. И в каждом деле её был порядок, в каждом движении — мир, и в очах её начал зарождаться свет —свет, который прежде был сокрыт под пеплом скорби.

И стало ей понемногу забываться тяжёлое прошлое, ибо впервые за многие лета обрела она —любовь без условия, защиту без страха, и тишину, в которой не таился ужас.

Но не суждено было радости сей продлиться долго, и вновь постучалась в порог её жизни тень. Однажды, когда Елена готовила вечернюю трапезу, внезапно омрачился лик её, и смутилось тело её, и боль пронзила нутро её, как стрела незримая. И, побледнев, опёрлась она на стену и молвила Самуилу: «Прости, отче мой, не могу я окончить дела свои — немощь объяла меня». И отказалась она от хлеба, и не могла удержать в утробе съеденного, ибо сердце её и тело не повиновались более. На утро же стала она ещё слабее, и не встала с ложа своего. И сердцем смутился Самуил, ибо любил он Елену как дочь единственную. И говорил он кротко: «Елена, да будет звано имя Хавивы, соседки нашей, что искусна в травах и зельях, и утешение несёт недужным.» Но Елена, слабо улыбнувшись, молвила: «Нет нужды ныне, отец мой, даже если боль во мне —она временная, и завтра восстану с постели своей.»

Но пришёл и другой день, и не встала Елена. И не вкушала хлеба, и лишь немного воды принимала устами сухими. Самуил же, увидев, что слабеет она на глазах, более не стал ждать —и сам пошёл, и привёл в дом свой Хавиву, дабы взглянула она на Елену и принесла помощь —хоть словом, хоть зельем, хоть молитвой.

И вошла Хавива, жена благонравная и искусная в травах и знахарстве, к Елене в покои ее. И сидел Самуил у порога, исполнен тревоги, и не знал, откуда беда сия пришла.

И, взглянув на Елену, бледную и ослабевшую, Хавива склонилась к ложу и возложила руку свою на чело её. Затем приложила ухо к груди девы, и долго внимала биению сердца и дыханию. И, прикоснувшись к животу Елены, вздрогнула невольно, и взгляд её омрачился.

И вышла она к Самуилу, что стоял, словно корень без земли, и рече ему сдержанно:

— Муж праведный, скажу тебе то, что вижу. В деве сей нет лихорадки, ни хвори плотской. Но в ней — жизнь зарожденная. Беременность сие, Самуил.

Самуил онемел, и слова не находились в устах его. Лишь взор его стал тускл и неподвижен.

— Уверена ли ты в слове своём, Хавива? — прошептал он.

— Сотни женщин проходили через руки мои, — отвечала она. — И знаю я это знамение. Нет в ней болезни — но есть плод. Жизни новой начало. И, не ведая истины, добавила она:— Благословен будь день сей, если воля Господня на это. Но если сей плод от неправды — лишь деве ведомо сие. Не моя рука — судить, но я сказала то, что узрела. Самуил отвернулся, ибо буря поднялась в сердце его. Он знал чистоту Елены, и знал, что не было меж ними плотского союза. И не мог он постигнуть, как случилось сие, ибо не знал он женщины с той поры, как умерла супруга его. И взял он Елену в дом свой не как жену, но яко дочь — сироту, оставленную без отца и матери. Но не восстал Самуил ни гневом, ни словом злым — ибо был кроток и праведен.

И вздохнула Хавива тяжко, и сказала:— Знаю я, Самуил, сколь праведен ты и сколь глубока скорбь твоя о жене твоей усопшей. Не подозреваю я тебя ни в чём. Но не скрою: дева сия носит в утробе плод, и срок зачатья её не в доме твоём начался. Видно мне, что в дом твой она вошла уже с семенем в утробе своей". И замолкла она, а потом, поглядев Самуилу в лицо, добавила с осторожностью:— Не мне судить, и не мне — расспрашивать, но тебе, кто ныне ответственен за неё. Тебе следует сказать ей истину, дабы услышать от неё слово правды. Успокой дух её, ибо, если не по воле была та ночь, пусть скажет, и тогда будем знать, чья рука была на деве. А если по согласию — тогда суд да будет ведом по правде. Подойди к ней, Самуил, с милостью и с кротостью, ибо душа её, быть может, сокрыта в страхе великом. И, сказав сие, Хавива удалилась с миром, а Самуил остался в раздумье тяжком.

