Глава 3. По-прежнему Земля

Жар исчез, а рёв пламени оборвался, будто его перерезали ножом. Я открыл глаза и, как ни странно, увидел не одну лишь тьму. Потолочная балка, которой было предначертано размозжить мне череп, зависла в метре над головой, нагло игнорируя закон всемирного тяготения (я не жалуюсь). Языки пламени превратились в неподвижные скульптуры из света, как будто безумный стеклодув выдул этот ад и оставил остывать. Искры замерли в воздухе — россыпь светлячков, впаянных в невидимый янтарь.

В наступившей тишине раздались знакомые аплодисменты. Медленные, размеренные, полные снисходительного одобрения. Как-то даже обидно стало. Спасение кота из-под колёс и самоубийственный заход в доменную печь ради ребёнка удостоились одинаковой оценки. Мог бы и погромче ладоши отбивать, честно говоря. Ставки-то повысились.

Я поднял голову. Ко мне, проходя сквозь застывшую стену огня как сквозь голограмму, приближался тот самый косплеер.

А ребёнок... ребёнок аккуратно выбрался из-под моей руки, встал, будто его разбудили от дневного сна, отряхнул пижаму с равнодушием робота и безмятежно растворился в темноте угла, не обронив ни слова. Я проводил его взглядом и тоже поднялся, чувствуя, как хрустят колени. Косплеер остановился в паре шагов от меня и откинул капюшон.

Всегда было интересно, почему кошек и змей мы любим, хотя исторически они — главные охотники на наших предков-приматов. Возможно, выживали те, кто быстрее всех находил паттерны пятнистой шкуры или чешуи в высокой траве и не отрывал от них взгляда. Современный мозг, лишённый реальной угрозы, интерпретирует эту фиксацию внимания как любование.

Но почему мы так истово боимся тех, кто лишь слегка непохож на нас? Что порождает глубинный ужас перед почти-человеком? Какой эволюционный опыт выковал этот защитный механизм? Кто-то в нашей истории пытался притворяться нами, чтобы подобраться ближе с нехорошим умыслом? Меня всегда интересовал этот вопрос. К своему глубочайшему сожалению, сейчас я получил ответ.

Передо мной стоял не человек. Мой мозг, эта древняя биологическая реликвия, отполированная миллионами поколений выживших параноиков, взвыл сиреной, отказываясь признать в существе напротив собрата. Не было у нас общих предков. Не выползали мы из одного океана. Не росли мы под одним солнцем. Передо мной стоял чужак, пытающийся казаться своим во всей ужасающей мощи эффекта зловещей долины.

Лицо было слишком симметричным, в природе такой идеальной геометрии не водится. Слабые (почти жидкие) волосы светлого оттенка серьёзно зализаны назад. Кожа — слишком гладкая, лишённая памяти о подростковых прыщах, ветрянке или порезах при бритье. Движения — текучие, как у морского хищника в плотной воде, без тех микроподергиваний и коррекций, что выдают вечную борьбу с гравитацией и усталостью мышц. Розовые складки в уголках глаз (уж не знаю, как они называются, простите) слишком большие. Ему, видимо, никто не сообщил, что мы избавились от третьего века миллионы лет назад.

— Не спросите меня, кто мы и что происходит? — поинтересовалось нечто, наряженное в человека. Голос звучал так, словно его синтезировали из записей лучших ораторов Земли, тщательно вырезав все вздохи, паузы-заикания, а заодно и живые интонации.

— А зачем? — я отряхнул пепел с рукава, пряча дрожь в пальцах. — Ты... ничего, что на «ты»? Ты ведь всё равно не скажешь правду, верно? На твоём месте я бы точно не говорил. Устроил это представление, поставил физику на паузу... Значит, тебе что-то от меня нужно. Так зачем лишать себя колоссального преимущества в перепаде знаний?

