Глава 10: Два Одиночества в Клетках

Клиника для душевнобольных преступников (для Бакуго).

Камера. Белые стены. Белый потолок. Белый свет. Смирительная рубашка. Бакуго сидел на койке, уставившись в одну точку. Он не ел. Не пил. Не спал. Только смотрел. И ждал.

Они думали, что сломали его. Что изоляция сведет его с ума. Но Бакуго был уже безумен. Безумен своей одержимостью. И эта одержимость не позволяла ему сломаться.

"Где он? – спрашивал он каждого, кто входил. – Что с ним? Он зовет меня? Ему больно без меня?"

Врачи не отвечали. Психиатры ставили диагнозы: "параноидальное расстройство личности", "бредовая одержимость", "садистические наклонности". Бакуго плевать хотел на их диагнозы. Он думал только об одном: Изуку. Где Изуку? Жив ли? Помнит ли? Зовет ли?

***

Психиатрическая лечебница общего типа (для Изуку).

Палата. Тоже белая. Но мягкая. Окна с решетками, но за ними видно небо. Кровать с чистыми простынями. Изуку лежал, уставившись в потолок. Как тогда, в подвале. Он не изменил привычке.

Ноги не работали. Врачи сказали – необратимо. Позвоночник сломан, спинной мозг поврежден. Навсегда. Рука – палец пришлось ампутировать вместе с кольцом. Слишком глубоко въелась инфекция, кость срослась с металлом. Он больше никогда не напишет нормально. Никогда не сожмет кулак.

Но это было неважно. Важно было другое.

"Где Каччан?" – спрашивал он каждую медсестру, каждого врача, каждого психолога. – "Когда он придет? Он обещал. Он всегда приходит."

Психологи качали головами. Диагноз: "Стокгольмский синдром в тяжелой форме", "посттравматическое расстройство", "регрессия личности". Изуку не понимал этих слов. Он понимал только одно: Каччана нет. Мир пуст. Зачем жить?

Его пытались лечить. Разговаривали. Показывали фотографии друзей, мамы. Он смотрел пустыми глазами.

"Это кто?" – спрашивал он, глядя на Урараку.

"Это Очако, твоя лучшая подруга. Ты любил ее."

"Любил? – Изуку моргал. – А... Каччан... он любит меня?"

Врачи вздыхали. Бесполезно.

***

Визит.

Однажды ему сказали, что пришли посетители. Его пустили в комнату для свиданий – в инвалидном кресле, под присмотром санитаров. Напротив сидели Урарака, Иида, Тодороки. У всех были красные глаза.

"Изуку..." – Урарака протянула руку через стол. – "Как ты?"

Изуку посмотрел на ее руку. Не взял.

"Где Каччан?" – спросил он.

Урарака сжалась. Иида кашлянул. Тодороки ответил прямо:

"В тюрьме. В психушке для преступников. Ему предъявлено обвинение в похищении, нанесении тяжких телесных повреждений, истязании... Он никогда не выйдет."

Изуку моргнул. Впервые за долгое время на его лице появилось выражение. Боль. Настоящая, живая боль.

"Никогда? – переспросил он шепотом. – Я... никогда не увижу его?"

"Изуку, – вмешалась Урарака, – он чудовище! Он сломал тебя! Посмотри, что он с тобой сделал! Твои ноги! Твоя рука! Твоя... твоя психика! Ты не можешь хотеть видеть его!"

Изуку посмотрел на нее. Долго. Внимательно. Потом перевел взгляд на свои руки. На культю, где раньше был палец с кольцом. На ноги, которые не двигались.

"Да, – сказал он тихо. – Он сломал меня. Но он... он был со мной. Каждый день. Каждую ночь. Он кормил меня. Мыл. Лечил. Он... он нуждался во мне." Слезы потекли по щекам. – "А вы? Где вы были четыре месяца? Где была мама? Где был Аллайт? Где были ВСЕ ВЫ, когда он делал это со мной?! Вы меня бросили! А он – нет!"

Тишина. Гробовая. Урарака закрыла лицо руками. Иида побелел. Тодороки смотрел в пол.

"Вы спасли меня слишком поздно, – прошептал Изуку, и в его голосе звучала ледяная, безнадежная правда. – Меня уже нет. Есть только то, что он сделал. И он – единственный, кто это понимает. Потому что он это сделал."

Санитары увезли его обратно в палату. А друзья остались сидеть, раздавленные чудовищным осознанием: они действительно опоздали. Не просто физически. Морально. Психологически. Изуку Мидория, их друг, их надежда, их символ, умер в том подвале. А то, что осталось, принадлежало тому, кто его убил.

***

Одиночество.

Ночью Изуку лежал в своей чистой, мягкой постели и смотрел в потолок. Слезы текли беззвучно.

"Каччан..." – шептал он в пустоту. – "Где ты? Мне холодно. Мне страшно. Они не понимают. Они думают, ты плохой. А ты... ты единственный, кто был со мной. Ты единственный, кому я был нужен."

Он гладил культю пальца, где когда-то было кольцо. Единственное доказательство, что он принадлежал кому-то. Что он был чей-то. Теперь он был ничей. Свободный. И эта свобода была страшнее любых цепей.

В тюремной психушке Бакуго тоже не спал. Он сидел в углу камеры, раскачиваясь, и тихо напевал мелодию, которую любил напевать Изуку, когда думал, что никто не слышит.

"Я вернусь, слабак, – шептал он в темноту. – Я сбегу. Я найду тебя. Ты мой. Навсегда. Жди меня. Жди..."

Два одиночества. Две клетки. Две сломанные души, намертво спаянные болью, одержимостью и той чудовищной, извращенной связью, которую называют "любовью" только в самых темных, самых страшных историях.

Они были разделены стенами, решетками, километрами. Но они были вместе. Потому что ни один из них не мог существовать без другого. Потому что они стали двумя половинками одного целого – целого, которое называлось "Ад".

Конец Главы 10.