Глава 4

Сколько себя помнил Сяо Чжань, он всегда хотел быть врачом: сначала ветеринаром, потому что безумно любил животных, потом детским врачом, потому что дети казались ему слишком беззащитными, а потом, уже в старших классах, стоматологом, потому что родители считали стоматологию прибыльным делом. Чжань никогда не гнался за престижем, выбирая то, что находило отклик в сердце, и сейчас, сидя в своём кабинете и просматривая текущую документацию, на губах невольно появляется улыбка от осознания, что он никогда не хотел быть хирургом, но всю свою медицинскую практику является именно им.

Хирургия захватила его неожиданно, когда на первом курсе института, он случайно попал на открытую лекцию о хирургии у другого потока, застыв в дверях. Господин У, заслуженный хирург, чьё имя в их стране знал каждый, посвятил не один десяток лет спасению чужих жизней, рассказывая, с чего начинал и с чем столкнулся за свою долгую практику. Сяо Чжань помнит, как после окончания лекции до конца дня проходил под впечатлением, а потом не спал всю ночь, чтобы утром подать заявление о смене стоматологического профиля на лечебное дело и уйти в ординатуру, чтобы после неё наконец-то получить специализацию хирурга.

Сейчас, посвящая всего себя работе, Сяо Чжань ни о чём не жалеет, до сих пор удивляясь, как одна нечаянно услышанная лекция в институте смогла полностью поменять вектор его жизни. Он предан своему делу до самых костей, иногда буквально ночуя в кабинете, и точно ни о чём не жалеет. Думал ли он, поступая в институт и переезжая в Шанхай, что этот город так сильно перевернёт его жизнь? Определённо нет. Оставшаяся в родном Чунцине мама всегда упрекает его, что вместо чудесной девушки он женат на своей работе, и Сяо Чжань соврёт, если скажет, что его что-то не устраивает. Устраивает. Более чем.

Он устало трёт переносицу пальцами, снимая очки и откладывая их на край стола, и поднимается с кресла, распрямляясь и шевеля затёкшими плечами. Настенные часы показывают начало девятого вечера, и Чжань с грустной улыбкой думает, что его милая Орешек сегодня снова будет ужинать в компании пожилой госпожи Ян. Вспоминая про кошку, он достаёт из нагрудного кармана халата телефон и набирает нужный контакт, вслушиваясь в длинные гудки. Госпожа Ян была чудесной женщиной, недавно схоронившей мужа и теперь здорово его выручавшей, присматривая за Орешек, когда он оставался на ночные дежурства или сильно задерживался на работе.

— Да? — слышится хрипловатый голос на том конце трубки.

— Госпожа Ян, добрый вечер.

— О, Чжань-Чжань, милый мой, привет, — тут же меняется голос Ян Юй, становясь добрым и по-матерински тёплым. — А мы как раз с Орешек ужинаем. У нас всё хорошо, отварила ей сегодня рыбку, вот сейчас с аппетитом кушает. Орешек, девочка, папа звонит, хочешь поздороваться?

Сяо Чжань слышит, как госпожа Ян начинает разговаривать с кошкой, и не сдерживает улыбки.

— Госпожа Ян, я сегодня на ночном дежурстве, вы оставьте ей что-нибудь на утро, ладно?

— О, конечно, не переживай, — звучит голос с тёплой старческой хрипотцой. — Я вам с ней на двоих приготовила, ты ведь тоже, наверное, голодный придёшь. Оставлю в холодильнике рыбу с тушёными овощами и немного супа на плите.

— Госпожа Ян, не стоило так утруждаться, — говорит Чжань, слыша шорох, — Ян Юй перекладывала телефон к другому уху.

— Ну что ты, милый мой, мне же только в радость. Ты ведь знаешь, что после смерти моего старика мне больше не о ком заботиться: дети приезжают только на выходные, а внуки уже взрослые совсем, о них так не позаботишься. Вот о вас с Орешек хоть хлопочу, — её голос становится тише, и Чжань улавливает едва заметные нотки грусти.

