Глава 13. Близость

Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них.

Матфея 18:20

Конечности ныли все меньше по мере того, как начинал действовать аспирин. Стучащая в висках боль тоже успокаивалась. Желудок приятно согревал выпитый бульон. Гэбриэл смотрел на мигающий перед ним экран, пытаясь уловить смысл сцен, но тот растворялся, не успевая осесть в его голове. Так сильно хотелось спать. Тепло внутри и снаружи обволакивало как ватное одеяло в зимнюю ночь — натяни его под самый подбородок, устройся поудобнее, выдохни и закрой глаза. Гэбриэл и закрыл.

Несколько раз сонно дернувшись, когда тело отклонялось вправо и не находило там опоры, Гэбриэл медленно начал клониться влево, пока голова не коснулась плеча Кассиа́на. Это было совсем не так удобно, как спать в кровати, но Гэбриэл провалился в самый спокойный за долгое время сон. Только что мелькавшие перед ним картинки древних гробниц во сне медленно превращались в цветущие персиковые сады. Гэбриэл никогда не видел их в реальности, но точно знал, что это они. Цветы были огромными, лепестки — бархатными. Они осыпались, медленно паря в воздухе, а на их месте появлялись такие же большие фрукты.

Гэбриэл глубоко и мерно дышал, приоткрыв рот. Он не чувствовал, как его нос легонько щекочет напоминающая виноградный усик прядь волос Кассиа́на. Тот, почувствовав, как засыпает Гэбриэл, старался не шевелиться, но вскоре сон сморил и его. И, дабы не разбудить Гэбриэла резкими движениями, Кассиа́н положил свою голову на его до того, как отключится сознание и тело будет само искать удобное положение. Как кот потерся щекой о пахнущие дождем волосы и закрыл глаза. Еще не уснув, он попробовал нашарить рядом с собой ладонь Гэбриэла, но друг был плотно укутан в плед и его руки терялись где-то в махровых складках. Сжав одну из этих складок, Кассиа́н дал себе провалиться в дрему, но не такую глубокую, как у Гэбриэла, ведь ему не хотелось отключаться от настоящего мира полностью.

Эллен же уже давно сопела, свернувшись калачиком на своем месте и уткнувшись макушкой в бедро Гэбриэла. В детстве она никогда не засыпала, пока не досмотрит фильм до самых титров. Сейчас, выполняя в Пайн-энд-Харбор обязанности и управляющей, и барменши, и иногда официантки, она отключалась минут через десять после начала даже самого интересного сюжета. Именно поэтому она уже пару лет не смотрела ничего перед сном, а только по утрам, перед работой.

Мистер Фишер, съездивший туда и обратно в ванную, даже не заметил троицы, иначе обязательно бы неодобрительно вздохнул. После того, как миссис Фишер ушла от него, он стал гораздо чаще цепляться к Эллен и ее друзьям, утверждая, что они ему что-то должны за то, что он позволяет им находиться в своем доме. Его не волновало, что Эллен его дочь, а Кассиа́н исправно раз в месяц платит за аренду вместо матери, которая уже давно не может работать.

Но чем дальше, тем флегматичнее становился Патрик Фишер, осознавая, что его не просто больше не боятся, но и ни капли не уважают. Пусть он и не погиб в том несчастном случае, но часто ощущал себя призраком, чье существование никого особо не волнует, разве что просто служит напоминанием о событиях прошлого.

По экрану телевизора пробежали титры, и фильм начался заново, никем не выключенный. На кухне тихо гудел холодильник, раз в несколько минут вздрагивая и затихая. Внутри него позвякивали шесть бутылок пива Патрика Фишера и пара банок консервированной пасты болоньезе. Скрипнула половица под ножкой кровати мисс А́ндрос, когда она перевернулась на спину и зашлась хриплым кашлем. Она постаралась заглушить его одеялом, боясь, что разбудит сына. Дыхания Гэбриэла, Эллен и Кассиа́на на миг синхронизировались, но тут же зашелестели каждое в своем ритме.

Дождь прекратился, ветер затих, Коупвилль погрузился в самый тихий и темный час.

***

Гэбриэл приоткрыл глаза, когда Кассиа́н сонно пошевелился и что-то промычал. Он не сразу понял, где находится. Было слишком тепло и уютно в коконе из пледа, почему-то пахнущего имбирным печеньем. Но на самом деле на плед приходилось меньше половины этого тепла и уюта.

