Глава 31

В один прекрасный день, когда ветер гонял коричневые листья так шумно, что я отовсюду слышал их шелест, открылась дверь, и вошла моя девочка. Я не сразу подбежал к ней, потому что не был уверен, — шла она, как-то странно запинаясь, прихрамывая, а мешковатое пальто у нее на плечах скрывало хрупкую худобу. Но шумный ветер дыхнул ее ароматом прямо мне в нос, и я стремглав бросился к Сиджей через весь коридор. Я вел себя осторожно и не стал прыгать, боясь ее опрокинуть, а только вилял от радости хвостом, и когда она нагнулась, чтобы меня погладить, я закрыл от удовольствия глаза.

— Привет, Тоби, скучал по мне?

К ней подошла Фрэн, и они обнялись. Потом Сиджей положила какие-то вещи на стол в одной из комнат, и с этого дня в нашей жизни все поменялось. Теперь Сиджей уходила вечером и не возвращалась до самого утра, вместо того чтобы уходить утром и не возвращаться до самого вечера. Она ни разу не взяла меня с собой в комнату с кушеткой, но я чуял, что она до сих пор туда регулярно наведывается.

Сиджей ходила по зданию, навещала людей в комнатах, разговаривала с ними, иногда обнимала. Я везде ходил за ней по пятам, а ночью, когда она уходила, всегда находился кто-то, кому я был нужен, и я приходил полежать с ними, и члены их семьи иногда меня обнимали.

Когда люди разговаривали с Сиджей, они либо лежали в кровати, либо стояли рядом с ней, и обычно после тихого разговора я чувствовал, как их боль немного затихает. Порой кто-то из членов семьи обнимал меня, и я работал — позволял им держать меня в объятиях так сильно и так долго, сколько им нужно.

— Хороший пес, — говорила Сиджей. — Хороший пес.

Часто Фрэн или Пэтси были в комнате вместе с Сиджей, и они говорили мне то же самое: «Тоби, ты хороший пес».

Мне нравилось быть хорошим псом.

Сиджей тоже было больно — я чувствовал это, я видел, как боль замедляет все ее движения. Когда она обнимала меня, ей становилось легче.

Одна семья была очень расстроена из-за женщины, которая лежала в кровати и сильно страдала, у ее дыхания был сильный металлический запах. К ней постоянно приходил мужчина ее возраста и трое детей такого же возраста, как была Сиджей, когда я был Молли. Один из детей поднял меня и посадил в кровать женщины. Я лег смирно.

— Дон, — обратилась Сиджей к старшей из детей, девочке, чьи светлые волосы пахли цветочным мылом, а руки благоухали яблоками. — Не хочешь ли выпить со мной чашечку кофе?

Я почувствовал, как по телу Дон прошла вспышка тревоги. Она посмотрела на свою мать, которая спала и даже не ощущала моего присутствия рядом с ней, а потом перевела взгляд на отца, который кивнул: «Иди, дорогая».

Я ощутил что-то наподобие чувства вины внутри Дон, когда она неохотно отходила от постели матери. Что бы там ни было, я решил, что нужен Сиджей и Дон больше, чем женщине в кровати. Двигаясь как можно осторожнее, я спустился на пол и тихо побрел по коридору за моей девочкой.

— Хочешь что-нибудь перекусить? Может, банан? — спросила Сиджей.

— Спасибо, — ответила Дон. Вскоре я услышал, как они начали что-то жевать, и почуял яркий сладкий запах, который добавился к запаху яблок. Я лежал у их ног под столом.

— Тяжело быть старшей. Ты — пример для своих сестер, это видно, — сказала Сиджей.

— Да.

— Хочешь поговорить об этом?

— Не особо.

— Как твой папа себя чувствует?

— Он... Не знаю. Он постоянно повторяет, что мы должны бороться. Но мама...

— Она перестала бороться, — тихо сказала Сиджей спустя мгновение.

— Да.

— Наверное, очень тяжело.

— Ага.

Они еще немного посидели вместе.

— Чем ты «заедаешь» свой стресс? — спросила Сиджей.