— Спасибо вам, госпожа Ян, мы бы с Орешек без вас уже точно умерли от голода, — подбадривающе усмехается Чжань, и голос Ян Юй в трубке веселеет.

— Да ты и так ничего не ешь, а вот девочку мою уморил бы голодом.

Сяо Чжань буквально видит, как Ян Юй, кутаясь в расписную шаль, трясёт в воздухе своим морщинистым пальцем, и не сдерживает смешка.

— Вот поэтому вы нам так жизненно необходимы.

— Ай, иди уже там на своё дежурство, мы здесь справимся, — весело говорит госпожа Ян, тут же обращаясь к кошке. — Правда, девочка? Ты моя хорошая, — голос становится тёплым, и Чжань знает, что Ян Юй в этот момент гладит Орешек. — Не волнуйся, Чжань-Чжань. Спокойного тебе дежурства.

— Спасибо вам, — улыбается Чжань, прежде чем звонок прекращается.

Ян Юй безумно сильно его выручала, беспокоясь о нём словно мать, и Сяо Чжань не знает, как без неё успевал бы заниматься с его рабочим графиком ещё и домом. Он убирает телефон в карман халата, зачёсывает назад ладонью волосы, приглаживая, и выходит из кабинета. Тишина пустых коридоров и отражающиеся в окнах горящие лампы под потолком — ему всегда нравился этот ночной покой, разбавляемый тихим тиканьем часов и периодически шумящей кофемашиной. Он проходит в холл, подходит к лифтам и нажимает на кнопку вызова, прослеживая, как меняются цифры на табло над кабиной.

Тихий звук уведомления и одновременно с этим открывающиеся двери пришедшего лифта. Чжань достаёт из кармана телефон, открывая сообщение, и нажимает на кнопку седьмого этажа, вновь возвращая своё внимание к экрану телефона. Почти вся его жизнь состояла из работы и коротких выходных дома или с друзьями, большинство из которых были его коллегами — устроить свою личную жизнь с таким графиком за пределами стен больницы было почти нереально, и Сяо Чжань давно смирился с этим. Найти кого-то с работы казалось самым простым и удобным решением, в конце концов, так поступала большая часть его коллег, так же поступил и он.

Лу Файсинь сошлась с ним так легко, как только могут сойтись паззлы в одной мозаике. Их отношения нельзя было назвать служебным романом или чем-то серьёзным: они не афишировали свою связь на работе и иногда встречались у кого-нибудь дома после неё. Оба посвящали работе слишком много сил и времени, чтобы планировать серьёзные отношения или семью, и вряд ли кто-то из них сейчас задумывался об этом. Файсинь была неплохой и даже наверняка понравилась бы его маме, как и Сяо Чжань абсолютно точно завоевал бы сердце её матери, но всё это случится где-то далеко в будущем, если они всё ещё не утратят интерес к друг другу и захотят превратить их встречи под покровом ночи во что-то более серьёзное.

Открывая сообщение, он читает короткий вопрос о том, как проходит его дежурство, и, не сдерживая маленькой улыбки, печатает ответ, слыша тихий звук разъезжающихся в стороны на нужном этаже дверей лифта. Сообщение помечается доставленным до адресата и почти мгновенно — прочитанным, а он выходит в холл седьмого этажа, наблюдая за тремя точками в диалоговом окне. Файсинь желает ему постараться вздремнуть хоть полчаса и не переусердствовать с кофе и пишет, что придёт завтра к нему сразу после работы. Чжань отправляет короткое: «Буду ждать» и уже знает, как пройдёт его завтрашний вечер и ночь — в постели и с едой из доставки. В такие моменты он мог позволить себе не думать ни о чём и наслаждаться простым человеческим «здесь и сейчас», чтобы утром снова взвалить на плечи ответственность за чужие здоровье и жизнь.

