Глава 1. Исповедь

Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды.

1-е Иоанна 1:9

Стрелка часов приближалась к полуночи, но Гэбриэл до сих пор ворочался без сна. Он перекатывался с боку на бок и с каждой минутой все больше раздражался, не в силах призвать сон даже пресловутым подсчетом овец.

«Спокойно ложусь я и сплю, ибо Ты, Господи, один даешь мне жить в безопасности», — прошептал он одними губами, плотно закрывая глаза и переплетая пальцы рук в молитвенном жесте.

Находил ли он истинное утешение в Боге? Пожалуй, что да. Чтение молитв, Библии, мелодичное пение церковного хора и в самом деле успокаивали его в моменты смятения. Но он знал, что не понимает учения Иисуса Христа так, как должен, что он не приблизился к его понимаю ни на шаг за двадцать один год своей жизни. А уже через пару часов пойдет отсчет двадцать второго года бессмысленной борьбы с самим собой за право стать хорошим сыном и образцовым священнослужителем.

Его отец терпеливо пытался наставлять его, ежедневно проводя с ним беседы и погружая в изучение таинств Церкви, и Гэбриэл жадно внимал каждому его слову. Фрэнсис Шепард пользовался огромным уважением среди жителей Коупвилля, поэтому и Гэбриэл не должен был ударить в грязь лицом, когда примет сан священника вслед за ним. Он хотел быть достойным своего отца, хотел стать его поводом для гордости, хотя где-то в глубине души понимал, что это невозможно, как ни старайся. В конце концов, ему было очень далеко до идеала, о достижении которого он молился ежедневно и не по одному разу.

Так и сейчас его короткая молитва об успокоении плавно перетекла в длинную о наставлении на верный путь. Он искренне желал избавиться от своих мирских привычек и привязанностей, но это давалось ему так тяжело, ибо в мирском он находил утешение и поддержку в той же степени, в какой находил их в Церкви. А иногда даже в большей, в чем не мог признаться даже самому себе, ибо это было неправильно.

Его тихую молитву прервал странный звук. Едва слышный стук чего-то в окно его спальни. Гэбриэл вздрогнул от неожиданности, но тут же предположил, что это была птица, решившая сократить путь через его комнату, не заметившая отблеска прозрачного стекла.

Несколько лет назад, когда он еще учился в старшей школе, он слышал эти звуки намного чаще, потому что прямо над его окном, под самой крышей свили гнездо деревенские ласточки. Периодически птицы оказывались в доме, когда окна были открыты, поэтому неоднократно пытались проникнуть внутрь снова, когда начинались первые осенние холода, натыкаясь на невидимое препятствие. Но они в очередной раз мигрировали на юг той самой зимой, когда Гэбриэл успешно сдал свои первые итоговые экзамены в католической семинарии, и больше не вернулись.

А весной его матушка во время сезонной уборки избавилась и от опустевшего сухого гнезда. С тех пор он больше не слышал птичьей возни у себя за окном, как и попыток подобного проникновения.

Недолго подумав об этом, Гэбриэл грустно улыбнулся, вспомнив, как приятно ему было, что ласточки облюбовали именно его окно, и как он оставлял им на уличной стороне подоконника семена и хлебные крошки. Заботясь о Божьих созданиях, он чувствовал воодушевление и будто бы наполнялся особым светом.

Но тут тихий стук повторился, теперь чуть громче и настойчивее, заставив его вновь нервно дернуться и отвлечься от воспоминаний. В его голову закралось смутное подозрение, что это вовсе не птицы, и он поспешно встал с кровати, натягивая сверху на пижаму длинный домашний халат, устремляясь к окну, надеясь, что стук не разбудит отца и матушку, иначе ему несдобровать.

Хоть он уже и был взрослым человеком, но, пока он продолжал жить в их доме, он во всем должен был им подчиняться, а еще не беспокоить их попусту. Его устраивали подобные правила, ведь он воспитывался в почитании и уважении к родителям.

