Глава 30

Я стремглав пробежал по коридору и практически сбил Фрэн с ног, влетая в комнату. Глория сидела на кровати в окружении сильного запаха духов, но я не обратил на нее внимания, а сосредоточился на женщине рядом с ней. Моя Сиджей!

Я окончательно нарушил регламент, забыв про самообладание и спокойствие, которого я обычно придерживался, заходя к людям в комнаты, и прыгнул на мою девочку, встав на нее лапами.

— Ничего себе! — удивилась она.

Я всхлипывал, мой опущенный хвост стучал по полу, а сам я кружился и подпрыгивал. Она протянула руки и обняла мою морду ладонями, я закрыл глаза и застонал от удовольствия, наслаждаясь ее прикосновением. Наконец-то Сиджей пришла за мной!

— Тоби! Угомонись! — сказала Фрэн.

— Все в порядке. — Сиджей опустилась на колени, и ее суставы громко хрустнули. — Какой хороший песик.

Теперь волосы моей девочки были короткими и не окружали меня шатром, как раньше. Она пахла сладостями и Глорией. Я почувствовал, что она хрупкая и слабая, ее руки немного дрожали, когда она прикасалась ко мне. Значит, я должен сдерживать свои чувства, хотя это практически невозможно. Мне хотелось лаять и бегать по комнате, опрокидывая все на своем пути.

— Тоби — наш пес-терапевт, — объяснила Фрэн. — Он живет здесь и успокаивает наших пациентов — они очень его любят.

— Это точно не про Глорию, — сказала Сиджей и рассмеялась. — Тоби, ты терапигль!

Я завилял хвостом. Ее голос слегка дрожал и звучал немного напряженно, но я все равно обожал его.

— Клэрити украла мои деньги, — заявила Глория. — Я хочу домой. Позвоните Джеффри.

Сиджей вздохнула, продолжая гладить меня по голове. Глория, насколько я понял, как всегда, была несчастна. А еще она стала очень старой, это я понял по ее запаху. В последнее время я постоянно был рядом со старыми людьми.

Вошла Пэтси, распространяя аромат корицы, и привела с собой Чосера.

— Доброе утро, Глория, как вы себя чувствуете? — спросила Пэтси.

— Ничего, — сказала Глория. — Ничего.

Пэтси осталась с Глорией, а Сиджей с Фрэн прошли в комнатку с маленьким столиком.

— Тоби, ты тоже с нами? — рассмеялась Фрэн, когда я вылетел в дверь до того, как она успела закрыться.

— Такой хороший пес, — сказала Сиджей, и я завилял хвостом.

— Вы ему понравились.

Сиджей села в кресло, и я уловил при этом резкую вспышку боли. Обеспокоенный, я прижал голову к ее коленям. Ее рука опустилась и стала рассеянно гладить меня, я ощущал легкую дрожь в ее пальцах. Я закрыл глаза. Я так сильно скучал по ней, а теперь, когда она была здесь, у меня возникло чувство, что мы никогда с ней не расставались.

— У Глории бывают и хорошие дни, и плохие. Сегодня хороший. Большую часть времени у нее совершенно замутненный рассудок, — сказала Сиджей.

— Болезнь Альцгеймера безжалостна, ее развитие совершенно непредсказуемо, — ответила Фрэн.

— Этот пунктик насчет денег сводит меня с ума. Она всем рассказывает, что я украла ее состояние и ее дом. А правда в том, что последние пятнадцать лет я ее содержу, и, конечно же, все, что я высылаю, ей мало.

— По опыту знаю, что в таких ситуациях всех проблем не решить.

— Понимаю. И должна бы лучше с ними справляться. Я же психолог.

— Хотите обсудить, как это влияет на ваши взаимоотношения с матерью?

Сиджей сделала глубокий вдох.

— Думаю, да. Я осознала это, когда училась в магистратуре: Глория — нарцисс, она не задумывается о своем поведении и даже не предполагает, что могла совершить нечто такое, за что нужно попросить прощения. Так что проблемы с ней никогда не разрешатся; даже когда она была полностью здорова, на это не было ни единого шанса. У многих детей, с которыми я работаю, нарциссические травмы, и опыт жизни с таким родителем очень помог мне в работе.

— Вы работаете со старшеклассниками?

— Иногда. Моя специальность — расстройство пищевого поведения, чем страдают практически все девочки-подростки. Но сейчас я практикую на полставки.

Тут я обнаружил, что под одним из шкафчиков Фрэн лежит мячик. Я подошел к нему и засунул под шкафчик нос, с шумом втягивая воздух. От мячика пахло Чосером. Интересно, что он делал здесь с мячиком?

— Я знаю, что уже более двадцати двух лет вы делаете гемодиализ. Надеюсь, вы не возражаете, что я спрашиваю, но мне кажется, что вы хороший кандидат на трансплантацию. Вы когда-нибудь рассматривали такую возможность?

— Я могу ответить, — сказала Сиджей, — хотя не уверена, что эти вопросы имеют отношение к Глории.

Я пытался достать мячик лапами, и мне удалось дотронуться до него, но он упорно не сдвигался с места.

— В хосписе мы заботимся не только о пациенте, но и обо всей его семье. Чем лучше мы вас узнаем, тем легче нам будет удовлетворить ваши потребности, — объяснила Фрэн.