Нажимая на экране кнопку отправки сообщения и убирая телефон в карман, Чжань сворачивает в реанимационное отделение, кивает сидящей за стойкой ресепшена дежурной медсестре и следует к нужной палате, совершенно не ожидая увидеть идущего ему навстречу первого заместителя. В своём выглаженном костюме и без привычного медицинского халата, он приближался уверенным неспешным шагом, конечно, уже давно заметив Чжаня и расплываясь в улыбке. Господин Чжи был из тех врачей, кто может перепоручить свои обязанности куче помощников, но предпочитает всё контролировать лично. Всегда вежливый и с тёплой отеческой улыбкой на губах, он переживал за каждого работающего здесь, как за своих детей, получая такую же любовь подчинённых в ответ. Сяо Чжань безгранично его уважал, и их встреча здесь в такой час хоть и была неожиданной, но вполне объяснимой.

— Господин Чжи, — приветствует его Чжань, получая улыбку в ответ. — Не ожидал вас встретить здесь.

— Работа, — разводит руками мужчина с хриплой тёплой усмешкой. — Ты сегодня на дежурстве?

— Да, вот иду проверить пациентку.

— Ту, которую ты оперировал?

— Ну, не только я, — улыбается Чжань.

— Конечно. Тяжёлый случай, — задумчиво смотрит куда-то перед собой мужчина. — Весь день потратил на полицию и отчёты начальству, — недовольно морщится он.

— Она в тяжёлом состоянии, но показатели стабильны. Должна выжить.

— Хорошо, хорошо, — отзывается мужчина. — Докладывай мне обо всём.

— Конечно, — кивает Чжань.

— Ну, спокойного тебе дежурства, Сяо Чжань, — говорит ему мужчина, и около его глаз появляются мелкие улыбчивые морщинки.

— Спасибо.

Господин Чжи бросает взгляд на свои дорогие наручные часы и, кивая, продолжает путь по коридору к лифтам. Чжань смотрит на удаляющуюся спину мужчины и двигается с места, идя к нужной палате. У него на очереди было несколько пациентов, к которым необходимо зайти, но состояние этой безымянной женщины беспокоило его больше всего. Её тело носило на себе чужие метки, способные рассказать слишком многое и, возможно, помочь избежать ещё кому-то такой же судьбы. Эта женщина сама по себе была важным доказательством чего-то очень мрачного и тщательно скрытого, и она непременно должна была жить.

Чжань заглядывает в палату, где на кровати неподвижно лежала подключённая к проводам женщина, совершенно белая в вечернем сумраке, но живая. Мерное пиканье датчиков лучше слов говорило о стабильности её состояния, а отображаемый на аппарате сердечный ритм был ровным. На душе становится немного легче, и Чжань, проверив все показатели приборов, выходит в коридор, останавливаясь у информационной стойки, за которой читала какую-то книгу медсестра, пребывающая глубоко в своих мыслях. Вздрагивая от чужого присутствия, она вскидывает голову и тут же расслабляется, видя перед собой Чжаня.

— Ты чего так бесшумно подкрадываешься-то, — делает большие глаза она, загибая страницу книги.

— Извини, – улыбается он.

— Семьсот четырнадцатую проверял? — тут же меняется её выражение лица. — Ну, ту женщину, которую экстренно оперировали утром.

— Да, её.

— И как она?

— Состояние тяжёлое, но стабильное.

— Это хорошо, — прикладывает она палец к губам. — Это что же с ней должно было произойти, а? Как так можно-то с человеком?

— Как «так»?

— Ну, — она слегка вытягивается на своём месте, приглушая голос до шёпота. — Вырезанные внутренние органы, переломы, следы побоев. Девочки-ассистентки после операции потом ещё в себя сколько времени приходили, бледнющие были, ты бы видел...

Чжань усмехается тому, насколько быстро женская часть персонала делилась друг с другом информацией, и легко щёлкает девушку по носу, видя, как меняется её выражение лица.

— А вот сама у неё и спросишь обо всём, когда придёт в себя, — улыбается он, отходя от стойки и направляясь к лифтам.

— Да когда это будет-то, — насупившись, бубнит она себе под нос, возвращаясь к книге.