Из-за этого было вдвойне некомфортно исповедоваться собственному отцу после совершения какого-нибудь неприглядного поступка, но каждый раз он чувствовал искреннее раскаяние и обещал себе не повторять подобного, ведь каждый такой проступок отдалял его и от Бога, и от отца. Отец же, спокойно выслушивающий и утешающий пришедших на исповедь прихожан, к грехам сына относился куда более строго. Искреннего раскаяния почти никогда не было достаточно, ведь Гэбриэл — будущий священнослужитель, а значит, должен быть безупречен. Так же безупречен, как был Теодор.

Проглотив горечь во рту, Гэбриэл распахнул занавески, открыл окно и вгляделся во тьму двора. Яркий желтый фонарь над входом в церковь мешал разглядеть то, что скрывалось в тенях небольшого участка перед их домом. Высокий раскидистый вяз, посаженный здесь самым первым настоятелем Церкви Святого Иосифа в день закладки ее первого камня, протянул свои ветви практически над всем крохотным двориком, погрузив его в черноту. Дереву было не меньше ста лет, и оно будто пыталось своей массивностью спрятать двухэтажное строение и людей в нем от любых внешних воздействий и изменений.

Семья Шепард поколение за поколением жила в этом домике на территории городской церкви, ежедневно наблюдая это живое наследие своего предка. Никто из жителей, да и сами Шепарды тоже, уже не помнили, кому изначально принадлежал этот дом — им лично или городским властям. В любом случае, никто и никогда не попытался бы предъявить им претензию о праве владения этой землей.

— Эй, Гэбриэл, я тут! С днем рождения! Можно мне войти? — открыв окно, услышал он знакомый девичий голос, пытавшийся одновременно шептать и кричать, чтобы не услышали другие обитатели дома, но чтобы точно услышал Гэбриэл. Он все еще не видел четко его обладательницу, улавливая взглядом только слабое движение под окном, но, тихо вздохнув и пару секунд поколебавшись, бросил короткое «заходи» и отошел от окна.

Вот она, причина, по которой он опять будет исповедоваться отцу за неподобающее для церковнослужителя поведение, карабкается наверх по деревянной решетке, увитой так и не зацвевшим этим летом клематисом.

Гэбриэл поджал губы, пытаясь в очередной раз вспомнить, есть ли в Библии стихи, прямо запрещающие близкое общение с женщинами, которые не являются твоими родственницами или сестрами во Христе. Кажется, такого запрета не существовало. Но он отлично понимал, что отец, в лучшем случае, сделает ему выговор за то, что он впустил Эллен в свою спальню посреди ночи в обход всех правил приличия, а в худшем и вовсе выпорет его дисциплинарными розгами.

Но что еще ему оставалось?

Он обожал эту девушку и считал ее своим самым близким человеком в Коупвилле, хотя вряд ли сказал бы об этом вслух хоть когда-нибудь. И вовсе не потому, что стеснялся своих чувств, а потому, что самыми близкими людьми для него должны были быть отец и мать, а не бывшая одноклассница, не ходившая в церковь даже по праздникам.

— Прости, мне, наверное, не стоило так вламываться, но с тобой же никак иначе не свяжешься, — зашептала она, аккуратно залезая в окно и тяжело дыша. Убрав с одежды пару прилипших листьев и выкинув их на улицу, она улыбнулась, снимая со спины рюкзак. — Я принесла торт. Не волнуйся, тарелки и вилки я тоже захватила, а остатки заберу с собой. Но все-таки... тебе обязательно обо всем докладывать отцу?

— Эллен, — Гэбриэл с упреком протянул ее имя, расстроенно глядя на нее. Он не хотел вновь пускаться в объяснения, что так устроена его жизнь, что его долг, как сына настоятеля, быть образцом христианской добродетели. А если уж он неспособен противостоять некоторым искушениям, то обязан каяться и нести соответствующее наказание, обязан просить Бога дать ему сил противиться этому в следующий раз.