Гэбриэл не испугался, не вскочил и даже не отодвинулся от Кассиа́на, когда реальность обрела форму. Он слышал, что существуют конфессии, последователи которых верят, что по ночам, в темноте Господь не видит ни грехов, ни добродетелей. Что если это правда? Пусть побудет правдой хотя бы пару минут.

Тонкая рука выбралась из-под пледа, настороженно ощупывая воздух, чтобы наконец наткнуться вначале на твердое бедро в шершавых джинсах, а затем — на лежащую на нем ладонь. Гэбриэл с благоговением коснулся пальцев Кассиа́на, погладил расслабленные костяшки, запоминая каждую морщинку на коже, будто машина для снятия отпечатков.

Руку до самого плеча словно пронзили тысячи игл в попытке не дать Гэбриэлу продлить контакт хоть на секунду. Захотелось взвыть от желания припасть губами к этой ладони и одновременной необходимости уйти, исчезнуть. Но Гэбриэл просто одернул себя и сел ровно, отстраняясь от Кассиа́на.

— Крольчонок?.. Ты куда-то собрался? — пробормотал Кассиа́н, приоткрыв один глаз, когда ощутил, что стало холоднее.

— Мне нужно вернуться домой, — ответил Гэбриэл, вставая осторожно и говоря почти шепотом, чтобы не разбудить еще и Эллен. Но их с Кассиа́ном голоса звучали намного тише, чем голоса актеров по телевизору, поэтому риск был минимальным.

— Я отвезу тебя. — Кассиа́н снова не спрашивал. Он не пытался уговорить Гэбриэла остаться, хотя и хотел бы. Знал, что тот категорически откажется, пусть даже и захочет этого не меньше, чем он сам.

Гэбриэл хотел отказаться и от поездки, но это был способ попасть поскорее домой и успеть хоть как-то осмыслить случившееся. Пока что он не мог даже представить, сколько ему предстоит раскаиваться в своем проступке, сколько молитв придется прочесть. И сколько бы ни прочел, все равно будет чувствовать себя грязным, никогда не отмоется.

Закрыв глаза, он кивнул. Он не собирался ничего больше говорить Кассиа́ну, не собирался даже смотреть на него. И вместе с тем хотел...

Тряхнув головой, он на цыпочках направился в коридор. Не стоило давать себе думать о чем-то другом, путать себя, вызывать смятение в сердце. Его разум только-только прояснился, а он уже вновь едва не засорил его.

Он согрешил. Так же, как много раз до этого. Разве было это чем-то новым? Да, за долгое время это был первый телесный грех, но отец учил его, что грешные помыслы так же отвратительны, как и деяния. И Гэбриэл додумывал, что, возможно, помыслы еще хуже, ведь без них деяния не совершаются.

— Надень. — Кассиа́н подтолкнул к нему пару домашних тапочек, а сам наклонился, чтобы надеть кроссовки. — Извини, других вариантов нет.

Гэбриэл молча послушался и пошаркал за Кассиа́ном, прихрамывая. Он бросил через плечо прощальный взгляд на Эллен, которую друг накрыл пледом. Она спала так глубоко, что до утра точно не проснется. И хорошо, иначе могла бы сказать что-то неприятное, что-то, что снова будет царапать когтями по стеклянной поверхности его сердца.

Ветер разогнал дождевые облака, и Хикори Драйв тонула в дрожащем лунном свете. Океан мерцал серебром, умиротворенный. И черные голые деревья уже не казались монстрами: лишь скелетами самих себя, которые обязательно вновь оденутся в плоть.

Гэбриэл остановился на крыльце, на секунду очарованный пейзажем, который когда-то наблюдал почти ежедневно, но никогда не обращал на него столько внимания. Кассиа́н встал рядом. Несколько раз щелкнула зажигалка, загорелся крохотный теплый огонек. Когда Кассиа́н выдохнул первую порцию сизого дыма и набрал в легкие воздух, Гэбриэл, поняв, что тот хочет что-то сказать, поспешно спустился с крыльца и подошел к машине. Гэбриэл хотел узнать, что тот скажет, но не должен был. А просить Кассиа́на помолчать, когда больше всего хочешь слышать его голос, было больно. Тихое отступление само поведало о том, что всю дорогу до церкви они проведут в тишине.