Долго стоял в тишине Самуил, сердцем своим борясь — ибо не смел войти в покои Елены, и не знал, как возвестить деве слово тяжкое, коего не ожидала она. И тяжело дышал он, склоняя голову, ибо не мог уразуметь, как правда сие может быть. Но внезапно был прерван в безмолвии своём, ибо изнутри покоев прозвучал голос Елены, тихий, но ясный:— Самуил... что возвестила Хавива? Чувствую сердцем, что весть её — не о здоровье моём, не скрывай от меня слово её".

И, услышав сие, вздохнул Самуил с глубины духа своего, и, собравшись с мужеством, вошёл к Елене, и сел подле ложа её. И рече кротко, с благоговением:

— Елена...Слово Хавивы скажу тебе прямо, без утайки. Она поведала, что не болезнь одолела тебя, но иная сила —ибо носишь ты во чреве плод, и в срок положенный родишь сына или дочь. И было ей то явно, по знамениям и дыханию тела твоего.

И посмотрел Самуил в глаза деве, что лежала в молчании, и продолжил:

— Не обличаю я тебя, не осуждаю. Но скажи мне правду — кто положил руку на тебя? Была ли то любовь твоя или было то зло, покрытое мраком? Если боль в тебе —доверься мне. Если стыд — не неси его одна. Слово твоё сохраню в сердце своём, и не дам тебе быть поруганной. И замолк, и долго не было ответа, ибо лицо Елены было как в камень обращено — без слёз, без звука. Лишь руки её дрожали, а грудь вздымалась от дыхания тяжёлого. И высохли губы Елены, и кровь отошла от лица её. И слёзы наполнили очи её. И в сей час страшный сжалось сердце Елены, ибо вспомнила она лицо Рувима —его слова, жгущие, как железо раскалённое, и угрозу, что если откроет кому-либо уста свои, наказание сойдёт не только на неё, но и на тех, кого она любит.

И охватила её дрожь великая, и страх затмил разум. Но, превозмогая голос боли и ужаса, тихо рече, еле слышно:— Я... не ведаю, как ответить тебе. Однажды, в ту ночь, когда сердце моё было измождено и тело моё стенало от боли, унесена была я в некое иное место, будто бы во сне, но не во сне. И там — среди облака светлого —ощутила я любовь неведомую, как будто объята была я не руками, но самой милостью. И все боли мои исчезли, и раны мои зажили вмиг, и спокойствие сошло на душу мою. И когда я очнулась, тело моё было исцелено. Я уверовала, что сам Дух Святой коснулся меня, дабы утешить меня и поднять с праха. И если ныне жизнь во мне, то неведомо мне, как зародилась она. Но верую: Господь не оставил меня в страдании моём. И если же осуждение падёт на меня —пусть падёт. Но с верой приму я сие как та, кого хранил и воздвиг Сам Всевышний. И не смогла более говорить Елена, но отвела глаза от Самуила, ибо тяжко ей было смотреть в лик его, полный недоумения, любви и тайной боли. А в сердце её бушевал страх, не отречётся ли он от неё —последний, кто остался ей на этой земле. И в сердце её стучало безмолвно: «Прости мне, Самуил... Прости, что не могу поведать правду...Ибо если изреку её — погибну я, и сгинет тот дом, что дал мне защиту...»

Самуил молчал долго, но в душе его гремело множество мыслей. И, собравшись с духом, тихо вопрошал:

— Елена... скажи мне, откуда были раны твои? Кто причинил тебе боль такую, что тело твоё страдало до истощения? За что постигло тебя наказание сие? И почему скрываешь ты правду от меня, коль я — не судия тебе, но покров и защита твоя?

И отвернулась Елена, дрожа всем телом, но голос её был тих и ровен, как у той, что давно приняла неизбежное и не ждет милости от жизни. И рече она:

— По правде сказываю тебе: за грехи отцов воздаётся сынам и дочерям. Так написано и в Писаниях древних. И если тяжёл был жребий мой —значит, справедливо то было. Душа моя теперь спокойна, ибо пронесла я то, что должно было быть пронесено. И страдание моё — не бесцельно. Пусть будет сие искуплением, пусть будет сие завершением того, что началось не по воле моей, но по воле свыше...