— Арахисовым маслом, — ответила Дон с ироничным смешком. — И еще, знаете, лазаньей, которую нужно просто подогреть.

— Да, еда помогает справиться со стрессом, — ответила Сиджей.

Дон сидела молча.

— А потом, когда ты съедаешь очень много? — тихо спросила Сиджей.

Вспышка тревоги снова пронзила Дон.

— Вы о чем?

— Когда я училась в старших классах, у меня было то же самое. Я всегда «заедала» свою боль, — сказала Сиджей. — Но с каждым кусочком я ненавидела себя все больше и больше, потому что я и так считала себя толстой и знала, что, съев все это, снова набираю вес. Я практически чувствовала, как растет мой зад. Тогда я избавлялась от всего, что съела.

Когда заговорила Дон, я чувствовал, что ее голос дрожал от сильного сердцебиения.

— Как?

— Ты знаешь как, — ответила Сиджей.

Дон сделала резкий вдох.

— У меня на глазах постоянно были такие же малюсенькие гематомки, как у тебя, — продолжила Сиджей. — Иногда и щеки опухали, как у тебя.

— Мне надо идти.

— Посиди со мной еще немножко, пожалуйста, — попросила Сиджей.

Ноги Дон заерзали. Я чувствовал, что ей страшно.

— Знаешь, у меня не настоящие зубы, — продолжала Сиджей. — Все свои я потеряла еще в молодости, от повышенной кислотности. У людей моего возраста часто вставные зубы, но у меня они еще с колледжа.

— Вы расскажете моему папе? — спросила Дон.

— А твоя мама знает?

— Она... Думаю, знает, но она никогда ничего не говорила. А теперь...

— Понимаю. Дон, есть одна программа...

— Нет! — резко ответила Дон и отодвинулась от стола.

— Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, как ужасно держать это в себе, как ты ненавидишь себя.

— Я хочу вернуться к матери.

Они обе встали. Я тоже поднялся, беспокойно зевнув.

— Дон, я на твоей стороне, — стала успокаивать ее Сиджей. — В ближайшие дни, недели, в любое время, когда ты почувствуешь этот порыв, эту неконтролируемую потребность, я хочу, чтобы ты мне позвонила. Хорошо?

— Вы обещаете, что не расскажете папе?

— Дорогая, только если я буду уверена, что больше ты не причинишь себе вреда.

— Тогда вы не на моей стороне, — выпалила Дон, развернулась и пошла прочь так быстро, что моей девочке никак за ней было не угнаться. Она печально вздохнула, и я подтолкнул ее мордой.

— Тоби, ты хороший пес, — сказала она, хотя ее мысли были далеко.

Я лежал рядом с матерью Дон, когда она умерла, и вся семья была очень опечалена. В комнате были Фрэн и Пэтси, а Сиджей не было. Часто, даже если Сиджей находилась в здании, я все равно был рядом с Фрэн и Пэтси, потому что им я был нужен больше.

Шли годы, у меня была хорошая жизнь. Собачьей двери здесь не было, но всякий раз, когда я подходил к двери, она распахивалась передо мной, и запахи с улицы говорили мне, когда собирался пойти дождь, когда снег, когда наступало лето, а когда осень. Приходил поиграть Чосер, но когда он понял, что у Эдди можно получить угощение, он стал проводить в кухне почти столько же времени, сколько со мной, играя во дворе.

Иногда Сиджей не было неделю, а иногда и две, но она всегда возвращалась. Однажды за обедом, вскоре после одного из ее долгих отсутствий, я почувствовал у нее легкий страх, когда она начала разговаривать с Фрэн, и я насторожился.

— Скоро у нас будет новый пациент. Может быть, даже в этот понедельник, — сказала Сиджей.

— Да? — удивилась Фрэн.

— Я, этот пациент — я.

— Что?

— Фрэн, в моем теле столько проблем, что доктора не знают, за что хвататься. И, по правде говоря, я от этого устала. Я устала от боли, бессонницы и тошноты. Я устала принимать по сорок таблеток в день. Когда Глория умерла, я поняла, что у меня не осталось других обязательств. Больше я никому ничего не должна.