Сяо Чжань выходит из реанимационного отделения, заходит в лифт, перебирает в голове пациентов, к которым ещё нужно зайти, и надеется, что это дежурство пройдёт спокойно. Он обходит всех, кого должен, отмечая, что каждый его подопечный хорошо восстанавливается, возвращается в свой кабинет, доделывая мелкую бумажную работу, и заваривает кофе, давая себе небольшую передышку. Его дежурство и правда проходит спокойно, соблазняя немного расслабиться и потерять бдительность, но где-то глубоко под кожей растёт тянущее напряжение, словно какое-то внутреннее чутьё пыталось предупредить о приближающейся беде.

Сяо Чжань, пытаясь отвлечься от своих мыслей, дважды умывается холодной водой в туалете, и всё равно ощущает сковывающее тело предчувствие чего-то неизбежного. Когда в четвёртом часу утра в палате семьсот четырнадцать раздаётся пронзительный писк приборов, а сердечный ритм перестаёт считываться, он больше не думает ни о чём, кроме перепуганной дежурной медсестры и мёртвого тела безымянной женщины на больничной койке.

***

Очередная потушенная в пепельнице сигарета и горящий в углу комнаты торшер. У Ван Ибо уже давно проблемы со сном, но сегодня, кажется, особенно. Несмотря на всю свою уже ставшей хронической усталость и почти сутки без сна, он так и не смог нормально поспать, неподвижно лёжа на диване в гостиной и залипая на вид ночного города за окном. Панорамные окна в квартире, когда-то казавшиеся хорошей идеей и вызывающие восхищение открывающимся на город видом, сейчас же играли роль второго телевизора, куда Ибо смотрел невидящим взглядом, с каждым разом чувствуя себя всё более и более пустым и уставшим.

Он помнит, как купил эту квартиру три года назад, исполнив свою давнюю мечту о собственной недвижимости, помнит, как сам выбирал цвет стен и мебель, и помнит, как сильно его завораживал открывающийся панорамный вид. Двухэтажная квартира с окнами от пола до потолка была его мечтой, сколько он себя помнил, и теперь эта мечта стала реальностью, совершенно не грея. Три года назад он горел энтузиазмом и ставил перед собой смелые цели, сейчас же — смотрит на огни ночного Шанхая и не чувствует ничего. Ибо имеет власть, статус и деньги, и всё это теперь ощущается как само собой разумеющееся, не принося никакого наслаждения. Переводя взгляд на раздающийся вибрацией на журнальном столе телефон, Ибо даже не вчитывается в имя звонившего, протягивая руку, и принимает вызов, ставя на громкую связь.

— Ибо, всё сделано, — раздаётся искажённый динамиками голос Гюнсо.

— Она мертва?

— Да. Смерть зафиксирована.

— Хорошо, — скользит взглядом по потолку Ибо, чувствуя, как сидящее глубоко в венах беспокойство немного утихает.

— Отправить кого-нибудь в больницу?

— Не нужно. Пусть твой человек держит в курсе. К отправке товара всё готово?

— Да. Четыре наших контейнера уйдут через два дня из Южного порта.

— Хорошо. Нам не нужны сейчас накладки.

— Не волнуйся, всё пройдёт гладко, — уверяет Гюнсо, и Ибо знает, что тот уже наверняка подстраховался.

— Будь на связи, — говорит Ибо, сбрасывая вызов.

Он вновь переводит бездумный взгляд в окно и кладёт руки за голову, вытягиваясь на диване всем телом. Тёмное небо накрывает город плотным полотном без намёка на приближающийся рассвет, и, возможно, это было единственное время, когда Ибо выглядел самым обычным человеком: в домашней одежде, с растрёпанными, не уложенными гелем волосами, уставшим лицом и без оружия в руках. Он был просто человеком, живым и умеющим чувствовать. С первыми лучами рассвета этот образ исчезнет, но, пока за окном царила тьма ночи, Ибо может позволить себе эту маленькую слабость. Устало прикрывая глаза, он наконец-то забывается таким долгожданным сном, чтобы проснуться через несколько часов, ощущая в себе новые силы.