И замолчала. И голос её стих в слезах несказанных. И осенило Самуилиа сомнение. Взглянул он на деву пред собой —и не дитя он видел более, но душу изломанную, которая скрывала великое горе под покровом покорности и смирения. И подумал в сердце своём: — Или душа её утратила разум от страха и боли... Или хранит она истину, коей не смеет изречь — ни мне, ни самому небу. И если есть в этом замысел — то я не постиг его.

И решил Самуил отправиться в храм Эледара, дабы узнать судьбу Елены и воззвать к справедливости. Ибо не желал он оставить зло без возмездия, но жаждал воздать по делам тому, кто дерзнул опорочить невинную. И вот приблизился Самуил ко вратам Храма, и сердце его было полно скорби и праведного гнева. И возжелал он увидеть Рувима, первосвященника, и вопросить его о судьбе Елены. И вышел к нему Рувим, облечённый в одежды чистые, и рече с лицемерием:— Что приводит тебя, Самуил, к святыне Господней?

А Самуил, исполненный горечи, взирал на него, и говорил так:— Ответь мне, первосвященник, как случилось сие: Девять лет назад, в стенах сего храма, я предал на воспитание отроковицу трёх лет, осиротевшую, чистую, как агнец, —и сердце моё не знало сомнения, ибо где ещё найти прибежище деве, как не в доме Божьем?

Но вот, по прошествии лет, в дом мой возвратилась не та, которую я отдал тебе, но девица, сломленная душею, с тенью в очах, и с плодом во чреве своём. И ужас скрывает уста её, и имя обидчика она боится изречь. Скажи мне, Рувим: не ты ли был хранителем святыни? Не ты ли должен был блюсти чистоту и невинность детей, возложенных на попечение твое? И если зло случилось под кровом твоим — не ты ли первый, кто должен дать ответ?

И, услышав слова Самуила, замер Рувим на миг, но сердце его не сокрушилось, и не трепетала душа его. Ибо более всего страшился он не правды, но обнажения собственной мерзости. И подумал в себе: если станет известен грех мой — падёт не только имя моё, но поколеблется и слава храма. И начал говорить Рувим с кротостью лицемерной, но яд был под его словами:— Не дерзи, Самуил, обвинять святое место и помазанника Господня.

—Разве не в храме сем воспитывалась Елена, родственница твоя? Разве не получала она здесь пищу, одежду, наставление и заботу? Разве не вышла она из сих стен с лицом чистым и с телом невинным? Или ты, Самуил, желаешь переложить грех свой на кого бы то ни было, дабы снять с себя стыд и ярмо? Может быть, ты сам воспользовался правом быть её опекуном, взял её, как жену, в дом свой, а теперь, боясь людского суда, возводишь хулу на святыню?

Но Самуил, услышав сие, разгневался, и говорил с мужеством:

— Слушай же, Рувим! Весь Валем знает, что я несу траур по жене своей, которую Господь забрал. И никто не скажет, будто я взял Елену в дом свой ради страсти —но ради милости и любви родственной, дабы дитя не осталось без крова, дабы покой нашла она под крышей сродника своего. И если бы я коснулся её, как муж касается жены своей, то был бы осуждён по закону и по совести своей. Но не было сего. И суть тому свидетель — Хавива, повитуха, которая примет клятву пред судом и скажет: Елена пришла в дом мой уже имеющей плод под сердцем. Не на мне вина. А Елена, страдая душою и телом, говорит ныне, что явился ей Дух во сне, и любовью исцелил её, и вложил в неё свет. И ныне, в простоте своей, верит она, что понесла от святого Духа. И мне, и тебе, Рувим, известно: не бывает плода чрева без семени мужского. Сие — не чудо, но сокрытый грех. И я не смирюсь с ложью. Я найду преступника, кто возложил руку свою на невинную!

И слушал Рувим, и сердце его кипело от гнева. Ибо видел он, что близка истина, и если даст ей возрасти — падёт сам, и с ним падёт слава, и храм, и имя его.

И придумал он в сердце своём обман, и рече Самуилу с видом заботливым, но ложь была в устах его:

— Вот что скажу тебе, Самуил. Возвратись к Елене, и вопроси её: не помнит ли, кто возложил руку на неё. И если не скажет она — а, по слову твоему, она не скажет — тогда ты и сам спасай её честь, и свою честь спасай.