— Сиджей...

— Фрэн, я пришла к решению очень давно. Тебе не удастся меня отговорить. Я уже объявила об этом на семейном сборе и со всеми попрощалась. Мои дела в порядке. — Сиджей улыбнулась. — И я навсегда останусь моложе Глории. Пусть побесится.

— Я думаю, нам надо это обсудить.

— Я говорила со своим терапевтом. Поверь мне, последние полтора года мы с ним практически больше ни о чем другом и не говорили.

— Все же я думаю...

— Я знаю, о чем ты думаешь. Ты не права. Это не самоубийство, это принятие. Всего лишь вопрос времени, когда что-нибудь еще внутри меня выйдет из строя. Мне страшно — вдруг после следующего инсульта я стану слабоумной? Видев Глорию, я даже думать не хочу, что с моим мозгом такое может случиться. А так я возьму под контроль, что, где и когда произойдет.

— С чего ты взяла, что у тебя будет еще один инсульт?

— Фрэн, я перестала делать гемодиализ.

— О боже.

— Нет, ты даже не представляешь, свобода! Мне больше не нужно туда возвращаться. У меня были плохие времена и хорошие, но в целом я прожила славную жизнь и не жалею о своем решении. Пожалуйста, попытайся меня понять. Я чувствую, будто я искусственно продляю себе существование, и раньше это было нужно — я смогла помочь многим людям. Однако прогноз таков, что все может кончиться плохо. И я не хочу провести остаток своих дней как овощ.

Страха в Сиджей больше не было. Я ткнулся ей в руку, и она нежно меня погладила.

Через несколько дней Сиджей переехала в здание жить. Я сразу понял, что она сильно больна, сильнее, чем когда-либо раньше. Я запрыгнул к ней на кровать и остался там с ней, то подбираясь наверх, к ее голове, то лежал, свернувшись в ногах.

— Тоби, ты хороший пес, — говорила она слабеющим голосом. — Ты не просто терапигль, ты собака-ангел, как Макс, как Молли.

Я вилял хвостом, чувствуя нежность, с которой Сиджей произносила эти имена. Моя девочка знала, кто я, знала, что я всегда был с ней рядом, заботился о ней и защищал от опасностей.

Много людей приходило навестить Сиджей, и она всегда была рада их видеть. Некоторых из них я знал, например Грейси, которая была маленькой девочкой, когда я был Максом; теперь она стала взрослой женщиной, и у нее были свои дети. Сиджей смеялась и целовала детей, и боль ее уходила. Я узнал еще одну женщину, с которой мы познакомились не так давно. Дон, девочка, чьи руки пахли яблоками, села рядом с Сиджей, и они долго разговаривали.

— Меня часто спрашивают, какую специальность я хочу выбрать, а я им отвечаю, что пока моя цель — поступить на медицинский факультет. Откуда мне сейчас знать, какая область меня заинтересует? Меня еще даже не приняли.

— Ты узнаешь, — ответила Сиджей. — Обязательно узнаешь.

— Сиджей, вы всегда в меня верили. Вы спасли мне жизнь.

— Нет, ты сама спасла свою жизнь.

Сиджей слабо кашлянула, я запрыгнул к ней и лег рядом. Ее рука опустилась и погладила мою спину.

— Думаю, мне пора идти, — наконец сказала Дон.

— Спасибо, что проделала такой долгий путь, чтобы навестить меня.

Они обнялись, и я почувствовал поток любви от них обеих.

— Счастливого пути, — сказала Сиджей. — И помни, ты можешь звонить мне в любое время.

Дон кивнула головой, вытирая глаза, улыбнулась и помахала рукой, выходя из комнаты, а я свернулся калачиком, прижавшись к моей девочке, чувствуя, как она погрузилась в глубокий сон.

Однажды после обеда Сиджей кормила меня кусочками бутерброда с ветчиной и сыром, который Эдди принес ей, а потом вдруг остановилась и взглянула на меня.