Гэбриэл сел на переднее сиденье, так как на заднем в беспорядке лежали вещи Кассиа́на. Он отвернулся к окну еще до того, как Кассиа́н сел за руль. Машина пропахла тем же самым щемящим запахом, более концентрированным, чем тот, который он чувствовал сидя рядом с Кассиа́ном на ступеньках крыльца. Будто прямо здесь, у него под ногами, разбили полный флакон духов. Интересно, существовали ли духи с таким ароматом? И если да, были ли они популярны?

Мысли Гэбриэла бежали во всех направлениях, растекались, как капли ртути по полу, пока он безуспешно пытался собрать их голыми руками. Стоило ему начать проговаривать в голове слова молитвы, как уже через пару строк он вновь был где-то далеко от Господа, но так близко к Кассиа́ну. Он заставлял себя смотреть на пробегавшие за окном дома, на мокрое черное полотно дороги, на мусорные баки, вывезенные с вечера к фонарным столбам. Цепляться за что угодно, лишь бы взгляд не упал на него. Но левой половине тела было так жарко, будто он сидел у пылающего пламени, которое вот-вот лизнет его плечо.

В мыслях мелькнул образ того, как он бросается в это пламя, как позволяет ему сжечь на себе одежду, опалить кожу, поползти вверх по волосам. Однажды он ощутил это и проклинал тот день. Познав горькую сладость греха, нельзя вымыть его вкус ни вином, ни кровью, ни святой водой.

Гэбриэл зажмурился и прикусил губу так сильно, чтобы почувствовать боль. Боль всегда спасательным канатом вытягивала на поверхность из любого бреда, дарила облегчение его душе и разуму, очищала и успокаивала.

Автомобиль притормозил ровно напротив кованых ворот, ведущих на территорию церкви. Всегда распахнутые, всегда зазывающие и гостеприимные, ты только ступи в объятия Господа. Гэбриэл взглянул на шпиль, и ему показалось, что тот упирается прямо в небеса, протыкая насквозь облака. Хотя на самом деле он не был таким уж высоким, не превышал средней длины шпиля любой церкви в городках вроде Коупвилля.

В груди Гэбриэла разлилось спокойствие, пока он смотрел на чернеющий на фоне темно-синего неба крест. Ему не следует покидать это место никогда. За его порогом только тьма, искушение и грязь. Но что-то всегда толкало его выйти за пределы, что-то внутри или снаружи.

Гэбриэл думал, что застыл всего на секунду, но когда его пальцы легли на ручку двери, та тут же была открыта снаружи Кассиа́ном. Было ли для Кассиа́на промедление Гэбриэла знаком того, что он не хочет уходить? Было ли это знаком для самого Гэбриэла?

Он встал, вперив взгляд ниже лица Кассиа́на. Он никогда так внимательно не разглядывал надписи на одежде, как сейчас на его черном худи. «Отсоси, потом проси», — бесстыдно кричали рельефные буквы такого же глубокого черного цвета, ловя блики фар. Похожий на кашель смешок почти сорвался с губ Гэбриэла. Он ощутил жгучее желание вернуться на несколько лет назад, когда мог позволить себе по-настоящему рассмеяться из-за подобных неуместных глупостей, невзирая на смущение. Но все же, кажется, уголки его рта заметно дернулись, потому что Кассиа́н тихо спросил:

— Смешно тебе? — и в его голосе звучало облегчение.

— Смешно, — тихо-тихо ответил Гэбриэл, не планировавший говорить Кассиа́ну ни слова, но не сумевший не ухватиться за эту нить, на миг вновь связавшую их. — Тебе не кажется, что уже пора прекращать носить такую дурацкую одежду?

— Не-а. До тридцати я даже думать об этом не буду. А может и после тоже. Слышал, что подростковый период сейчас длится до двадцати пяти или что-то типа того? — Облегчение смешалось с теплом и насмешкой.

Хотелось стоять вот так всю ночь напролет и разговаривать о любой пришедшей в голову глупости. О том, что лемминги на самом деле не совершают самоубийств, что у динозавров вообще-то были перья, что если снятся рыбы, то это к большой удаче.