Сбрасывая с себя сонную негу и дотягиваясь до телефона, Ибо смотрит на экран и понимает, что ему удалось поспать целых шесть часов. Почти что полноценный сон. Конечно, этого мало, чтобы полностью выспаться, но достаточно, чтобы пережить этот день. Он жмурится от дневного света, понимая, что так и заснул на диване, садится и разминает затёкшие плечи. В голове тут же выстраивается план дел на день, и Ибо почти что на физическом уровне ощущает головную боль от мыслей об этом.

Он поднимается с дивана, идёт в ванную, принимая быстрый душ и чистя зубы, и надевает привычный костюм, выглаженный и идеально сидящий на нём, готовит себе нехитрый завтрак и делает кофе. Каждое его утро начиналось одинаково, и Ибо думает, что, если бы не меняющаяся дата на экране телефона, он бы и правда начал путать, какой сегодня день. Беря с комода ключи от машины, он выходит из квартиры, которая встретит его поздним вечером темнотой и пустотой, и заходит в лифт, нажимая на кнопку минус первого этажа. В голове уже был собран список первостепенных дел, и, выходя из лифта на подземном паркинге, он знает, что займётся только теми вопросами, которые требуют его непосредственного присутствия.

Ибо идёт между ровными рядами стоящих на своих местах машин и нажимает на кнопку на ключах, выцепляя взглядом приветственно мигающий ему чёрный «порше». Обычно он предпочитал вызывать водителя, но сегодня хотелось сесть за руль самому. Ибо подходит к машине, открывает дверь и садится в салон, нажимая кнопку пуска. Новый «порше» долгое время оставался его мечтой, занимая второе место после квартиры, и вот теперь у него было и то, и другое. На его мечты всего лишь требовались деньги, и теперь, когда он мог позволить себе исполнить каждое своё желание, оказалось, что загадывать новые стало совсем неинтересно. Ибо обрёл власть, но потерял вкус к своей реальности, и это было парадоксом его жизни.

Он трогается с места, выезжает с паркинга и выруливает на дорогу, встраиваясь в поток машин. Бурлящий город, где так легко можно было затеряться, всегда манил к себе людей, вынуждая оставлять позади свои дома и семьи и приезжать в Шанхай за новой жизнью и большими возможностями. Ибо когда-то и сам поступил так же: уехал из родного Лояна ради учёбы в мегаполисе и мечты чего-то добиться, совсем не ожидая, что все его цели окажутся окутанными одной большой липкой паутиной. Молодой, дерзкий и импульсивный, он был уверен, что, ввязавшись в нелегальные дела, легко со всем разберётся, подгоняемый разливающимся в венах азартом и всепрощающей юностью.

Иногда Ибо задавал себе вопрос, чем бы ещё мог заниматься в жизни, и каждый раз честно отвечал, что рано или поздно всё равно свернул бы не на ту дорожку. Он всегда был слишком умён, чтобы открыто нарываться на проблемы, но связь с криминалом нашёл бы. Ибо смог занять место в иерархии чёрного бизнеса, вжился в свою роль и вник в окружающие его дела, признаваясь, что ему было комфортно. Его внутренний зверь довольно урчал в груди, а пистолет уже давно стал неотъемлемой частью повседневной атрибутики, как часы или бумажник. Ван Ибо приехал в Шанхай с мечтами о далёком безбедном будущем, и сам не заметил, как это будущее уже наступило.

Он маневрирует в потоке машин, сворачивает с главной дороги и тормозит возле въезда на территорию Центральной городской больницы. Казалось, он был здесь только вчера, а главная его проблема уже решилась, но вот за окном его «порше» виднеется большое светлое здание, а Ибо вынимает из кобуры пистолет, убирая его в бардачок. Зачем? В этот раз почему-то хотелось бесшумно войти внутрь не только благодаря везению.

