Путь

Акт || глава 4: путь

Почему не я? Все умирают — кроме меня. Я больше достоин смерти...Я открыл глаза.Скала.Та самая, с которой мы с Эдмаром смотрели на закаты. Холодный камень под спиной. Ветер треплет волосы. Внизу — деревня.Целая.Сердце пропустило удар.Я сел, вглядываясь в знакомые крыши. Дым из труб вьется тонкими нитками. Люди ходят между домами, как муравьи. Кто-то тащит сеть с рыбой, кто-то колет дрова.— Это… сон? — прошептал я.Рука метнулась к уху. Целое. Живот не болит. Ладони чистые, без ожогов.Я вскочил. Голова закружилась, но я устоял. И замер.Горизонт.Там, где кончается болото и начинается твердая земля — пыль. Много пыли. Она поднималась в небо ровной полосой, будто сама земля ползла на нас.Я знал эту пыль.Армия.— Нет... — выдохнул я. — Нет-нет-нет-нет!Я рванул вниз. Камни летели из-под ног, ветки хлестали по лицу, но я не чувствовал боли. Только страх. Тот самый, липкий, сосущий изнутри.Я влетел в деревню, хватая ртом воздух.— Они идут! — заорал я так, что охрип. — Шарданы! Армия!Люди оборачивались. Смотрели. Кто-то замер с топором на полпути, кто-то высунулся из окна.Старик Харген, тот самый, что всегда сидел у колодца, прищурился:— Алдар, ты чего орёшь? Какие шарданы?— Там! — я ткнул пальцем в сторону горизонта. — Идут! У нас может час, может меньше!Он посмотрел туда, куда я показывал. Ничего не увидел. Перевел взгляд на меня. В глазах — жалость.— Опять отчёты ночами считал? Иди проспись.— Я не сплю! — заорал я. — Они убьют всех! Я видел! Я видел, как горят дома! Как Эдмар…Я осекся.Из-за угла вышел Эдмар. Живой. Целый. С удочкой в руке и дурацкой ухмылкой на лице.— Чего орёшь, писарь? — лениво спросил он. — Рыбу распугаешь.У меня подкосились ноги. Я шагнул к нему, схватил за грудки:— Ты жив? Ты правда жив?— Э, пусти! — он оттолкнул меня. — Сдурел совсем? Конечно жив. А ты чего, призрака увидел?Я смотрел на него. На его живое лицо. На удочку. На то, как солнце блестит на воде за его спиной.— Эдмар, — сказал я тихо. — Послушай меня. Они идут. Я видел. Ты умрешь. Твой отец умрет. Все умрут. Надо уходить.Улыбка сползла с его лица. Он посмотрел на меня долго. Потом на мужиков, которые уже собрались вокруг.— Алдар, — сказал он негромко. — Ты бледный. Иди поешь.— Вы не понимаете!— Это ты не понимаешь, — отрезал кузнец. — Прибежал, орёшь, людей пугаешь. Иди в дом, мать волнуется.Я заметался глазами по лицам. Харген качал головой. Женщины шептались за спинами. Кто-то уже закрывал ставни — не от врага, от меня.— Посмотрите на горизонт! — взмолился я. — Просто посмотрите!Никто не посмотрел.— Алдар, — голос отца.Он стоял на крыльце нашего дома. Спокойный. С мечом на поясе. Смотрел на меня так, как смотрят на больного ребенка.— Иди в дом.— Отец, они там!— Я сказал — иди.Я шагнул к нему. И замер.Потому что увидел его глаза. Он не верил. Ни единому слову. Он думал, что я спятил от недосыпа и голода.— Пожалуйста… — прошептал я.— Иди, — повторил он. И закрыл дверь.Я стоял посреди деревни. Люди расходились по домам. Кто-то бросил через плечо: «Совсем малец с катушек съехал». Кто-то запер ставни погромче.Эдмар подошел, тронул за плечо:— Алдар, правда, иди отдохни. Вечером зайду, рыбу принесу. Хорошую, сам поймал.Я смотрел на него. Вспоминал, как камень стирает его в пыль. Как нога отлетает назад. Как кровь летит на листья.— Ты не придешь, — сказал я.— Чего?— Ты умрешь. Через час. Может, меньше.