— Нет, не слышал. Откуда бы я... — Гэбриэл замолчал на полуслове, на мгновение ощутив себя глупым деревенским мальчиком рядом с крутым городским парнем. Интересно, насколько Сиэтл изменил Кассиа́на? Он почти ничего не знал о том, как лучший друг провел эти три года, потому что пресекал каждую редкую попытку Эллен рассказать об этом. Он думал, что не хотел знать. Но на самом деле боялся услышать, что Кассиа́н счастлив без него и, самое страшное, счастлив с кем-то другим. И как бы глубоко он ни закапывал это в себе, как бы ни скрывал ото всех, он не мог скрыть этого от Господа.

— Посмотри на меня, крольчонок, — тихо и серьезно попросил Кассиа́н. Когда-то он бы с легкостью взял Гэбриэла за подбородок или ткнул пальцем в кончик его носа, чтобы тот возмущенно и робко взглянул ему в глаза. Он и сейчас хотел это сделать, но не мог избавиться от ощущения, что Гэбриэл растворится в ночи от любого прикосновения.

Гэбриэл, до этого сверливший взглядом идиотскую надпись на худи до того, что она потеряла всякий смысл и казалась лишь набором стежков, поднял взгляд. Господь простит ему это, точно простит. Смотреть в эти кошачьи глаза — не смертный грех. Наверное.

— Я не хотел обижать тебя. Все, что я сказал вчера на кладбище — это бред. Я растерялся. Я так долго не видел тебя, что понятия не имел, что делать и говорить. Эллен говорила мне, что ты скучаешь. А я даже не знал, верить или нет, потому что... ты ведь пропал. — Первые слова Кассиа́на звучали уверенно и твердо, будто он мысленно пару раз их отрепетировал, но последние были гораздо мягче. — И вчера мне показалось, что ты хочешь окончательно отшить меня. Господи, я был так в этом уверен, аж до смешного! — Кассиа́н хохотнул. Слишком громко. — Я ненавижу, когда тебе больно, но я так рад, что твоя лихорадка, лунатизм — да что угодно — привело тебя ко мне.

— Кассиа́н... — начал Гэбриэл и на мгновение запнулся. Будет ведь жестоко сказать, что он и правда хотел его отшить? И неизвестно, кому из них от этого станет хуже.

— Ты до сих пор единственный, кто зовет меня полным именем, — тихо прокомментировал Кассиа́н в возникшей паузе, придвинувшись к Гэбриэлу на пару дюймов. — Оно все еще нравится тебе? И дебильные веснушки? И цвет волос?

Зрачки Гэбриэла расширились, когда голос Кассиа́на зазвучал так близко и так бархатно, будто он упал на кровать с велюровым балдахином, ограждающим от любых внешних шумов. Он что, должен сказать «да» и подписать себе смертный приговор, сознаться в своих грехах и превратить в прах все собственные усилия и усилия его родителей? Или он должен сказать «нет», выпустив наружу величайшую ложь в своей жизни? Зачем Кассиа́н вообще спросил об этом так прямо? Он не мог не знать, что Гэбриэл не сможет ответить. Или ему не нужен был ответ словами? Наверняка его напряженное тело, его ошарашенный взгляд, его задержавшееся дыхание были таким же ясным ответом, как те мурашки, побежавшие по ногам в доме у Эллен.

Вот бы Эллен была здесь... Она могла бы одернуть Кассиа́на и не позволить ему так давить на него. А может и наоборот... оказалась бы стражницей и молчаливой свидетельницей их греха.

Гэбриэл не замечал этих микродвижений, но чувствовал, как дыхание Кассиа́на приближается к его лицу. И вот уже их приоткрытые губы оказались так близко друг к другу, что Гэбриэл начал задыхаться от этого запаха сигарет и персиков, будто его рот и нос забились пеплом и лепестками. Он прижался спиной к машине, осевшая на ней после дождя влага пропитала одежду. «Пожалуйста, нет, Господи... Дай мне сил отступить, дай мне сил не поддаться искушению», — взмолился Гэбриэл, опустив взгляд к губам Кассиа́на. Он очень хорошо помнил, как ощущаются их прикосновения, движения, вкус. Он бы не вынес, если бы это повторилось.