Есть у меня такая дурная привычка: перебрасывать ресурсы фильтра между мыслями и речью на другие задачи, особенно в критических ситуациях. Вот и сейчас я направил всё на когнитивное усиление, пожертвовав вежливостью.

Он фыркнул почти по-человечески. Затем поднял руки, и его пальцы начали перебирать невидимые струны пространства. Теперь мне ясно, что он работал в своём интерфейсе. Реальность вокруг нас потухла, словно кто-то плавно выкрутил диммер. Через мгновение мы оказались в тонущей в себе темноте, где существовали только простые стол и два стула. Наши тела и мебель были видимыми, как будто испускали слабый свет. Минимализм уровня «бюджет Вселенной исчерпан».

Я сел, не дожидаясь приглашения. Ощущение шершавого дерева под пальцами было пугающе реальным. Отлично, собеседование так собеседование.

— Итак, — сказал я, разглядывая свои ладони. — Я умер, и это какая-то предсмертная химера? Бред угасающего сознания?

— Это скучный взгляд на мир, — ответил он, садясь напротив. — Нет, мироустройство гораздо сложнее и парадоксальнее его проекции в ваших черепных сосудах. Если когда-нибудь встретите химеру из Ноктаэра, вы сразу зафиксируете разницу. Поверьте, дисфункция нейронов не бывает настолько структурированной.

— Всегда казалось странным это жёсткое разграничение иллюзии и реальности, — согласился я. — Иллюзии тоже часть реальности.

— Ваша матрица проявленности очень интересная, — продолжил он, совершенно не пытаясь занять тело какими-то движениями (будь он человеком, я бы решил, что передо мной психопат). — Вы систематически нарушаете законы стохастики. Ваши показатели целостности организма вступают в прямой конфликт с коэффициентом безрассудства. Любой алгоритм спрогнозировал бы прекращение вашей жизнедеятельности ещё десять циклов назад, но вы функционируете (сам удивляюсь). Вы — аномалия. Это ценный ресурс для Трансендаля.

— Я просто... — попытался сказать я.

— Да, да. «Везучий идиот». Именно так ваш Интеллект это маркирует, мы знаем.

— Так ты... тестировал меня? — спросил я, наконец, заставив себя встретиться взглядом с его слишком влажными глазами и подавив волну тошнотворного ужаса. — На что-то конкретное?

— Не на что-то конкретное. Ситуации были вопросами, а выборы вашего взаимодействия — ответами. Как объект решает задачи? Применяет грубую Силу? Манипулирует через Харизму? Демонстрирует Ловкость? Анализирует Восприятием? Задействует когнитивные цепи Интеллекта? Или полагается на статистическую погрешность — Удачу? Успех или неудача при этом учитывается как менее приоритетная информация. Вдобавок, мы измерили вашу проактивность. Она превышает стандартную норму популяции на тридцать два процента.

— Какой интересный набор слов, чтобы назвать меня психом, — пробормотал я.

— Границы между героизмом и психопатией в вашей культуре весьма условны.

— И каков вердикт?

— Вердикт прост: допуск. Мы предлагаем вам интеграцию в Трансендаль. Место, где ваши особенности обретут применение в возможностях. Функционирование. Путешествие. Служба. Развитие. Что угодно.

— А если я откажусь? — спросил я, хотя уже видел ответ перед собой так же ясно, как огненные лица. — Вернусь домой, поем и лягу спать под одеялко?

Он даже не улыбнулся. Безупречное равнодушие.

— Если вы отклоните оферту, мы уберём палец с кнопки «темпоральной стагнации», и вы вернётесь в экзотермическую среду, под падающую структуру. У вас будет примерно ноль целых три десятых секунды, чтобы осознать свою ошибку. Вы ведь никогда не слышали о нас прежде? Ваш Интеллект должен подсказать вам, почему.

Он и подсказал. Аргумент был убийственным. В прямом смысле.

— Так те люди... Твои сообщники? — Я решил, что самое время для уточняющих вопросов.