Возвести перед людьми: что дева понесла от святого Духа, и что тебе явился ангел, и сказал: "Дитя — от Господа, и ты — избран быть хранителем его." Так будет покой, и дом твой сохранён, и имя твоё не будет поругано. Ты примешь Елену в жены, и станешь отцом младенцу, и никто не узнает истины. Но если откажешься —тогда тень падёт на тебя, и Елена будет опозорена, и никто не встанет за неё.

Разве ты знаешь пути Всевышнего? Разве не может Он возложить плод в утробу девы, дабы явилось миру знамение великое?

Но Самуил, потрясённый, воскликнул с болью:

— Не искушай имя Господне ложью! Я знаю, чем содрогнута душа Елены! Это — не тайна небесная, но преступление сокрытое!

Тогда лицо Рувима потемнело, но слова его остались мягкими:

— Послушай, Самуил. Ты не поднимешь мёртвое и не исцелишь разбитое. Но есть путь, по которому можно сохранить её и тебя. Если дитя, что в чреве её, назовём чудом свыше — не будет осуждения ни ей, ни тебе. Народ узрит знамение, и ты станешь хранителем избранной. А имя виновного — не будет произнесено, и храм пребудет в мире.

И говорил он долго, тонко плетя паутину, и, как змей, касался ран Самуила, взывая к его стыду, к страху людского осуждения, внушая, что правда его лишь разрушит и без того изломанную Елену.

И, видя, что сердце Самуила колеблется, прибавил Рувим, склонясь ближе, словно в милости:

— И не думай, будто я оставлю это так. Я сам подниму служителей, я сам найду того, кто посмел осквернить деву. Я взыщу с него. Я призову Елену к свидетельству, и он будет посрамлён перед всеми. Не укроется преступник в доме Господнем — клянусь.

Но ложь была в словах его, ибо желал он закрыть уста Самуила мнимой надеждой.

И когда умолк Рувим, Самуил не пошёл прочь тотчас, но взыскал свидетеля. Ибо сказал он в сердце своём: «Да не будет мне оправданием молчание. Я спрошу ещё».

И вышел Самуил во внутренний двор храма и нашёл Баруха, наставника Елены, и вопросил его в стороне:

— Скажи мне правду, Барух: не знаешь ли ты, кто возложил руку на деву Елену? И кто совершил то, что ныне в утробе её стало плотью?

И отвечал Барух, смутившись, и голос его был тих, ибо говорил он истину, но не имел силы её утвердить:

— Господин мой, сердцем я страшусь, что сироты при храме терпят не только строгость в слове и розгу по спине, но и то, о чём запрещено им говорить. Я видел страх их. Я видел, как девы отводят взор и немеют, когда я вопрошаю: "Кто обидел тебя?". Я не однажды спрашивал и Елену, и иных малых — но они молчат. Не потому молчат, что неведомо им зло, но потому что боятся. Ибо знают: не им поверят, но тому, кто над ними власть имеет.

И ещё сказал Барух:

— Я не могу свести воедино правду, покуда жертва сама не назовёт имя того, кто притеснил её. А без слова их — руки мои связаны, и не могу я воззвать к суду. Ибо таков ныне порядок: кто слаб — тот безгласен, кто высок — тот неприкасаем. И потому нет мне пути к правосудию, ибо свидетели покрыты страхом.

И тень лежала на лице Баруха, когда он произнёс это. Ибо видел он, что зло совершается под кровом святыни — и не было у него меча против этого зла, ни человеческого, ни духовного.

И тогда Самуил понял: не заблуждается он. Не от ангела это. Не от духа святого это. Но от руки человека, что укрылся за именем святости.

И сжались кулаки его, и горечь стала жгучей в горле его, как полынь. И сказал он:

— Значит, правда есть. Но она связана страхом.

И, обратившись, Самуил оставил Баруха и вышел от врат храма, голова его была склонена и сердце его было полно муки; а за ним — молчание, тяжкое, как небо перед бурей.

И торжествовал Рувим в сердце своём, ибо зло его было сокрыто, и свет не коснулся дел его тьмы.

А Елена — чистая, но сломленная — осталась носить в себе плод насилия, названный чудом, и никто не услышал её истины, ибо правда была принесена в жертву страху.