Он нахмурился, отступил на шаг.— Иди проспись, — буркнул он и ушел к реке. К своей удочке. К своей последней рыбе.Я остался один.Пустая улица. Закрытые двери. Запертые ставни.Они спрятались. Не от армии — от меня. От правды, которую я принес.Я сел прямо на землю. Руки тряслись.«Почему я? Почему я вижу это? Почему я знаю, а они нет?»Я поднял голову.Пыль на горизонте стала ближе. Теперь ее видел бы даже слепой.— Смотрите, — прошептал я. — Ну посмотрите же...Никто не смотрел.Земля дрогнула.Я встал.Первый камень упал в центр площади. Прямо туда, где час назад стоял Харген.Крики. На этот раз настоящие. Двери начали открываться, но поздно. Люди выбегали и падали, пронзенные стрелами.Я не бежал. Я смотрел.Мимо пробежала женщина с ребенком на руках. Ребенок орал. Она споткнулась, упала. Стрела вошла ей в спину. Ребенок покатился по земле и затих.Я не двинулся.Кузнец выскочил с молотом, замахнулся на шардана. Шардан даже не заметил — просто наступил на него.Я смотрел.Это было как в прошлый раз. Те же лица. Те же крики. Та же кровь.Только теперь я знал, что будет. И ничего не мог изменить.Я увидел Эдмара.Он бежал от реки. Удочка осталась где-то там. В руке — нож, смешной против шарданов.Я рванул к нему.Мы столкнулись у колодца. Я схватил его за плечи, заглянул в глаза:— Эдмар!— Алдар... — он дышал рвано, зрачки бешеные. — Ты... ты прав был. Прости. Я...— Молчи.— Нет, — он выдохнул мне в лицо. — Почему ты? Почему ты жив, а мы все умираем? Ты больше заслуживаешь смерти!Я замер.Он сказал это. Те же слова, что я думал сам.— Ты каждый день отправлял людей в рабство, — выплюнул он. — Своих. Соседей. Друзей. Мы ненавидели тебя. А теперь ты стоишь тут, живой. Почему?!Я не ответил. Нечего было ответить.Он отшатнулся. Замахнулся ножом.И тут — свист.Я не видел камня. Только тень, накрывшую нас.Эдмар дернулся. Его лицо дернулось. Глаза широко раскрылись.Камень упал в метре от меня. Осколки впились в щеку.Эдмар упал. Без головы.Я стоял над ним. Смотрел на то, что осталось.Кровь заливала землю, подбиралась к моим ногам.— Почему... — прошептал я. — Почему не я?Небо затянуло алым. Тот самый цвет. Луна, плачущая кровью.Я опустил глаза.Земля под ногами стала мягкой. Черные руки. Тянулись. Обхватывали. Тащили вниз.Я не сопротивлялся.— Забирайте, — сказал я. — Я устал.Руки сомкнулись на груди. Я проваливался.И в тишине, перед тем как тьма сомкнулась полностью, я услышал:— Сколько осталось до города?Послышался голос издалека.— Может, день.Грубый голос произнёс всё ближе:— Алдар?!Я дернулся.Руки держали крепко, но я забился, рванул вверх.Свет.Костер.Надо мной склонились два человека. Мать и отец. Грязные, в пыли, в крови. Но живые.Я смотрел на них и не верил.— Мы... — голос сел. — Мы ушли?Отец кивнул.— Ты был без сознания. Мы тащили тебя полдня.Я перевел дыхание. Руки мои начали ощупывать тело. Ухо всё ещё кровоточило. Руки всё так же в ожогах. Тело всё так же в порезах, синяках и садинах. Ног я почти не чувствовал, словно их и не было вовсе.Я резко поднял голову на отца, стоящего рядом с невозмутимым видом.— Эдмар...— Мертв, — жестко сказал отец. — Как и многие.Я закрыл глаза.В лесу выли волки и квакали жабы, плавающие где-то рядом в луже. Костер трещал, развевая пепел по лесу. Мать гладила меня по голове дрожащей рукой.Я открыл глаза.— Я видел его. Там. Он сказал... что я заслуживаю смерти.Отец молчал. Все молчали.