Оставив между ними не больше половины дюйма, Кассиа́н остановился. Его голова почти незаметно наклонилась в сторону, он был готов поцеловать Гэбриэла как только тот подаст малейший знак согласия. Выдыхаемый воздух тихо шелестел между ними, заряженный не меньше, чем на двести двадцать вольт. Где-то ухнул филин, возмущенный развернувшейся сценой. Тело Гэбриэла натянутой струной тянулось к Кассиа́ну, но оставалось на месте, ведь если натянется еще хоть немного, то лопнет. Он задержал дыхание, веки дрогнули, считывая желание Кассиа́на, но он не мог броситься в этот омут, не мог отключить разум и долг.

Гэбриэл закрыл глаза и опустил голову, разрывая поцелуй, которого не было, нет и не будет, но который ощущался реальнее всего, что их окружало. Было бы ему так же больно, если бы Кассиа́н не спрашивал, а просто поцеловал? Он никогда этого не узнает.

Сердце колотилось в груди, будто только что запущенное после остановки: быстро, неровно, болезненно. Ладони Гэбриэла оставили влажные горячие отпечатки на дверце машины. Он весь вспотел и дрожал, раздавленный близостью греха и тягой к нему. Он все еще чувствовал тепло Кассиа́на, стоявшего слишком близко. Хоть тот и выпрямился, принимая молчаливый отказ, но не сделал и шагу назад.

Гэбриэл уткнулся лбом в плечо друга, осторожно и неглубоко дыша, чтобы сознание не помутилось вновь. Это звучало как бред, но Гэбриэлу казалось, что Кассиа́н распространяет вокруг себя невидимые крохотные частицы, которые, проникая в организм, сводили его с ума по-настоящему, как что-то сводит с ума тех несчастных в Аспен-Ридж, самой большой психиатрической лечебнице с самой плохой репутацией в штате.

Кассиа́н обнял Гэбриэла за талию, легко и успокаивающе. Погладил его по спине, будто друг пришел к нему с жалобой на кого-то другого, а он лишь пытается его утешить, никак не связанный с изначальной проблемой. Гэбриэл ценил это умение Кассиа́на разделять дружбу и все остальное, происходящее между ними. Иначе бы все рухнуло уже очень давно.

Сам Гэбриэл отделять одно от другого не умел, ведь его дружеская любовь к Кассиа́ну годами трансформировалась в то, что он чувствовал сейчас. Никакой четкой грани, разделившей на до и после его чувства, не существовало. На этой линии длиною в шестнадцать лет была только точка, обозначавшая момент, когда Кассиа́н узнал об этом, но служить границей она не могла. И ему всегда было интересно, как это было у Кассиа́на, если он мог так легко включать «просто друга».

— Придешь как-нибудь навестить маму? Она спрашивала о тебе, — спросил Кассиа́н, размыкая объятия и отступая назад, разделяя пламя на два огонька, один из которых, впрочем, полыхал намного ярче другого.

— Угу, — тихо кивнул Гэбриэл.

Он не горел желанием видеть мисс А́ндрос, помня, как плохо она выглядела, когда рак уже пытался взять свое несколько лет назад. Он полагал, что сейчас она выглядит и чувствует себя еще хуже. Не имея ни малейшей возможности помочь, Гэбриэл ощущал вину даже просто думая об этом. А еще не мог не переживать о Кассиа́не, вся жизнь которого будто бы была положена на то, чтобы помочь матери выкарабкаться. Как тот будет чувствовать себя, когда неизбежное все-таки случится? Ведь случится. Пускай Иисус и вера в него исцеляли два тысячелетия назад, в современном мире подобных чудес не бывало.

И все равно Гэбриэл должен был посетить ее хотя бы раз, ведь это входило в негласные обязанности священнослужителей маленьких городов. Вот только... это могло оказаться единственным разом, когда отец не позволит ему этого сделать.

— Спокойной ночи, Кассиа́н. — Гэбриэл на долю секунды посмотрел на лицо друга и попытался считать его эмоции. Но этого взгляда хватило только на то, чтобы увидеть, как губы Кассиа́на поспешно дернулись в фальшивой улыбке. Что он пытался спрятать под ней, Гэбриэл понять не успел.