— Ладно-ладно, я знаю, можешь ничего не говорить. — Она достала из рюкзака небольшую коробку с тортом и начала попытки бесшумно снять скрипящую упаковку. — Но почему грешно праздновать день рождения с друзьями?

— Это проявление гордыни, ведь кто мы такие, чтобы иметь целый праздник, посвященный нашей персоне? Будто в нашем рождении есть наша собственная заслуга, а ведь жизнь — это подарок Господний. — Гэбриэл тихо выдохнул, быстро завязывая светлые волосы в неаккуратный пучок и небрежным движением застилая кровать. — Вдобавок ты девушка, пробравшаяся ночью в мою спальню. Сама знаешь, как это можно интерпретировать.

— Вопрос был риторическим, — раздраженно бросила Эллен, наконец-то справившись с упаковкой и убирая ее в сторону. — Я купила Шварцвальд, обожаю его. Помнишь, на мое восемнадцатилетие мы ели именно его? Тебе, кажется, тоже понравилось.

— Да, он был неплох, — Гэбриэл и в самом деле любил сочетание вишни и темного шоколада, вот только конкретно этот торт воспоминания вызывал скорее неприятные.

Кое-что произошло в день совершеннолетия Эллен. Кое-что, что он желал бы выбросить из своей жизни или хотя бы из памяти. Вкус шоколадного бисквита с терпкой алкогольной пропиткой и сладкой ягодной начинкой прочно ассоциировался у него с тем днем, с самой Эллен и с кое-кем из гостей ее вечеринки, чье имя он предпочел бы забыть точно так же, как и тот вечер.

Но, естественно, он не мог отказаться от угощения только из-за своих неприятных ассоциаций, ведь, во-первых, Эллен не знала о том, каким мощным триггером был этот торт, а, во-вторых, он был доставлен в его комнату слишком героическим способом, чтобы можно было не почтить это хотя бы одним кусочком.

— У меня для тебя есть подарок. И не вздумай отказываться, он мне ничего не стоил! — Эллен предупредительно замахала руками, отправив в рот коктейльную вишню с торта, и принялась вновь копаться в рюкзаке. — Вот.

Гэбриэл взял из ее рук коробочку чуть больше его ладони и поднял на Эллен вопросительный взгляд. Она знала, что он не любит принимать подарки, особенно светского характера, ведь об этом тоже придется сообщать отцу, который эти подарки с почти стопроцентной вероятностью конфискует и выбросит, поэтому дарила ему что-нибудь всего пару раз в жизни еще в детстве, и почти все те подарки были съедобными.

Он взвесил коробочку в руке, почувствовав, что там лежит что-то довольно тяжелое, и поджал губы. Конечно, из вежливости и признательности он откроет ее и даже поблагодарит подругу, но тут же вернет обратно, даже если там будет то, что ему понравится. И Эллен, опять же, знала об этом. Тогда почему вообще она решила, что преподнести подарок — это хорошая идея?

Развязав простую бечевку, которой крест-накрест была перехвачена коробка, он снял крышку, и его глаза удивленно расширились. На подушке из крафтового наполнителя лежал выключенный смартфон, явно не новый, а уже бывший в употреблении. Взяв его, он повертел его в руках и на задней стороне заметил несколько нелепых наклеек с персонажами мультфильмов, благодаря которым узнал старый телефон Эллен.

Непонимающе моргнув, он поднял на нее взгляд, требующий объяснений, но уже уложил телефон обратно и закрыл коробочку, чтобы отдать ее обратно. В груди разлилось странное волнение, и он совсем потерял аппетит, лишив торт возможности быть хотя бы попробованным.