— Тоби, — сказала она, — послушай меня. Я знаю, что ты сильно ко мне привязался, но скоро я тебя покину. Я могла бы остаться, однако я уже получила от жизни все хорошее и устала от всего плохого, что сейчас в ней происходит. Я хочу быть со своим мужем. Сожалею я лишь о том, что оставляю своих друзей, и ты — один из них, Тоби. Но я знаю, что тебя любят и о тебе заботятся, а для собаки быть любимым и иметь дело жизни — самое главное. Ты очень сильно напоминаешь мне Молли, ее доброту, и Макса, его уверенность в себе. Передай, пожалуйста, моим собакам-ангелам, что скоро я приду к ним. И, пожалуйста, побудь со мной в мои последние минуты. Я не хочу, чтобы мне было страшно, а если ты будешь рядом, я буду смелой. Тоби, ты мой друг навсегда.

Когда моя девочка притянула меня к себе, я почувствовал сильную любовь между нами.

Сиджей ушла ясным прохладным весенним днем. С ней сидела Фрэн, моя голова лежала у нее на груди, а ее рука слабо поглаживала мою спину.

Когда ее рука перестала двигаться, я посмотрел на Фрэн, которая подвинулась на стуле и взяла ее безжизненную руку в свою. Моя девочка потихоньку отпускала жизнь, а потом, сделав последний вздох, ушла навсегда.

— Тоби, ты хороший пес, — сказала мне Фрэн. Она обняла меня, и ее слезы закапали на мою шерсть.

Я думал о малышке Клэрити, которая упала с пристани на Ферме. Как она смотрела на меня, когда Глория вытащила ее из воды. «Маыш», сказала она. Я вспоминал, как они с Трентом приехали за мной во двор, чтобы забрать к себе домой. Я вспоминал, как она обнимала и целовала меня, и как прижимала меня к груди, чтобы согреть, когда я был Максом.

Теперь я должен жить без ее объятий.

Моя Сиджей. Она научила меня, что на самом деле хорошо любить еще кого-то, кроме моего мальчика Итана, помогла мне понять, что я любил многих людей и что любить людей было моим наивысшим предназначением.

После смерти Сиджей я служил людям еще долгие годы, но не прошло ни одного дня, чтобы я не вспоминал о ней. Я вспоминал малышку Клэрити, которая проскользнула в стойло к коню, вспоминал Сиджей, как мы с ней жили в машине возле океана, а потом как жили у Трента, когда я был Максом.

Однажды я заплакал от резкой боли, которую я почувствовал, делая свои дела, а Пэтси и Фрэн и Эдди отвезли меня к Ветеринару, и я знал, почему в этот раз они все вместе поехали кататься со мной на машине. В то время я был уже практически слепым, но все еще чуял запах корицы и Чосера, когда Пэтси взяла меня на руки и, тяжело дыша, положила на прохладный стол. Сильные руки Эдди с запахом курицы успокаивали меня, и они все еще шептали мне в ухо, когда после быстрого укола я почувствовал моментальное облегчение.

— Мы любим тебя, — говорили они.

На этот раз, когда волны нахлынули, они не были темными, они искрились и отливали свечением, которое танцевало в миллионах пузырьков. Я поднял голову и поплыл наверх к этому блеску, вырвался на поверхность воды и направился к восхитительным лучам восходящего солнца. Отблески золотого света играли на нежных волнах, и внезапно мое зрение прояснилось, будто я снова стал щенком. Мой нос почуял букет удивительных ароматов, и мое сердце екнуло, когда я понял, чьи они.

— Молли! — прокричал кто-то.

Я завертел по сторонам головой и увидел тех, чьи запахи только что почуял. Все, кого я когда-то любил в своих жизнях, стояли там, у кромки воды, улыбаясь и хлопая в ладоши. Я увидел Итана, и Ханну, и Трента, и Сиджей, а с ними были Энди, и Майя, и Джейкоб, и все-все.

— Бейли! — позвал меня Итан, махая рукой.

Я был Тоби и Малышом, и Молли, и Максом, и Бейли, и Элли. Я был хорошим псом и заслужил награду. Теперь я буду вместе с людьми, которых люблю.

Я развернулся и, поскуливая от радости, поплыл к золотым берегам.