глава 10

После страстного купания, когда пар рассеялся, а тела остыли под лёгкими прикосновениями, Геллерт и Гарри лежали на широкой кушетке в покоях, укрытые тонким покрывалом. Свет ламп дрожал на стенах, напоминая отблески заката на воде.

Гарри лежал, положив голову на грудь султана, а пальцы лениво выводили узоры на его коже. Он чувствовал себя в безопасности, впервые за долгое время. Но внутри Геллерта зарождалась не просто страсть — нечто глубже, серьёзнее.

— Гарри, — начал он, его голос стал тише, почти шепчущий. — Я не хочу больше делить тебя с гаремом. Я не хочу, чтобы ты был просто жемчужиной в сокровищнице. Я хочу, чтобы ты был моим сокровищем. Единственным.

Гарри чуть поднялся на локте, заглянув в глаза Геллерта.

— Ты говоришь так, будто хочешь жениться.

Геллерт взял его за руку и поднёс к губам.

— Хочу. Я хочу сделать тебя госпожой не только гарема, но и всего, что принадлежит мне. Моей правой рукой. Моим наследием. Моей семьёй.

Гарри замер, удивлённо и тихо глядя на него. Он не ожидал этого — не сегодня, не так. А Геллерт продолжил, в голосе звучала усталость, которой прежде не было:

— Я стал старше. Война, раны, трость — это не временно. Я не буду прежним. И потому, пока у меня есть сила, я хочу передать то, что люблю, тому, кто заслуживает всё. Тебе.

Он поднял руку и коснулся щеки Гарри.

— Я хочу детей. От тебя. Хочу, чтобы в этом мире осталось не только моё имя, но и часть нас. Живое, дышащее доказательство того, что любовь побеждает смерть.

Гарри дрогнул. Сердце забилось учащённо.

— Но… — начал он, — я не могу дать тебе детей.

Геллерт едва заметно улыбнулся и покачал головой:

— Ещё не можешь. Я уже отдал приказ моему лучшему алхимику. Он создаст зелье. У него есть шесть месяцев. Шесть — и я заставлю мир измениться ради тебя.

Гарри провёл пальцами по его щеке.

— Ты хочешь невозможного…

— Я хочу тебя, — тихо ответил Геллерт. — А всё остальное — лишь вопрос времени.

---

Прошло чуть больше шести месяцев с того дня, когда Геллерт отдал алхимику приказ. Были бессонные ночи, запахи трав и золы, крики в лабораториях и тишина разочарований. И вот однажды утром в покои султана прибыл вельможный старик с седыми волосами, пропахший дымом и розовым ладаном. В его руках была хрустальная колба с жемчужно-золотистым зельем, мягко светившимся изнутри.

— Ваше Величество, — сказал он, поклонившись. — Зелье готово. Оно изменит саму ткань тела… Оно не просто позволит зачать, оно даст силу выносить и родить, не нарушив внутреннего баланса. Но его ещё ни на ком не испытывали, и и шансы 50/50. И только, если рядом будет тот, кого любит сердце.

Геллерт кивнул и велел привести  Гарри.

---

В тот вечер, когда Гарри пил зелье с ладони Геллерта, луна стояла в зените. Он почувствовал, как что-то теплое прокатывается по телу, будто сама магия вплетается в его кости. Тишина между ними была наполнена ожиданием.

А через три недели… Гарри внезапно проснулся от тошноты и головокружения.

Он не пошёл к лекарю. Он знал. Он чувствовал.

Через пару дней алхимик, проверив пульс и магический фон тела, подтвердил:

— Он беременен. Примерно на 2 неделе.

Геллерт сначала замер, потом обнял его так крепко, будто боялся, что он исчезнет. Слёзы подступили к глазам, но он не дал им упасть. Он был султаном. Но сейчас — просто мужчиной, нашедшим чудо.

— Гарри… моя луна, ты носишь в себе свет, ради которого стоило прожить всю эту жизнь.

Гарри впервые за долгое время не знал, что сказать. Он держал руку на животе, а в груди росло что-то нежное и пугающее — предчувствие судьбы, чего-то нового, великого и непредсказуемого.

Он был готов.

---

Комната была душной, несмотря на серость дня. Воздух стоял тяжёлый, словно знал — беда в нём уже затаилась. С самого утра Гарри чувствовал это... не дурноту, не слабость, не тревогу даже — а какое-то медленное, вязкое растворение в чужом теле, как будто его вытесняли изнутри. Он лежал, отвернувшись к стене, подрагивая ресницами, и, кажется, впервые не желал, чтобы его касались.

Геллерт вошёл бесшумно — увидел бледного Гарри, туго сжатые пальцы на животе, и вмиг — окаменел. Он хотел что-то сказать, но слова застряли, обратившись в глухой стон.

— Уйди... — тихо вымолвил Гарри, даже не оборачиваясь.

— Ты… тебе нехорошо?

— Не подходи.

Но Геллерт всё же подошёл, сел рядом. Его рука легла на тонкое запястье — и тут же отдёрнулась. Всё тело Гарри дрожало мелко, как от жара, но лба не коснулась лихорадка. Нет, это было что-то другое — неизбежное, тяжёлое, как сама смерть.

И тогда случилось.

Боль, похожая на разрыв внутренностей, вырвала из него крик. Он согнулся, будто его пронзило насквозь. Кровь... Так много крови. Слуги закричали, одна из девушек упала в обморок. Гермиона, бледная как саван, велела немедленно звать лекаря.  Он плакал и задавал один и тот же вопрос — почему, почему так много крови — он плакал сжимая живот от пронзающей словно тысяча иголок боли.

Гарри лежал на руках у Геллерта, теряя сознание, и глаза его — те самые, яркие, живые, полные ума — впервые стали пустыми. Они смотрели в потолок, как будто душа уже поднималась вверх, и ничего не оставалось, кроме этой беспомощной плоти.

Лекарь пришёл поздно. Или слишком рано — но это уже ничего не значило. Он осмотрел Гарри с трясущимися руками, и, не поднимая взгляда, выдохнул:

— Плод не удержался… Произошло отторжение. Его тело… отринуло жизнь.

Геллерт не сразу понял. Он стоял, будто воск, а потом встал, пошатнувшись, и сел в кресло у кровати. Он закрыл лицо ладонями. Его плечи дрожали. Он не плакал. Нет. Он умирал — медленно, живо, невыразимо. Потому что смерть бывает не только телесной.

Гарри очнулся чуть позже. Он взглянул в пустоту — в потолок, в бездну, в самого себя.

— Он… Он был… — прошептал он, и слёзы его были бесшумны. — Я чувствовал… как он тянулся ко мне… как хотел остаться… Почему?

— Это не твоя вина, — прошептал Геллерт.

Но Гарри не слышал. Не хотел. Его охватила бездна стыда и одиночества. Он был пуст. Впервые — абсолютно. И в этой пустоте не было даже горя — было только молчание. Абсолютное, божественное молчание, которое встречает душу, когда всё уже кончено.

Шехзаде умер, не успев стать именем. И с этой потерей умерла часть Гарри. Та, что мечтала. Та, что верила.

Геллерт встал. Он наклонился, поцеловал Гарри в лоб, как мёртвого.

— Прости, — прошептал он. — Я хотел подарить тебе вселенную… но оказался слабее собственной судьбы.

За окнами не было ни солнца, ни снега, ни дождя. Лишь тяжёлое, неподвижное небо, как свинец, давило на дворец. И в этой неподвижности был приговор — без звуков, без слёз, без надежд...