— Гэбриэл, возьми его, — настойчиво прошипела Эллен, отказываясь забирать подарок обратно. — Тебе нужно хоть какое-то средство связи. Ты так редко показываешься в городе, что иногда кажется, будто ты исчез. Ладно, ты не сидишь в соцсетях, но ты ведь буквально отрезан от мира. Это как-то неправильно.

— Все нормально, мне это правда не нужно, — Гэбриэл поставил коробочку на кровать между ними и подвинул ее в сторону Эллен. — Если мне нужно с кем-то связаться, я знаю, как это сделать.

— Как же? Прийти пешком к его дому? Или пойти в библиотеку, чтобы отправить имейл? — в глазах Эллен засверкало раздражение и даже промелькнуло презрение, из-за чего Гэбриэл опустил взгляд на свои колени, чувствуя стыд.

Эллен уже не первый раз поднимала эту тему, а Гэбриэл не первый раз чувствовал себя некомфортно под ее осуждающим взглядом. То ли потому, что не мог достойно отстоять убеждения своей семьи, являвшиеся и его личными, то ли потому, что на самом деле его задевала собственная инаковость.

Но ведь его отец и матушка спокойно обходились без смартфонов, компьютера, телевидения и прочих благ цивилизации. И никто в Коупвилле даже не находил это странным, считая их просто слегка консервативнее среднестатистической традиционной семьи. Да и Тео, на которого он всегда равнялся, не испытывал в свое время никаких проблем ни со сверстниками, ни с обществом в целом, пользуясь всеобщим уважением и любовью в их городке.

Гэбриэл считал, что ему достаточно тех коротких вылазок в городскую библиотеку раз в месяц, чтобы поддерживать связь с внешним миром.

В интернете, СМИ и прочих подобных ресурсах было слишком много грязи, и если он мог не соприкасаться с ней таким простым способом, то это было благом. Разве он терял что-нибудь? Конечно, нет. И даже наоборот: зная, сколько времени тратит в интернете Эллен, он чувствовал удовлетворение, проводя эти же часы с пользой для себя, семьи и Бога. В церкви всегда находились дела по хозяйству, а в промежутках между ними Гэбриэл изучал Библию и теологические тексты, ведь, чтобы пройти обряд рукоположения и принять священный сан, ему все еще было необходимо сдать все экзамены в семинарии. Для мирских увлечений и забот у него просто не было времени.

Он бы и раз в месяц не выбирался за пределы церковного двора, если бы не обязанность регулярно сообщать своему куратору в семинарии, мистеру Уинтропу, о результатах домашнего обучения. Его учителем и главным наставником был отец, которому руководство Церкви выдало соответствующее разрешение еще в годы обучения Теодора, старшего сына Шепардов, отчего было несложно возобновить его и для обучения Гэбриэла, сына младшего.

А еще во время каждого посещения публичной библиотеки он обязательно отправлял электронное письмо Элис, своей сестре, живущей полной жизнью где-то в Нью-Йорке, с теплотой и тоской читая ее ответ на отправленное им в прошлом месяце. И это было его большим секретом, о котором знала только Эллен, единственным секретом, который он посмел скрывать от родителей.

Они отреклись от Элис несколько лет назад, когда та посмела нарушить законы Господни и сбежать из дома вслед за своей мечтой о свободе. Но Гэбриэл, вопреки всему, не смог разорвать существовавшую между ними доверительную связь, не смог поверить, что Элис и в самом деле так плоха, что она заслуживает такого презрения со стороны своей семьи.

Даже Господь не отрекается от грешников и дает им шанс найти прощение, так почему отец решил, что может поступить иначе?

Гэбриэл пытался несколько раз выяснить, примет ли отец Элис обратно в семью, если она покается, но в ответ получал лишь молчание либо наставление на случайную тему. Наверное, это была единственное, в чем он был не согласен с отцом.

— Я все равно не могу его себе оставить, — упорствовал Гэбриэл. — И говори потише, пожалуйста. Нам обоим достанется, если мы разбудим моих родителей.