— Он прав, — произнёс я, смотря на ожоги на руках. — На них сотни смертей. Они все в крови.Отец ударил меня.Не сильно. Пощечина. Но я дернулся.— Не смей, — сказал он тихо. — Они умерли не для того, чтобы ты сдался. Ты понял?Я смотрел на него. На шрамы. На усталые глаза. На руки, которые держали меч всю войну и не сломались.Я машинально кивнул, словно выполнял приказ.Не потому что поверил. Потому что надо было жить дальше.Костер горел. Ночь стояла вокруг.И где-то там, в темноте, ждал новый день.— Поспи ещё, — поглаживая меня по голове, произнесла мама тихим ласковым голосом. — Я всегда буду рядом.Её рука была тёплая, успокаивающая. Я как будто бы оказался в уютной комнате у камина с пледом из овечьей шерсти. Вдалеке сияли звезды, вырисовывая медведицу с медвежонком,идущим за спиной у матери. Стрекотали кузнечики, разные принцы им подпевали, сливаясь в невероятный хор. Лунный свет проходил сквозь маленькие пробелы в листве деревьев. Дул летний ветер, колыхая стебли камыша. Мох на дереве, об который я опирался, стал мягкой подстилкой.«Почему они пришли? Из-за меня? Я что-то не так в отчётах написал? Слишком мало?»Не было ответов. Но всё, к чему я пришёл — это к тому, что это было из-за меня.Я сжал кулак, касаясь ногтем большого пальца подушечки указательного с такой силой, что на нём остался след.«Эдмар умер из-за меня. Почему умер не я? Я этого больше заслужил».Касаясь вперёд-назад, босые ноги катались по холодной ночной земле. В голове остались только эти мысли. Больше я никак соображать не мог.Закрыв глаза, передо мной появилась снова та картина. Та, которую забыть я не смогу ещё очень долго.Не смог заснуть. Я сидел до утра, смотря на звёзды, полностью уйдя в свои мысли, без надежды вернуться назад в реальный мир. Так проходила минута за минутой. Храп людей перебивался шуршанием листьев, но не моих мыслей. Кто-то просыпался, отходил куда-то. Кто-то просто не мог заснуть. Кто-то сидел, плакал, пытаясь это скрыть.Но заснуть удалось только нескольким людям. В их числе был мой отец. Он часто рассказывал про свои походы, как геройствовал и получил признание от Дардаша Колуна из клана Венценосных. Тот самый бездарный, который кинул всех из-за своей тупости. А теперь пожинай его плоды.Он был из семьи Серых Мечей, что славились своим воинственным нравом. Отец получил земли, но управлять ими не смог. Он знал, как махать мечом, читать и писать, но управлять не умел. Ему помогала мама справляться со всем, что на него свалилось.Отец описывал короля как смелого и доблестного правителя, который не добился признания. Но я же думаю иначе.За мыслями я и встретил рассвет. А вместе с ним и встал отец.— Пойдём! До города дорога не близкая. А если они захотят за нами пойти, то тогда надо ещё быстрее, — он поправил меч в ножнах, свисавших с его бёдер.Большая часть сидела, не смыкая глаз всю ночь. У кого-то они были красные от слёз до сих пор. С усилиями опираясь на дерево, я встал на ноги, едва не падая. Взгляды повисли на мне с презрением, словно я сам убивал деревню...Они правы. Я ничем не лучше шарданов.Куча грязных лиц уставились на меня с вопросом: зачем мы его вообще за собой тащим? Балласт.Посмотрев на них, у многих были ранены руки, плечи, у одного в ноге до сих пор оставалась стрела.— Надо спешить, господин Торвин из Серых Мечей. Нам балласт будет только мешать, — сказал лесоруб нашей деревни, показывая на меня пальцем.