— Спокойной ночи, крольчонок, — эти слова Кассиа́н сказал уже вдогонку удалявшемуся Гэбриэлу. Он шел медленно, прихрамывая, и ни разу не обернулся, хотя очень хотел.

Гэбриэл услышал хлопок дверцы и урчание заводящейся машины. Оно постепенно выровнялось и, удаляясь, затихло. И снова под ребрами разверзлась дыра. Только теперь она казалась куда больше, на пару часов обнадеженная возможностью быть заполненной.

Гэбриэл не спешил возвращаться в дом. Вместо этого он вошел в церковь, где всегда казалось теплее и безопаснее, хотя на деле было наоборот: отапливалась она очень слабо, вдобавок старые деревянные окна пропускали холодный воздух с улицы, а высокая дверь не запиралась вовсе, ведь дом Божий должен быть открыт для нуждающихся с утра до утра.

Гэбриэл шел вдоль рядов пустых скамей, касаясь их спинок кончиками пальцев, и думал о раскаянии, хотя эти мысли раз за разом вытеснялись мыслями о Кассиа́не, о том, что рядом с ним почти так же хорошо, как здесь. Если бы не бесконечное чувство вины, то было бы даже лучше.

Гэбриэла удивляло, как спокоен он сейчас. Он согрешил, но не рвался упасть на колени и наказать себя. Будто он был только оболочкой, а душа его осталась у Эллен на диване, видящая сны о персиковых садах. Может, он больше не был собой? Позволил голосам выманить себя из родительского дома, и так подставился под влияние самого Дьявола или его прислужников. Одержимость объяснила бы многое. Гэбриэл не особо верил в нее, но некоторые вещи только ею и можно было объяснить.

Он подошел к кропильнице у алтаря и наклонился к поверхности воды. От нее веяло холодом, пахло камнями и воском. Можно ли изгнать из себя демона, если коснуться святой воды? А если выпить? Гэбриэл наклонился еще ниже, почти касаясь носом прозрачной глади. Крестик на тонкой серебряной цепочке выскользнул из-под одежды и с тихим всплеском нырнул под воду, зависнув в ней, не доставая до дна. А мог бы он носить крест, если бы и в самом деле был одержим? Или он просто пытается найти оправдания, чтобы сбросить с себя хотя бы часть вины?

Гэбриэл закрыл глаза, задержал дыхание и медленно погрузил лицо в воду, пока не почувствовал, как ослабло натяжение цепочки на шее, когда крестик все-таки лег на дно. Вода не задымилась, не забурлила, не ошпарила его кожу. Он не чувствовал позыва отпрянуть, не чувствовал ничего из того, что должен был чувствовать тот, чье тело занял демон. Было от этого грустно или радостно? Казалось, и то, и другое.

Пальцы сжали края кропильницы в отчаянном напряжении. Воздух крохотными пузырьками выскальзывал из ноздрей и изо рта. Спертость в груди начинала давить, но Гэбриэл не хотел выныривать. Впрочем, он не сможет захлебнуться сейчас, ведь как только сознание почернеет, ноги ослабнут и подогнутся, он упадет и вновь задышит. Это вновь была та контролируемая боль, позволявшая чувствовать себя собой, помогавшая прегрешениям покинуть его тело и душу, успокаивавшая.

Резь в легких напоминала ощущения от пореза бумагой, невидимого, но дающего о себе знать чаще, чем порез ножом. Чернота перед глазами стала еще темнее, и в ней замерцали бесформенные пятна, похожие на огни уличных фонарей. Сердце билось все быстрее, но каждый удар казался массивным и громогласным, будто оно было размером с церковный колокол. Шум в ушах стихал и нарастал, словно волны, навевая воспоминания о тех днях, когда им еще не было тесно в том шалаше на пляже. Глотка сжалась, требуя свежего воздуха, но Гэбриэл не собирался вытаскивать себя на поверхность. Не сейчас, когда мир вокруг так сладко и убаюкивающе покачивался из стороны в сторону, будто гамак или колыбель.

Позже Гэбриэл думал, а вдруг в ту ночь он и правда смог бы утонуть в такой неглубокой крохотной кропильнице, ставшей океаном. Может, и смог бы. Но чья-то рука схватила его за шиворот и с силой выдернула из полузабытья. Капли с лица и волос по дуге окропили алтарь, одна попала на страницу Библии, размыв пару слов в первой главе Евангелия от Исайи. Гэбриэл открыл рот и глубоко вдохнул, издав искаженный хрип.