— Знаешь, что? Я просто оставлю телефон здесь, а ты сам решишь, что с ним делать. Тебе ведь необязательно использовать его каждый день. — Эллен поднесла поближе ко рту бумажную тарелку с кусочком торта, чтобы не насыпать крошек на кровать.

— Я подумаю, — сдержанно прошептал Гэбриэл, мысленно уже решив, что завтра же отнесет смартфон ей обратно, но положит его в почтовый ящик, чтобы не спорить с ней снова. Как раз именно завтра он планировал отправить мистеру Уинтропу все домашние задания за прошедшие три недели сентября.

— Вообще есть еще кое-что, что я хотела тебе сообщить, — начала Эллен, убирая в сторону тарелку и нервно облизывая губы.

Гэбриэл внимательно прищурился, услышав волнение в голосе Эллен, такое непривычное для нее. Даже в самых плохих вещах она всегда находила, над чем пошутить, и никогда не предавалась унынию, а ее переживания всегда были украшены смешками. Возможно, что-то случилось у нее дома или на работе, возможно, она собирается уехать из города, ведь хотела этого еще со средней школы.

Гэбриэл видел ее так редко в последние три года, и за эти короткие встречи они не успевали обсудить все, что происходило в жизни обоих. И во время каждой такой встречи Гэбриэл опасался, что она будет последней, ведь если Эллен все-таки найдет способ выбраться из Коупвилля, связь между ними станет такой же, какой была его связь с Элис: вроде бы привычно крепкой, но будто бы иллюзорной, способной оборваться в любой момент не по их воле.

Гэбриэл набрал в легкие воздух, чтобы спросить у притихшей Эллен, о чем она хотела рассказать, но они оба вдруг резко замерли и прислушались.

Старая деревянная лестница, ведущая на второй этаж, жалобно заскрипела под быстрыми, но твердыми шагами. Эти шаги не были похожи на легкие и едва слышные шаги матушки, а вторым человеком, могущим направляться сюда, был только отец.

Гэбриэл почувствовал, как его сердце бешено забилось в клетке ребер, так громко, что почти заглушило звук шагов. Несколько раз Гэбриэл уже позволял себе вот так тайно впускать в свою спальню тех, кого не следовало, поэтому он знал, что за каждое повторное нарушение предписаний наказание будет жестче, чем за предыдущие.

Эллен таких деталей не знала, но ей это и не было нужно для того, чтобы за несколько секунд вскочить с кровати, настойчиво засунуть коробку с подаренным телефоном под подушку Гэбриэла и, подхватив рюкзак, броситься к окну. И хоть оба они уже не были подростками, сейчас напоминали именно их, застигнутых врасплох строгими родителями.

— Что здесь делает эта прислужница дьявола, Габриэль?! — громогласно взорвался отец Фрэнсис, распахнув настежь дверь спальни своего сына. Габриэль. Именно так, на библейский манер, он называл сына, игнорируя то, что во всех документах его имя записано как Гэбриэл.

Эллен, уже перекинувшая одну ногу на внешнюю сторону подоконника, замерла на несколько долгих молчаливых секунд, опешив от данной ей характеристики. Она терпеть не могла Фрэнсиса Шепарда с самого детства, вступая с ним в споры по поводу и без почти каждый раз, когда они сталкивались. Но эта подростковая горячность частично канула в прошлое, когда пришло осознание, что ее конфликтность вредит в первую очередь ее дружбе с Гэбриэлом. Возможно, если бы она с самого начала вела себя мило и вежливо, ей бы не приходилось пробираться к нему вот так, под покровом ночи, словно преступница.

Сегодня ответить отцу Фрэнсису на оскорбление ей хотелось особенно сильно, но она прикусила щеку изнутри, останавливая себя, и посмотрела на Гэбриэла долгим требовательным взглядом, чтобы он наконец отвел полные трепета глаза от искаженного гневом лица своего отца и обратил внимание на нее.