— Довольно! — резко ответил отец. — Вы были живы всё это время только благодаря ему. Неуважение к моему сыну я не потерплю.Он резко вырвал меч из ножен, который разрезал палец напополам. Вторая фаланга отлетела в сторону. А мужчина в недоумении отступил назад, мучаясь в агонии, ударился об дерево.— Есть ещё что-то сказать против моего сына? — убирая меч в ножны, произнёс он. В лесу повисла гробовая тишина. — Вот и отлично, что мы смогли договориться. А теперь все за мной. Алвунг бы вас побрал.Все молча послушались приказа, одаряя меня проклинающими взглядами.Переступая с ноги на ногу, каждый шаг сопровождался нестерпимой болью в районе грудной клетки. Может, перелом? Не зная ответа, мы шли всё дальше по лесу, обходя деревья.За бескрайними лесами начали виднеться тропинки, перерастающие в дороги. По пути отец ловил зайцев и белок, попутно ища корешки и ягоды, которые можно было есть. Через полдня дороги мы устроили привал. Ноги отваливались, а тело ныло от боли, умоляя об отдыхе. Мы быстро развели костёр, который дул на меня тёплым воздухом. Корни на вкус ужасны, но вкус жареного кроля перебивал его.Немного отдохнув, словив на себе пару убийственных взглядов, мы двинулись дальше на запад. Встречали новые для меня места: пустыни и болота, на которых была только разруха и пара разрушенных домов, что были надеждой на цивилизацию.Так проходили дни. Мы проходили сквозь пустующие деревни, людям которых не оставалось ничего другого, как перебраться в город. Там мы на второй день и решили остаться на ночёвку. Все оставшиеся разбрелись по домам, которые считали лучшим вариантом для себя.Я выбрал дом писаря, рядом с домом руководителя деревни.Снаружи улицы были пустыми, и по архитектуре наша деревня мало чем отличалась. Дом писаря был маленьким, в центре с дерева росло дерево, держа этот дом устойчиво. Доски были обмоклыми, с мхом на ручке. Нажав на себя ручку, дверь распахнулась.Внутри было уютно. По центру возвышался столб дерева. В углу у стены была кровать с соломой, перед ней у окна стоял стол и стул, а на столе — куча старого пергамента.Я знал, что уснуть этой ночью тоже не получится, как и две предыдущих.Сев на холодный стул, начал перечитывать всё, что было на пергаментах. Там были не только отчёты, но и истории, поэзии и картины. Среди множества пейзажей меня удивила одна картина. На ней был нарисован олень, нарисован так чётко, что казалось, будто он стоит передо мной. Это был шедевр, который в наше время никто бы не оценил. Олени и так тут редкость, а так что-то нарисовать того, что никогда не видел — это очень сложно. Я и сам их не видел, лишь по рассказам отца, который мне о них рассказывал, понял, что это именно он.Рассматривая картину и зациклившись на ней где-то с полчаса, я всё же решил взяться за то, что он писал. На бумагах была написана обычная жизнь в их деревне, истории из жизни людей. О любви и ненависти, бедности и доброте, зле и голоде и тому подобное. Истории казались очень реальными: то ли он их списывал, то ли сам придумал.Одна из них тронула меня больше всего. Почерк мелкий, торопливый, будто боялся не успеть."Я смотрел на них каждый день."Она выходила первой — поправить платок, убрать волосы с лица. Он ждал у калитки, переминался с ноги на ногу, делал вид, что смотрит на небо, а сам косил глазом на дверь.У него была смешная привычка — почесывать затылок, когда она появлялась. Будто стеснялся своей радости.