Хлопая дверью машины, он проходит на территорию больницы, поднимается по мраморным ступеням главного входа и заходит внутрь, оказываясь в уже знакомом холле. Металлодетектор по-прежнему не работает, а пожилой охранник лишь окидывает его беглым незаинтересованным взглядом. Ибо мысленно усмехается и идёт, обращая внимание на ажиотаж около стойки ресепшена, к лифтам, нажимая на кнопку вызова. У него не было какого-то определённого плана, но он точно знал, что ему нужно, а значит, не уйдёт отсюда, пока не получит своё.

Он заходит в лифт вместе с ещё несколькими людьми, нажимает кнопку нужного этажа и немного сдвигается, освобождая место для других пассажиров. Миловидная девушка, вошедшая вместе с ним в лифт, немного смущённо улыбается ему, пересекаясь взглядом, и Ибо равнодушно игнорирует его, вызывая на лице девушки немного обиженное выражение и поджатые губы. Если подумать, то она была довольной симпатичной, но её улыбка не вызывала ничего, кроме мысленного закатывания глаз. Потому что в голове невольно всплывает совсем другая улыбка и совершенно другое лицо.

Ибо выходит на нужном ему этаже, чувствуя прожигающий спину взгляд оставшейся в кабине девушки и, пересекая холл, идёт прямо по коридору. У него всегда была отличная память, которая сейчас здорово помогает ему вычленить из ряда одинаковых дверей палат и кабинетов нужную. Он останавливается у той же двери, у которой они останавливались вчера с Гюнсо, на этот раз читая табличку, и пару раз стучится, не позволяя себе быть совсем уж бестактным. Из кабинета доносится громкое: «Входите», и Ибо нажимает на холодный металл ручки, толкая дверь и встречаясь с удивлённо вскинутыми бровями сидящего за столом мужчины.

— Вы? — напрягается господин Чжи, кажется, даже не моргая.

— Добрый день, — проходит в кабинет Ибо, присаживаясь на стоящий возле стола стул.

— Признаться, не ожидал вас здесь увидеть. Что-то... пошло не так? — с опаской спрашивает он, заставляя мысленно усмехнуться.

— Нет, всё в порядке, — говорит Ибо, замечая, как мгновенно расслабляется мужчина, едва заметно облегчённо выдыхая. — Я здесь по личному вопросу.

— Слушаю, — сосредотачивает всё своё внимание доктор, скрещивая пальцы рук.

Ибо переводит взгляд на стоящий на столе неподвижный метроном и собирает мысли в кучу, впервые за долгое время не зная, как лучше сформулировать свою просьбу.

— Мне нужно найти одного вашего сотрудника.

— Он что-то сделал? — мгновенно напрягается Чжи Вэйчань, а на его лице вновь появляется тень страха.

Человек перед ним был взрослым, состоявшимся мужчиной вдвое старше, уважаемым в своей отрасли специалистом и имевшим за спиной выдающиеся заслуги врачом, и при этом боялся его так явно, что становилось даже неловко.

— Нет. Он никак не связан с делами Организации. Это мой личный интерес.

— Кого вы ищите? — напряжённо, но уже более заинтересованно смотрит мужчина.

— Я не знаю его имени. Поэтому мне нужны личные дела всех ваших сотрудников.

Брови мужчины снова ползут вверх, а глаза расширяются.

— Вы собираетесь просмотреть их все? — почти что с ужасом спрашивает он, и Ибо кивает.

— Да. Рассчитываю на ваше содействие, — он говорит вежливо, но каждый из них понимает, что это предложение без выбора.

Мужчина с тяжёлым вздохом кивает и набирает что-то на своём компьютере, разворачивая монитор. Ибо смотрит на электронную картотеку личных дел сотрудников, всматривается в маленькие фото около имени и делает жест рукой пролистать ниже.

— Искать бумажные папки с личными делами было бы слишком долго, но в электронной базе отражены все, кто работает в нашем центре на данный момент.