— Гэбриэл, что же ты делаешь?! — воскликнула матушка, разворачивая его к себе, но уже гораздо мягче. Гэбриэл и не знал, что в ней скрывается столько силы, ведь рывок был таким резким, что он принял его за мужской. Он посмотрел на матушку, не зная, как объяснить ей, почему он топится в церкви посреди ночи, почему он в чужих носках и тапках, почему от него пахнет дымом и персиками. Хотя матушка наверняка не заметила ничего, кроме первого. Или заметила гораздо больше до этого?

— Горе ты мое, Гэбриэл, — сказала она тише, глядя на него водянистыми скорбными глазами. Она осторожно убрала от его лица мокрые пряди, заправив их за уши, погладила по голове. Гэбриэл молча смотрел на нее, все больше понимая, что печалится она вовсе не потому, что обнаружила его здесь в таком состоянии. Ее руки дрожали, когда она убрала крестик под его рубашку и прижала ладонь поверх. — Не говори отцу, что ты виделся с этим мальчиком. И мне не рассказывай ничего, не хочу знать, что заставило тебя выйти из дома ночью и броситься навстречу этому кошмарному греху. Но обязательно исповедуйся кому-нибудь другому, Гэбриэл. Обязательно, слышишь? Хотя бы преподобному Томасу, когда поедешь сдавать экзамены.

— Хорошо, матушка. — Гэбриэл опустил взгляд в пол. Его лицо заполыхало, сердце опустилось куда-то в желудок, конечности онемели. Господь видел все его прегрешения, но куда больше его ужаснуло то, что одно из них увидела его матушка. Он попробовал сглотнуть вязкий ком в горле и ощутил во рту горечь позора. Матушка жалела его, и это было так унизительно. Куда унизительнее, чем получить за свои проступки с десяток ударов розгой. Лучше бы она ударила его. По лицу, по спине, куда угодно, да хоть ногами избила бы, как пьяницу под мостом. Но она лишь обняла его и прижала к груди.

— Никогда так больше не делай, Гэбриэл. Это Дьявол ведет тебя за собой, что бы ты там себе ни надумал. Ты ведь понимаешь это? — Гэбриэл кивнул в ответ, потеревшись щекой о сухую щеку матушки. — Дьявол испытывает нас. Тебя этой запретной тягой, меня и твоего отца такими тяжелыми судьбами наших детей. И мы так плохо справляемся, но мы всего лишь люди, мы слабы и немощны. А Дьявол так силен, Гэбриэл, невероятно силен. И столько обличий он принимает, одно привлекательней другого.

— Матушка... Что если я одержим? — вырвалось у Гэбриэла затухающим голосом.

— Я не могу этого знать, Гэбриэл. Но я очень надеюсь, что это не так. Ты очень сильный мальчик, ты преодолеешь этот грех и все будет хорошо. Не думай об одержимости. Эти мысли только делают тебя более желанной мишенью для Дьявола, — быстрым испуганным шепотом заговорила матушка, отстранив Гэбриэла и глядя ему в глаза. Ее пальцы крепко держали его за плечи, сжимаясь сильнее с каждым словом, а в голубых радужках плескался огонь. — Ты не одержим, нет, нет. Не можешь быть одержим. Ты слишком хороший мальчик, чтобы быть одержимым. Демоны не посмели бы. Ни за что.

С ее губ летела слюна, взгляд остекленел, пока она продолжала твердить, что с Гэбриэлом точно все в порядке. Голос становился все выше, звонче, громче. Матушка отпустила его, сделала шаг назад и вцепилась пальцами в волосы, будто видела перед собой не сына в тихом церковном зале, а полыхающую бездну Ада с сидящим на троне Дьяволом.

— Все хорошо, матушка. Думаю, ты права. Иначе я не смог бы так легко войти в церковь, да и греху поддался бы уже давно, — успокаивающе произнес Гэбриэл, хоть и не верил в свои слова до конца.