Она смеялась. Всегда смеялась. Даже когда уставала на болотах так, что руки тряслись.Я видел из своего окна, как он таскал мешки с гнилой картошкой, а она бежала следом с кружкой воды. Он пил, вода текла по подбородку, она вытирала его рукавом. Он брал ее за руку и не отпускал.Я отворачивался.Не потому что противно. Потому что слишком ярко. Слишком тепло. В серой промозглой трясине они были единственным светом, который не гас.Когда вокруг гниль, холод и вечный страх — смотреть на живое почти больно. Но я смотрел. Не мог не смотреть.Они не знали, что я их счастье ворую глазами. Подглядываю в щель ставни, как нищий, которому кинули хлеба, а он не верит и прячет за пазуху.Я не завидовал. Я просто... грелся.Потом пришел отчёт.Я сидел над ним три ночи. Три ночи водил пером по бумаге, писал имена, считал головы, отмерял, кого отдать в рабство, чтобы остальные пожили еще два месяца.Семь женщин. Пять мужчин. Трое детей старше десяти.Имена ложились на бумагу ровно, как похоронные списки.Я дошел до конца страницы. Осталась одна строчка.Я знал, кого туда впишу.Три ночи я сидел и смотрел на пустую строку. Пересчитывал заново. Может, кто-то умрет сам за эти дни, и строка закроется без меня. Никто не умер.На четвертое утро я написал ее имя.Размашисто. Крупно. Чтобы не видеть.Потом сидел и слушал, как стучит сердце. Стучит, гад, живое еще.Я думал: «Если я ее не напишу, напишут другую. Кого-то другого. Я спасаю этим больше людей. Я обязан. Это моя работа. Я не палач, я счетовод».Я не верил себе.Утром пришли.Она не кричала. Почему-то не кричала. Стояла, смотрела на него, и в глазах было не «спаси», а «прости».Он вцепился в нее. Руками вцепился, зубами, всем телом. Стражники били его древками копий — он не отпускал. Били по рукам — держал. Повалили на землю, топтали сапогами, а он все тянулся, тянулся к ней пальцами, скреб грязь, пытался встать.У них на спинах волки. Черные, выжженные. Волки кусают и не отпускают.Они оторвали его. Увели ее.Он лежал в грязи. Смотрел, как она уходит.Я стоял у окна. Смотрел, как она уходит.Потом наши взгляды встретились.Его и мой.Я не отвел глаз.Я должен был.Я не видел его полгода.Не то чтобы прятался — просто он исчез. Перестал выходить. Перестал существовать. Калитка его дома заколочена изнутри. Соседи говорили — сидит, не ест, не пьет, смотрит в стену.Я знал это чувство. Когда внутри все отключается, потому что включенным быть слишком больно.Я не пошел к нему.Не потому что боялся. Потому что если бы я пришел, мне пришлось бы сказать: «Это я». И я не знал, какие слова могут это исправить.Нет таких слов.Через два месяца его нашли.Он висел в сарае. В руке зажат кулон — серебряный, маленький, с камушком, который она любила. На дне рождения хотел подарить. Не успел.Кулон впился в мертвую ладонь так, что пришлось разжимать пальцы силой.Я пришел на похороны. Стоял в стороне. Смотрел, как закапывают.Волки на спинах стражников — они тогда уходили, уводили ее, а он полз по грязи. Полз и тянул руку. А я стоял у окна. Смотрел. Ничего не сделал.Я хороший счетовод.Я считаю головы. Я считаю жизни. Я считаю, сколько стоит спасение и сколько стоит предательство.Оказывается, одно равно другому.Я перевернул лист. Дальше было пусто. Только в самом низу, карандашом, почти стерто:*«Я люблю смотреть, как они смеются. Я люблю смотреть, как она бежит с кружкой воды. Я люблю смотреть, как он чешет затылок».«Я убил это».«Зачем мне теперь глаза?»