Ибо внимательно всматривается в экран и снова делает жест рукой. Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем взгляд цепляется за маленькую фотографию, с которой на него смотрит тот, чья улыбка так прочно засела у него в голове. «Сяо Чжань», — читает Ибо, и на душе почему-то становится безумно хорошо. Он нажимает курсором мышки на имя, открывая личное дело, и вчитывается в написанное.

— Это... это тот, кого вы искали? — осторожно спрашивает мужчина, и Ибо оставляет вопрос без ответа, продолжая жадно читать появившуюся на экране информацию.

Он знакомится с короткой сводкой о возрасте, родном городе, оконченном институте и медицинской практике, с каким-то сытым удовлетворением отмечая, что Сяо Чжань старше его всего на шесть лет. Ибо бы, конечно, не испугало, будь Сяо Чжань старше даже лет на десять, но между ними была не такая уж и сильная при сложившихся обстоятельствах разница в возрасте, и Ибо это определённо нравилось. Он вбивает в свой телефон указанный контактный номер, на всякий случай запоминает домашний адрес и чувствует, как под кожей разливается давно не появлявшееся в груди ликование.

— Спасибо, доктор, — отрывается от монитора Ибо, поднимаясь со стула.

Мужчина смотрит на него настороженным долгим взглядом, словно ожидая каких-то проблем, и нервно трогает часы на своём запястье.

— Сяо Чжань хороший сотрудник, господин Ван, очень перспективный. Я бы не хотел, чтобы у него возникли какие-то проблемы.

Ибо поднимает на мужчину глаза и не может сдержать маленькой ухмылки.

— Не переживайте, ни у вас, ни у центра проблем не будет. Но мой визит к вам должен остаться только между нами.

— Р-разумеется, — торопливо, почти что заикаясь, отвечает ему мужчина.

Ибо молча кивает и поворачивается к двери, останавливаясь и разворачиваясь уже на пороге.

— Что найдут при вскрытии нашей куклы?

Вопрос звучит резко и без предупреждения, заставляя уже немного расслабившегося доктора снова напрячься.

— Ничего, господин Ван. Её сердце просто не выдержало нагрузки и хирургических вмешательств. Такое часто бывает, особенно у экстренных пациентов. Введённое ей вещество нельзя обнаружить в лаборатории.

Ибо оборачивается через плечо, ловит взгляд доктора и молча кивает, выходя из кабинета. Возможно, девчонка и так не выжила бы, но Ибо любил быть уверенным, что осложнений точно не возникнет. Просто очень проблемная кукла, за которой не уследили. Она не успела принести им неприятности только потому, что была не в состоянии этого сделать, но позволить ей жить — означало оставить грязный след, и этого не простили бы уже самому Ибо. Он решил все проблемы: нашёл флешку, устранил девчонку и подчистил хвосты за Да Чжэем и его парнями, уничтожив само напоминание о «Жасмине» и творящемся там беспорядке. Ван Ибо знал, что Глава им доволен, и знал, что после успеха их завтрашней сделки, его полномочия захотят расширить.

Таким людям, как он, нельзя давать в руки столько власти, и Ибо понимал это, чувствуя, как зверь внутри крепнет, ощущая своё всевластие. Он всегда был опасным: слишком расчётливым, отстранённым и любящим насилие. Школьные психологи никогда не находили в его поведении ничего настораживающего, и это лишь потому, что Ибо всегда знал, как и с кем себя нужно вести. Родители считали его прелестным умным ребёнком, не по годам смышлёным и серьёзным, и всегда гордились им. Их смерть в автокатастрофе стала его первым триггером, а воспитывающая его следующие несколько лет бабушка заменила ему всех. Ибо думает, что это было последним, что удерживало его под контролем — нежелание разочаровывать единственного оставшегося у него родного человека.