И вернулся Самуил в дом свой, мрачный ликом. И нашёл Елену, возлежащую на ложе своём, ибо страдала она и телом, и душою. И преклонил колени свои пред нею, и голос его дрожал, как тростник под ветром, и говорил он так:

— Был я в храме, Елена, и взывал к справедливости. Хотел я узнать истину о беде твоей, ибо вижу: преступление совершено над тобой, душой чистой и невинной. Я взывал к первосвященнику, дабы был облечен виновный и воздано по делам его. Но не нашёл я правды, и вернулся ни с чем. Если будет воля твоя — поведать миру имя того, кто возложил на тебя позор и боль, я стану для тебя ходатаем и защитником, и пойду с тобой путём правды до конца. Но если решишь ты оставить эту тайну в глубине сердца своего —и тогда приму тебя с честью, ибо вина лежит на мне: что девять лет назад, в слабости и неведении, отдал я тебя в чужие руки на воспитание, не зная, что зло может скрываться и под ризой святой. Чего бы ты ни избрала — знай: я с тобой, и не покину тебя. Теперь же, думая о положении нашем, скажи: как возвестим мы об этом?

Готов я взять тебя в жёны и быть отцом чаду твоему —и да не дадим мы повода сквернословить и осуждать.

И услышав слова сии, Елена встала с постели своей, и обняла Самуила крепко, и разразилась плачем горьким, как будто изливались из неё все муки, скорби и отчаяния.

И сказала она, глядя ему в очи:

— Самуил... когда ты ушёл, я думала: не будет во мне сил жить далее. И в малодушии своём преисполнилась, и решила: быть может, лучше мне не быть вовсе... Не хотела я быть бременем тебе, и были мысли на сердце моём, что не смогу полюбить дитя своё и обреку его на страдание. Но в час тот тяжкий, перенеслась я духом своим в иное место: в то же, когда была еще в храме, в час боли и страха. И снова ощутила я любовь — такую, как не знала никогда.

И поняла: это не было лишь видение, это была суть...сила любви, несущая меня сквозь мрак, как свет, не знающий конца. И тогда почувствовала я, что жизнь в чреве моём —благословенна. Что эта любовь явит миру дитя, через которого явится Свет, и семя новой жизни взрастёт из этой скорби. И от того часа не боюсь я более. Ибо знаю: я и плод чрева моего под защитой Самого Бога, которого я познала не в храме —но в страдании, в сердце своём. Если же поверишь ты мне, Самуил, приму я тебя с любовью, и буду женой твоей, и да будут благословенны дни твои.

Вот видение мое, но не как сон, ибо чувствовала я всё, как наяву.

«Шёл навстречу мне юноша, и сияние лика его было ярче света солнца. И в руке его было зернышко, а в другой — кувшин с водой живою. И подошёл он ко мне, и не говорил ни слова, но я понимала всё сердцем. И вот юноша сделал ямку в земле, налил туда воду, и смешалась земля с влагой, и стала тёплой и живою. И посадил он в неё зернышко —и тотчас пророс стебель зелёный, и начал расти на глазах. И вдруг поднялся вихрь могучий, и едва удержалась я на ногах своих, но росток не шелохнулся —ибо был окружён светом невидимым и не ведал страха ни от ветра, ни от бури.

И когда утих ветер, наступил зной, но и он не повредил растению, ибо земля, в которой оно стояло, оставалась влажной и питала его. И вот, из стебля явился бутон, и вскоре распустилась лилия —прекрасная, как ничто, что я видела прежде. Аромат её был сладок, как дыхание рая. И я вдыхала этот аромат, и сердце мое наполнялось силой и трепетом, и будто знание было во мне: «Ничего не бойся, Елена...»

И наполнилось пространство вокруг невиданной любовью, и поняла я, что прикоснулась к самой тайне жизни.

И собралось вокруг цветка множество пчёл, и бабочек, и колибри. И каждый приходил к цветку в свой черёд, брал нектар, уносил пыльцу, и разносил по земле семена. И порядок был во всем и всё было в мире.

А как все разлетелись, подошел ко мне этот юноша. Он не сказал ни слова, но вся суть передалась мне без речи, ибо дух говорил духу, и сердца знали друг друга. И вот юноша сорвал лилию, и протянул её мне — без слов, но смысл был ясен: «Ты должна принять это», и исчез, растворившись в воздухе.

—И познала я в тот миг, что лилия сия —суть нового знания, новой жизни, что восстанет из скорби как откровение. А юноша... не был ли он сам, кто родится от меня? И приняла я в сердце своем, что я — свидетель начала, которое страшно и свято одновременно.