Я сидел в пустом доме. За окном кричали птицы. Болото дышало влагой и гнилью.Положив лист на стол, меня пронзило осознание, что я был такой не один. Посмотрев на стол, на нем я увидел ещё листок с длинным текстом, не похожий на отчёт. У него странный стиль письма, не похожий на мой или моего отца. На бумаге было написано черными чернилами, некоторые буквы были размыты водой, которая капала на них. Или слёзы.«Тот, кто считал»Сначала меня звали Леннар.Потом перестали звать вообще. Просто «писарь». Иногда — «крыса». Один раз — «палач». Но это уже потом, когда я научился писать имена.Я родился в этой деревне. Здесь же и умру. Если повезет — своей смертью, если нет — от чужой руки, и рука эта будет права.Отец мой был рыбак. Мать — никто. Умерла, когда мне было семь. Лихорадка. Тогда многие умирали от лихорадки. Я выжил. Уже тогда это была моя главная способность — выживать, когда другие уходят.Отец бил меня редко. Только когда было за что. Чаще молчал. Сидел у окна, смотрел на болото, пил болотную воду, которая бродила и называлась брагой. Я сидел рядом. Мы молчали вдвоем. Хорошее было время.Когда мне исполнилось двенадцать, отец привел меня к старому писарю.— Научи, — сказал он.Старый писарь посмотрел на меня. Глаза у него были мутные, как болотная жижа. Он долго молчал, потом кивнул.Я не знал, зачем мне это. Считать умел и так. А писать... кто будет читать мои письма? У меня никого не было.Но отец сказал «надо» — значит, надо.Старый писарь учил меня два года. Он пах воском и гнилой бумагой. Руки у него тряслись, когда он держал перо. Я думал — от старости. Потом понял: от страха.Он боялся того, что пишет.— Запомни, мальчик, — сказал он однажды. — Каждая буква — это чья-то жизнь. Ты будешь писать имена. Ты будешь решать, кому жить, кому умереть. И однажды ты напишешь имя того, кого любишь.Я не поверил.Мне было четырнадцать. Я никого не любил.Через год старый писарь умер. Я нашел его утром. Сидел за столом, голова на бумаге, в руке перо. На листе было написано одно слово.«Простите».Я сжег этот лист. Никто не узнал.Меня назначили вместо него.Первый отчет я писал три дня. Перечеркивал, начинал заново. Руки тряслись. Как у него.Я отправил список. Пришли стражники. Забрали людей.Я смотрел из окна.Это было тринадцать лет назад.С тех пор я написал сотни отчетов. Тысячи имен.Я научился не смотреть на лица. Я смотрел на бумагу. Цифры. Статистика. Две женщины заменяют одного мужчину в работе на полях. Старик тянет как полчеловека. Ребенок моложе двенадцати не считается за единицу, только за «довесок».Математика выживания.Я выжил.Я стал лучшим писарем на все болота. Ко мне приезжали из других деревень — просить совета, как уменьшить потери. Я учил их. Я говорил: «Не привязывайтесь. Имена — это просто имена. Бумага стерпит».Я врал.Бумага не терпит. Она помнит.Однажды я полюбил.Не ее. Их.Я полюбил смотреть на них. Как он чешет затылок. Как она бежит с водой. Как они смеются.Я не хотел быть с ними. Я хотел просто... греться.Вы знаете, что такое холод? Не тот, который снаружи. Тот, который внутри, когда ты тридцать лет сидишь и пишешь имена мертвецов, а они все еще дышат, но ты уже знаешь, что они умрут, просто не сегодня.Они были моим теплом. Единственным.А потом пришел отчет.мог не писать ее имя. Мог написать другую. Но тогда пришлось бы объяснять, почему не написал. Почему я, писарь, вдруг пожалел одну девку, когда есть план, нормы, цифры.