Матушка редко выходила из себя, и он должен был знать, что не стоит задавать ей вопросы об одержимости, ведь эта тема почему-то так сильно волновала ее сердце. Но он вырвался как-то сам собой, потому что больше задать его было некому. Отцу разве что. Но ответ того был бы сухим и академичным, а если бы он хоть на секунду поверил, что Гэбриэлом овладели демоны... Наверное, запер бы его в исповедальне на месяц, как в тот кошмарный день отъезда Кассиа́на.

— Даже не говори такого вслух, Гэбриэл. И не думай. Пока ты сам не раскроешь свою душу и тело для Дьявола, он не сможет тобой овладеть. Молись, Гэбриэл, молись. Проси Его о помощи. — Матушка схватила Гэбриэла за запястье и рухнула на колени, утягивая его за собой.

Гэбриэл поморщился, услышав стук ее коленей о дощатый пол. Матушка была уже немолода и подобные движения могли ее травмировать. Но она словно и не заметила этого удара, не почувствовала и капли боли. Сам Гэбриэл опустился на колени чуть осторожнее, чтобы не спровоцировать кровотечение из раны на стопе. Хоть это и было маловероятно, все же вид крови почти наверняка добавил бы матушке потрясений. Он сжал ее холодные ладони и закрыл глаза.

— Молись, Гэбриэл, молись. Заученными молитвами, своими словами, стихами из Библии, как угодно. Господь услышит тебя и обязательно защитит. — Матушка с тихим шорохом подвинулась к нему поближе. Теперь их сцепленные в замок руки почти касались его груди.

Гэбриэл открыл глаза и посмотрел на ее склоненную голову, на беззвучно шевелящиеся губы, на проглядывающую под редкими волосами бледную кожу, обтягивающую череп почти тошнотворно. Он верил в Бога и считал эту веру прекрасной: Господа он представлял до невозможности ярким и ослепительным, ангелов — безупречными и потрясающими воображение, всепрощающая любовь Бога к смертным была непостижимой, и от одной мысли о ней слезы блаженства наворачивались на глаза.

Но... почему сейчас ему было так... дурно? Хотелось отдернуть руки, чтобы разорвать контакт с этой сухой кожей, хотелось зажать матушке рот, чтобы губы не извивались, воссоздавая знакомые слова, хотелось отползти подальше и снова остаться одному. Хотелось верить не так, как она, не так, как отец.

— Господи, прошу, дай мне сил противиться греху, дай сил не просто избегать его, но и вовсе забыть все то порочное, что я чувствую, глядя на него и думая о нем, — механически зашептал Гэбриэл, пока голова полнилась образами прошедшей ночи: Кассиа́н, держащий его на руках, Кассиа́н, омывающий его ноги, Кассиа́н, едва не поцеловавший его, Кассиа́н, дающий его сердцу столько чувств, что он не был способен их выдержать.

Бог есть любовь, а пребывающий в любви пребывает в Боге. Нет ничего, что делает тебя ближе к Нему, чем любовь. Гэбриэл почувствовал, что не хочет верить, не хочет вновь соглашаться, что им руководит одна лишь похоть, как утверждал отец. Эта мысль судорогой прошила все его тело, парализовав голосовые связки. Ведь если он действительно все это время любил Кассиа́на, а не только желал... разве не подрывало это весь его мир?

***

"нечестивые" выходят уже целый год, я в ахуе, если честно. не то чтобы я думала, что напишу их быстро, потому что по многим причинам они мне даются тяжелее, но год выкладки, а в черновиках я еще даже не подобралась к концу...

но знаете, это вообще неважно, на самом деле. я стараюсь убедить себя не гнаться за скоростью, количеством и прочими достижениями, чтобы сосредоточиться на качестве и удовольствии от процесса. потому что в конечном итоге после любого достижения появляется новая планка - и так до бесконечности. а как же процесс? он ведь важнее. а все достижения и так достигнутся, если упорно двигаться в их направлении, пусть даже на маленькой скорости.

в общем, поздравляю нас всех с годовщиной! спасибо тем, кто остается со мной и этой историей уже целый год. спасибо и тем, кто только пришел в нее и тоже остался. пусть у меня будет вдохновение на продолжение, а у вас - реальное удовольствие от чтения❤️

и спасибо за прочтение главы. оставляйте комментарии, звездочки, подписывайтесь на тгк (ссылка в описании профиля), не забывайте о важности вот этого вот всего❤️