И вот видение растаяло и я открыла глаза свои, и поняла: Господь даровал мне почувствовать то, чего нельзя постичь умом.

И нос мой всё ещё ощущал аромат той лилии, и знала я — было это истинно. И сердце мое стало лёгким. И, говоря это, высохли слёзы Елены, и на устах её воссияла светлая улыбка.

И смотрел на неё Самуил, и видел сияние лица её, и не посмел выразить сомнений своих. Но в сердце его шептались мысли: а не выдумала ли она видения сии, дабы сохранить образ свой непорочный? Или, может быть, разум её ослабел под тяжестью скорбей и она видит то, чего не ведомо другим?..Но глядя на неё — такую спокойную, такую чистую, он понял: если даже и была бы тьма —она рассеялась светом, что ныне в ней. И принял решение своё, и успокоилось сердце его. И рече Самуил с твёрдостью и миром в голосе:

— Да будет так, Елена. Я верю тебе. И беру тебя в жёны. И дитя твоё приму, как если бы был отцом его по крови. И обещаю тебе: укрою вас в доме моём, и дам тебе любовь, заботу и защиту. И да пребудет над домом нашим рука Господня, и да охранит нас свет, что уже явился в тебе.

И обручился Самуил с Еленой, и принял её в дом свой, как муж принимает жену с благоговением и страхом Божиим.

И узнали люди в Валеме, что Елена, войдя в дом Самуила, уже имела плод в утробе своей. И поднялся ропот среди народа, и ходили толки, и пересуды, и умножились суждения и обвинения. И говорили одни: — Как могла дева понести, не познав мужа? Разве может быть сие от Бога? Разве не грех скрывается под покровом святости? А другие, страхом Божиим объятые, не смели изрекать сомнений, но говорили:— Если так речет Елена, если говорит она, что Дух Святой благословил её —кто мы, чтобы судить?

Но были и такие, что укоряли Самуила в сердцах своих и шептали меж собою:

— Он покрывает стыд и прячет вину; не хочет назвать имени — обманывает собрание. Пусть скажет, от кого плод, да не будет дому его тьма.

А Самуил слышал те слова — и тяжко было ему; и ночь стояла в груди его, как камень. И всё же не отступил он, но стал твёрдо, как страж у ворот, и говорил тем, кто был близко:

— Не спешите судом. Не ищите крови в слове и не делайте позор мерою правды.

Елена — праведна и кротка; жизнь её свидетельствует за неё. Я принял её под кров свой и не дам растоптать её имя, ни насмешкой, ни шёпотом. И ещё скажу: кто судит прежде времени, тот уже вынес приговор в сердце своём; а где приговор без истины — там не праведность, но страх.

— Не стыдом покрывайте жену, но честью; не криком тесните её, но милостью укрепите.

И так говорил Самуил — не оправдываясь, но храня; не возвышая себя, но защищая семью. И поставил он слово своё, как печать:

— Веруйте Елене, доколе не явится истина; и не попирайте праведную, дабы не пасть самим.

И так укреплял он её перед лицом людским, хотя в глубине сердца ещё искал разумения.

Но осуждение не стихало, и хулы касались ушей Елены, и тяжёл был путь её среди народа. И всё же с лицом чистым и голосом кротким она говорила всем, кто внимал: — Сам Дух Святой пришёл ко мне, в час служения моего, и благословил плод, что во чреве моём. Не от плоти сей мир примет его, но от Бога, который смотрит в глубины сердца. И не я возжелала быть избранной, но Он положил руку Свою на меня. И будет жизнь во чреве моём —жизнью для многих. И, возведя очи свои к небу, Елена рече:

— Так видела я. Так явлено мне было в ночи, когда душа моя была на краю бездны, и свет сошёл на меня, как роса на пустыню. И не было страха в том свете, но была любовь, и жизнь, и утешение. И так будет, ибо истина сия — от Бога, а не от плотского человека. И всякая душа, которая примет это, будет в благословении. А кто отвергнет — тот отвергнет свет, что пришёл в мир из мрака.

И шли дни испытаний. Но Самуил не отступал. Как скала пред ветром стоял он, защищая Елену от нападок и презрения. И душа его не ожесточилась, но утвердилась в любви. И народ смотрел — и одни смеялись, а другие задумывались в тишине.