— У мисс А́ндрос рецидив, на этот раз все совсем плохо, поэтому Кассиа́н возвращается на несколько месяцев в Коупвилль, — быстро выпалила она, свешивая обе ноги за окно и нащупывая ими край решетки. — Мне кажется, я должна сообщить тебе об этом до того, как ты узнаешь от кого-то другого.

С этими словами Эллен поспешно скрылась за окном, не желая раздражать преподобного Фрэнсиса еще больше, ведь все свое раздражение он выплеснет на Гэбриэла. Загнав в мягкую часть ладони огромную занозу при неаккуратном спуске и тихо зашипев, она выругалась на саму себя за то, что не сообщила новость сразу же, как только пришла, ведь знала, какой могла быть реакция Гэбриэла. Ей просто очень хотелось вначале поздравить его с днем рождения и увидеть хоть какое-то подобие улыбки и радости на его лице, а уже потом ошарашивать.

Она даже не успела увидеть, убегая, как побледнело его лицо и расширились глаза. Даже сам Гэбриэл не мог понять от шока ли это, от страха ли или от предвкушения. Ладони вспотели от волнения, в коленях появилась отвратительная слабость. Подобным образом он чувствовал себя в день, когда отец впервые в жизни поручил ему подменить его на воскресном богослужении и прочитать проповедь для прихожан. Но если тогда он мог охарактеризовать свое волнение как чувство возвышенное, то сейчас ему было неприятно ощущать, каким темным и тягучим кажется волнение теперешнее.

— Габриэль! — услышал он зов отца и моментально отвел взгляд от опустевшего черного окна, за которым уже не было слышно даже шуршащих быстрых шагов Эллен по газону.

Он опустил взгляд и молча последовал за отцом вниз, в семейную исповедальню. Он знал, что должен покаяться. И в том, что впустил Эллен в свою комнату, и в том, что все-таки принял ее подарок, хоть и был намерен вернуть его, и в том, что почувствовал это ненавистное волнение при звуках имени, которое он не произносил и не слышал вот уже больше трех лет.

Прикусив губу, он заранее начал читать про себя молитву о прощении, чувствуя, как горько становится в горле, как его тисками сжимает сожаление и страх Божий. Но в своей собственной мысленной молитве он просил прощения вовсе не за те проступки, в которых сейчас будет каяться перед отцом, а за то, что он не чувствовал искреннего раскаяния в их совершении.

Отец и сын спустились на первый этаж и двинулись дальше, в подземный коридор в задней части дома, соединяющий его с церковным подвалом, где когда-то давно был небольшой склад для ритуального инвентаря, но дед Гэбриэла оборудовал там исповедальню. Гэбриэл никогда не задавал вопросов о том, зачем для членов семьи священника нужно отдельное помещение для исповеди, считая это семейной традицией.

Наверное, будущие священнослужители должны воспитываться в большей строгости, поэтому он покорно принимал и тот факт, что исповедь собственному отцу лишает само таинство какой-либо конфиденциальности. Так воспитывался сам отец Фрэнсис, так воспитывался Теодор, так воспитывалась Элис, поэтому он не смел перечить. Тем более, что попытка избежать исповеди будет наказана еще строже, чем все те проступки, в которых он признается в ходе ее проведения.

Эта домашняя исповедальня мало напоминала церковную исповедальню над землей: она не была разделена на две части, а одну ее стену занимал небольшой самодельный алтарь. Здесь не было электрического освещения, крохотные окна под потолком давно были заложены кирпичом, а стены были влажными и холодными.

Гэбриэл уже в заученном порядке зажег несколько свечей на алтаре и встал перед ним на колени. Он хотел подложить себе под ноги небольшую подушку, ведь знал, что стоять придется долго, но отец коротким «нет» вынудил его опуститься прямо на земляной пол.