Я написал.Я убил свое тепло собственными руками.Теперь я сижу здесь. Пишу это.Наверное, вы думаете, что я хочу прощения? Нет. Прощения не бывает. Есть только счет. И мой счет открыт.Тот парень повесился. Я знаю. Я видел. Я стоял у сарая, когда его снимали. В руке кулон. Она любила синие камни.Я хотел взять этот кулон. Не знаю зачем. Вернуть? Кому? Ей? Ее уже увели. Может, жива, может, нет. Ирклинги не любят людей. Особенно молодых женщин.Я не взял. Оставил в золе.Потом пришли напасти волков. Многих убили. Меня нет. Опять меня нет.Выжил.Опять.Я уезжаю в город. Стар стал для болот. Там, говорят, нужны писцы в управе. Буду писать чужие долги, чужие иски, чужие смерти.Легче не станет. Но хоть не буду видеть их лица.Здесь останутся мои листы. Кто-то найдет. Прочитает.Если ты это читаешь — ты.Посмотри в окно. Если там болото, туман и гнилые дома — ты дома. Если там солнце и чистая вода — ты не у людей. Беги или молись, я не знаю.Я никогда не знал.Просто запомни одно.Имена — это люди. Даже когда ты пишешь их на бумаге, они все еще люди. Даже когда ты спишь, они снятся. Даже когда ты умер, они приходят.Я знаю. Они приходят ко мне каждую ночь.Стучат в окно. Шепчут.«Почему я? Почему я? Почему...»Я не отвечаю.Я просто сижу и смотрю на них.Как когда-то смотрел на ту пару. Только тогда я грелся. А теперь — стыну.Подпись внизу листа отсутствовала. Только отпечаток пальца — черный, в засохших чернилах.И дата.Пятьсот двадцать восьмой год.За три года до того, как шарданы сожгли мою первую деревню.Я облокотился на спинку стула. Прикрыл лицо руками. Он был так похож на меня. На моём лице не выступило ни капли слезинки. Лишь взгляд, смотрящий вдаль, и пустота в голове.Переведя дух, я обратно сел смотреть бумаги.На одной из них, под камнем, чтобы лист не улетел, был маленький стишок:Я их писал — и хоронил.Я их любил — и не простил.Я их смотрел из-за стекла.Во мне лишь цифры. Нет тепла.Сгорел бы сам — да не сгораю.Живу. Пишу. Не умираю.И каждый лист — как приговор.Я писарь. Я не вор.Я хуже.Перевернув пергамент, там было написано пару строчек:«Я не палач. Я просто считаю. Но мёртвым всё равно, кто их записал».Остальную часть ночи я просидел, смотря на луну, медленно убегающую с моего взгляда. Как и все в деревне.Настало утро, а я всё ещё смотрел вдаль, не смыкая глаз.— Всем пойдём! Дорога не ждёт! — прокричал отец на всю деревню.Медленно поднявшись со стула, взяв перо, стеклянную баночку чернил и пару листов, мы двинулись дальше, оставляя позади деревню, в которой погубили жизней не меньше, чем в моей.Вдалеке виднелись горы, на которых и был замок. Едва видный. Но мы были уже близко.Идя вдоль ручья с чистой водой, в которой виднелись рыбы. По полю, которое без болотной вони и сырости. Тепло обволакивало моё тело. Маленький кусочек нормальной земли остался позади. Дальше ждал город.Виднелись черепицы башен и замка. Стена, по которой ходили темные силуэты, похожие на людей. Шаг за шагом замок становился чётче. Он был на боковой стороне горы. Не на горе и не под, а держался сбоку. Как мне не известно. Может, из-за опорных балок.Дорога к нему была выложена крутой земляной, вытоптанной травой, по которой ходили люди, а для особо богатых — повозки с лошадьми.Ещё через день мы были рядом с замком. Он был велик и устрашающий. На самой верхушке замка возвышался флаг черного волка с открытой пастью.Осталось чуть-чуть, и мы будем у замка.