— Кошачья особь была аутентичной, она и привлекла моё внимание к вам (ну спасибо, котик, просто царская благодарность, до земли кланяюсь и век не забуду). Детская особь — биосинтетический муляж, у вас таких пока нет. Можете называть их синтетами или гомункулами. Только опросники работают на нас. Один — ваш родной деэмон, второй — человек, но из иного сектора. Остальное — простая коррекция вероятностей.

Это объясняло, почему мой мозговой детектор чужаков не сработал на них... Да ни черта это не объясняло! Скорее наоборот — анти-объясняло.

— Трансендаль. Что это?

— Вы сами отметили наше информационное превосходство. Мы рады, что вы столь понятливы и не станете настаивать. Часть вашей функции — разобраться, что такое Трансендаль.

Так себе из меня переговорщик: слишком глуп, чтобы не умничать.

— Но мне-то хоть что-то надо знать. Правила, условия, ограничения...

— Уверяю вас, что вам предоставят честные условия для их познания. Равно как и честные шансы на выживание.

Время в моём разуме словно замедлилось. Ну, ещё сильнее замедлилось. В настоящей реальности оно, наверное, вообще пошло с отрицательной скоростью.

Выбор между жизнью в неизвестности и гарантированной смертью в огне. Я подумал о родителях. Старики расстроятся, конечно. Но о них позаботятся сёстры — этот порядок был давно устоявшимся. Я всегда был в семье отрезанным ломтем, меня так и отпускали в самые опасные точки мира с тихим вздохом и привычным страхом. Есть ещё Джиа... Отношения на расстоянии — это как костёр без дров: греет только память о тепле. Мы оба это понимали. Теперь расстояние станет ещё больше. А сам я? Кем я был здесь? «Не все, кто блуждают, потеряны», — всплыла в памяти цитата. Как раз про меня. Может, я просто искал начало новой дороги. Вот, похоже, и нашёл.

Я также вспомнил, как пахнет горелая плоть.

— Согласен, — сказал я и протянул ему руку для рукопожатия. Да, признаю, сглупил.

Вместо этой земной традиции его слишком длинный указательный палец легонечко коснулся моего лба, точно между бровей. Ударило так, словно в черепной сосуд вогнали иглу раскалённого света. Разряд тока прошил тело насквозь, выжигая старые настройки. Особенно сильно отдалось в глазных нервах и кончиках пальцев. Мир взорвался белым шумом невыносимой боли.

Когда я с трудом вернулся в своё тело, за спиной чужака появилась дверь, сотканная из ослепительного, безжалостного света.

— Добро пожаловать в Трансендаль. Переход позади меня финализирует контракт.

Я встал. Тело налилось вибрирующей лёгкостью, словно гравитация дала мне скидку. Я направился к проходу, но у самого порога задержался. Одна мысль не давала покоя.

Почему он выбрал такую одежду? Чужак ведь не мог быть настолько глупым, чтобы считать этот нелепый косплей адекватной маскировкой. Значит... высокомерие? Ему настолько плевать на то, как он выглядит в глазах местной фауны?

Я оглянулся. Чужак сидел ко мне спиной, но, почувствовав мой взгляд, повернул голову. Не тело. Только голову. Она повернулась на сто восемьдесят градусов, как у совы, отслеживающей движение мыши, с циничным игнорированием человеческих пределов позвонков. И даже мерзкого хруста не было. Он уставился на меня своим безупречно-симметричным лицом и впервые улыбнулся. Улыбка была неправдоподобно широкой. Гораздо шире, чем позволяет человеческая челюсть. Таким ртом только поглощать. Что-либо. Большими объёмами.

— Удачной эволюции, Алекс, — сказал чужак.

Возможно, такая улыбка и такое напутствие были попыткой поддержать меня. Да, конечно. Что-то я невероятно полон оптимизма для своего положения.

Я шагнул в ослепительныйсвет, покидая... всё. В новое приключение следует отправляться налегке.