Гэбриэл склонил голову и тихо зашептал слова молитвы: «Боже, я раскаиваюсь за все свои грехи, которые я совершил против Тебя. Я глубоко сожалею о них и прошу Твоего прощения. Я верю, что Твоя милость безгранична и готов принять Твое прощение, чтобы снова идти по пути праведности. Аминь».

Эта молитва была одним из первых священных текстов, которые он выучил наизусть, ведь грешил он постоянно. Иногда он ненавидел себя за то, что настолько не подходит для отведенной ему роли церковнослужителя, а иногда он ненавидел саму жизнь за то, что родился именно в этой семье, которой так не соответствует. Он и в подметки не годился идеальному Тео, неудивительно, что отец всегда был им так недоволен.

— Какие грехи ты совершил с последней исповеди, раб Божий Габриэль? — тихим строгим голосом спросил за его спиной отец, тихо шелестя чем-то невидимым.

— Я впустил в свою спальню девушку, которую не должен был впускать, — пробормотал в ответ Гэбриэл, закрыв глаза и склонив голову еще ниже. — Я пошел против наставлений моего любимого отца и указаний самого Господа Бога.

— Осознаешь ли ты, почему не должен был впускать ее, раб Божий Габриэль? — Отец Фрэнсис тихо расхаживал взад-вперед по комнате, вслушиваясь в каждое слово сына.

— Да, отец. Она — прислужница дьявола, неверующая, грешная совратительница, — прошептал Гэбриэл, чувствуя, как глаза увлажняются слезами. Эти слова были настолько отвратительными, будто изо рта вместо звуков лилась грязь, он не хотел произносить их вслух, но должен был, ведь только так можно очиститься.

— Прими свое наказание и очистись от этого греха, раб Божий Габриэль, — монотонно произнес отец Фрэнсис и остановился прямо за его спиной.

Гэбриэл зажмурился в ожидании. Тонкая ивовая розга с силой хлестнула его по спине один раз, второй, третий. И хоть тело пронзила резкая боль, она так же быстро успокоилась, ведь Гэбриэл все еще был в одежде. Кажется, отец не считал эту провинность заслуживающей большего наказания.

Гэбриэл испустил едва слышный облегченный выдох, радуясь, что отец, несмотря ни на что, находился в добром расположении духа и решил проявить милосердие.

— Спасибо, отец, — прошептал Гэбриэл чуть громче, не поднимая головы.

— Какие еще грехи ты совершил, раб Божий Габриэль? — продолжал спрашивать отец Фрэнсис строгим ровным тоном.

Гэбриэл сознался в том, что принял подарок от Эллен, подарок, который явно должен был сбить его с пути истинного и соблазнить грязью и грехами, которые нес в себе. За эту провинность Гэбриэл получил уже пять ударов розгой потолще, но не пошатнулся и не издал ни единого звука. Он поклялся завтра же избавиться от подарка и прочитать еще пять раз молитву о прощении грехов.

На несколько секунд в исповедальне повисла тишина, и Гэбриэл испытал надежду, что сейчас исповедь завершится, что отец не задаст больше вопросов. Он понимал, что обязан покаяться и в последнем грехе тоже, но сама необходимость озвучить свои чувства уже являлась жесточайшим наказанием, ведь он подавлял их в себе неизвестное количество лет, сам не зная, когда испытал их впервые.

Гэбриэл затаил дыхание, прислушиваясь к продолжавшимся за его спиной тихим шагам. Он услышал, как отец положил розгу на место и тихо вздохнул, готовясь подняться с колен, но затем отец взял с инвентарных полок что-то еще.

— Какой еще грех ты совершил, раб Божий Габриэль? — Его голос стал тихим, почти бархатным, но вместе с тем в нем явно проступила угроза и гнев.

— Я... — Гэбриэл сглотнул и судорожно попытался придумать, как облечь в слова свой грех так, чтобы отец был доволен. — Я испытал порочные волнительные чувства, услышав новости о человеке из прошлого, о котором уже давно должен был забыть.