Она умерла три года назад, успев сказать в их последнем разговоре, что очень им гордится, всегда считая, что её внук окончил институт, в который поступил, и работает в банке, дослужившись до повышения. Ибо присылал ей деньги, приезжал на семейные праздники и много раз предлагал перевезти её в Шанхай. Он был для неё образцовым внуком, который помогает, поддерживает и про которого без стыда можно рассказать соседям. Где-то глубоко в душе Ибо всё это время понимал, что правда убила бы её гораздо быстрее, чем инфаркт. Его бабушка умерла, уверенная в его стабильном будущем, и он не стал бы рассказывать ей всё даже во время её последнего вздоха. Ибо всегда хотел, чтобы его бабушка жила со спокойным сердцем, и так оно и было до самого конца.

Это то прошлое, про которое в Организации знают лишь единицы, и Ибо никогда не стремился что-то рассказывать о себе другим. В их бизнесе иметь семью было непозволительной роскошью, но на самом деле — слабостью. У Ибо этой слабости не было. Ему было не о ком переживать и не из-за кого бояться. У него был только он сам, и это являлось его главным преимуществом. Ибо знает, как устроена триада и как действует Организация, и знает, что его свобода делает его надёжным и опасным одновременно.

У него не было слабостей, которыми на него можно надавить, но также у него не было ничего, за что он бы держался. Хотел бы он когда-нибудь создать свою семью? Каждый раз задаваясь этим вопросом, Ибо без раздумий отвечает «нет». Он был слишком эгоистом и одиночкой, чтобы когда-нибудь начать делить свою жизнь с кем-то ещё. Всё, что для него важно — лишь собственные интересы, а все чувства к кому-либо объяснялись простым желанием обладать.

Ван Ибо всегда хотел себе лучшие вещи, добиваясь их несмотря ни на что, и это же касалось и людей. Его понимание любви значительно отличалось от общепринятого, а его проявление заботы и вовсе можно было назвать маниакальным желанием контроля и подчинения. Ибо не умел исцелять — лишь ломать, заманивая к себе в паутину и связывая по рукам и ногам. Здоровые люди искали чувства, Ван Ибо же всегда искал новую одержимость. Школьные психологи в детстве в один голос уверяли, что он нормальный, самый обычный ребёнок, и лишь Ибо знал, что обманывал их, чтобы казаться таким, как все. Он понимал гораздо больше, чем дети его возраста, ещё не зная точно, но уже уверенный, что отличается от них.

Возможно, это можно было бы списать на деформацию от службы, вот только он определённо не работал на триаду в свои девять. С самого рождения у него под кожей сидел зверь, крепчающий и растущий вместе с ним, и Ибо воспринимал это как данность, научившись его скрывать и контролировать. Он знал, что обижать беззащитных — плохо, как и драться или проявлять агрессию, впитал в себя эти установленные нормы и не пересекал их границы, направляя внимание своего зверя в другое русло. Сейчас за его спиной нет родителей или семьи, которую он мог бы огорчить, а сидящий внутри зверь уже давно расправил плечи.

Ибо отличался хорошим самоконтролем, казался бесстрастным, а его голова всегда была холодной. И это то, почему его никогда нельзя было назвать психопатом. Он прекрасно понимал, что делает, просчитывал последствия и осознавал свои желания. Ван Ибо был жестоким, но всё же живым человеком: расстраивался, радовался, ошибался и тосковал. Ван Ибо умел чувствовать, но проживал свои эмоции глубоко внутри себя, во многом наученный множеством примеров тех, кому эмоциональность не принесла ничего хорошего. Организация не взращивала и не воспитывала его, но он стал идеальным примером царящей в ней идеологии силы и преданности.

Что такой человек, как он, мог дать не выходящему у него из головы второй день подряд Сяо Чжаню? Усмехаясь, Ибо признаётся сам себе: всё и ничего одновременно. Он может отдать доктору все материальные блага мира, но при этом совершенно точно разрушить его жизнь. Потому что по-другому Ибо не умеет. Ему действительно жаль, что Сяо Чжань так неосторожно стал объектом его внимания, придясь по вкусу внутреннему зверю. От Сяо Чжаня здесь ничего не зависит, а Ибо уже всё решил за него.