— Почему грешно то, что ты сделал? — холодным металлом звякнул голос отца над его ухом.

— Потому что... Потому что этот человек — грязный мужеложец, потому что его грехи отвратительны, потому что он дьявол во плоти. Потому что он далек от Бога настолько же, насколько вы близки к нему, отец. — Слова сгустками желчи соскальзывали вниз с губ Гэбриэла, а горячие слезы душили, заставляя голос дрожать. Если отец увидит слезы, он разозлится еще больше, поэтому Гэбриэл зашептал совсем тихо: — Я бы вырезал из своей памяти день, когда мы впервые встретились.

— Спусти свои одежды, прими наказание за свой грех и очистись, раб Божий Габриэль. — Удовлетворенный голос отца успокоил сердце Гэбриэла, отчего страх наказания практически испарился, и он покорно развязал домашний халат, а за ним быстро снял пижамную футболку.

Гэбриэл подавил крик, когда на его спину, уже украшенную беспорядочными продолговатыми старыми шрамами, опустилась тяжелая плеть, плотно прильнув ко всем изгибам его плеч и позвоночника. Первый удар он выдержал, но второй согнул его пополам, вынудив упереться в пол руками и почти коснуться его мокрым от пота лбом. Закусив нижнюю губу, дабы не дать вырваться изо рта любым звукам боли, он вытерпел еще три удара, и каждый следующий вспарывал на его бледной коже новую ярко-красную борозду глубже предыдущей.

Как же он ошибся, решив, что отец может быть сегодня милосерден. Он просто сдерживал свой гнев для того, чтобы дать ему волю в самом конце, на самом ненавистном грехе своего сына.

Гэбриэл закрыл лицо руками, сгорбившись на полу, моля Бога о том, чтобы он дал ему сил и успокоил разъярившуюся душу его отца. Наверное, он получил бы еще не один удар, наверное, в конце концов, потерял бы сознание, как уже терял когда-то. Он мысленно готовил себя к этому, когда дверь в исповедальню приоткрылась с тихим скрипом.

— Фрэнсис, тебе пора в постель. У тебя завтра месса в девять утра, а перед этим еще и крещение ребенка Миллеров. — На звук тихого женского голоса Гэбриэл едва заметно повернул голову в сторону и увидел стоящую в дверях матушку, кутавшуюся в темный плед и пытавшуюся не смотреть в его сторону. Она подошла к мужу и положила руку ему на плечо. — Таинство не совершается в смятении духа. Господь этого не благословит.

— Молись до рассвета и проси прощения у Господа Нашего, раб Божий Габриэль, и он простит тебя, ибо он милосерден, — приказал отец, решив внять словам жены. Он вытер плеть белоснежным платком и уложил ее на место.

— Благодарю вас, отец, — выдавил из себя Гэбриэл и, как только дверь за родителями закрылась, содрогнулся от сдерживаемых до этого слез боли. — Господи, прости меня, защити и убереги от встречи с Кассиа́ном А́ндросом.

***

я очень сильно старалась и много волновалась перед началом выкладки новой истории, поэтому буду рада вашим отзывам и вообще любой активности❤️

понятно, что по первой главе мало что понятно, но все же...

а следить за всякой актуалочкой из моей писательско-читательской жизни все еще можно в моем тгк, если вы еще не подписаны - https://t.me/writers_dungeon (рабочая ссылка в описании профиля)

да-да, простите, но я опять буду оставлять подобные комментарии после каждой главы, потому что сама себя не продвинешь - никто не продвинет.

спасибо, что прочитали!

пока что главы здесь будут выходить раз в месяц (на бусти - ненормировано, по готовности). чаще начнут выходить либо когда я смогу уделять писательству больше времени, либо когда история будет полностью дописана. в общем, тогда, когда я буду уверена, что смогу поставлять их вам регулярно, а не выложу все сейчас, а потом уйду в затишье на полгода.