— Хорошо, конечно. Вообще-то я жила с трансплантатом — двадцать два года это всего, с учетом перерыва. Я получила кадаверную почку, когда мне было тридцать. И она прослужила мне более двух десятков лет. А потом перестала справляться. Эту патологию называют хроническим отторжением. Я возобновила гемодиализ семнадцать лет тому назад.

— А почему вы не сделали еще одну трансплантацию?

Сиджей вздохнула.

— Органов очень мало. И я не могла забрать себе еще одну почку, когда в очереди столько людей, которые заслуживают этого гораздо больше.

— Которые заслуживают этого гораздо больше, чем вы?

— Я уничтожила свои почки попыткой самоубийства, когда мне было двадцать пять. А ведь некоторые дети рождаются с пороками, их вины в этом нет. Одну почку я уже получила и не собиралась использовать вторую.

— Понятно.

Сиджей рассмеялась.

— Ваш тон воскресил в моей памяти пятьдесят часов психоанализа. Поверьте мне, я все продумала.

Я навалился на ногу Сиджей, надеясь, что она поможет мне достать мячик.

— Тогда спасибо, что согласилась обсудить, — сказала Фрэн. — Это полезная информация.

— Наверное, моя мать уже и вам рассказала... она всегда с восторгом рассказывает, что я выпила антифриз. Три года она провела в доме престарелых и убедила там всех, что я дьявольское отродье.

Я зевнул от беспокойства. Неужели мячик нужен только мне?

— Что случилось? Почему вы замолчали? — спросила Фрэн чуть погодя.

— Просто подумала, что, может, вам она и не расскажет. Она становится все более и более безразличной и практически перестала есть. Думаю, какая-то часть меня не может свыкнуться с идеей, что это действительно конец.

— Тяжело, — кивнула Фрэн, — терять кого-то, кто играл важную роль в твоей жизни.

— Я не предполагала, что действительно так тяжело, — тихо сказала Сиджей.

— Вы теряли кого-то из близких раньше?

— О да.

Я сел и стал наблюдать за моей девочкой, совершенно забыв про мячик. Она достала кусочек мягкой бумаги и приложила к глазам.

— Мой муж, Трент, умер прошлой осенью.

Воцарилась тишина. Моя девочка опустила руку, и я стал ее лизать.

— Так я познакомилась с хосписом. Трент ушел спокойно, окруженный людьми, которые его любили.

Наступила еще одна долгая печальная пауза. Мне было приятно слышать имя Трента, но его запаха на Сиджей не было. Я вспомнил тот день, когда я, будучи Максом, осознал, что запаха Рокки на Тренте больше нет. Я знал, почему исчезает запах.

Хорошо быть снова с Сиджей, но я загрустил от того, что больше не увижу Трента.

— Болезнь Глории воскресила ваши воспоминания о смерти мужа? — ласково спросила Фрэн.

— Нет. Сейчас все по-другому. Более того, я постоянно вспоминаю его. Трент был другом, к которому я всегда могла обратиться, который никогда не просил ничего для себя. Полагаю, что долгое время я моделировала свое понимание любви, исходя из взаимоотношений с матерью. И когда, наконец, мне удалось избавиться от этого понимания, Трент еще был рядом и ждал меня, и мы с ним прожили замечательную жизнь. Прошли вместе все, хотя наша жизнь была не из легких: моя трансплантация, иммунодепрессанты, диализ... Он всегда был моей каменной стеной. Я до сих пор не могу поверить, что его нет.

— Похоже, он был удивительным человеком, — сказала Фрэн. — Я бы с удовольствием с ним познакомилась.

С того дня моя девочка стала часто навещать Глорию, а я встречал ее у входа и проводил рядом весь день, пока она не уходила. Иногда Сиджей доставала из кармана угощения и давала их мне, не прося делать за это трюки.

— Ты такой хороший пес, — шептала она.

Эдди тоже говорил мне, что я хороший пес, и всегда подтверждал свои слово угощениями!

— Знаешь, собаки — это ангелы, которых Бог послал на землю помогать людям. Поэтому ты и здесь, помогаешь монашкам делать работу Бога. Так что кусочек жареного мяса — самое меньшее, что я могу тебе дать, — говорил Эдди.

Не знаю, что он говорит, но его угощения лучшие в мире!

Я понял, что точно так же, как когда-то я присматривал за малышкой Клэрити для Итана, теперь моя задача присматривать за Глорией для Сиджей. Я проводил много времени в комнате Глории, даже когда Сиджей там не было. Но я не пытался запрыгнуть на ее кровать, потому что, когда однажды я это сделал, ее глаза наполнились ужасом, и она на меня закричала.

Некоторые люди не умеют ценить присутствие собаки рядом. Мне грустно думать, что такие люди вообще есть. И Глория именно такая — наверное, поэтому она никогда не была счастливой.

Фрэн и Сиджей подружились и часто обедали вместе во дворе. Я лежал у них в ногах и следил за падающими крошками. Падающие крошки — это моя специализация.

— У меня к тебе вопрос, — сказала Сиджей Фрэн за одним из таких обедов, — только подумай, пожалуйста, перед тем как ответить.

— Вот именно так сказал мой муж, перед тем как сделать мне предложение, — ответила Фрэн, и они обе рассмеялись.

Услышав смех Сиджей, я завилял хвостом. Я видел, что внутри у нее много острой боли; об этом говорило то, как она вздрагивала и ахала, когда двигалась, или то, как она делала длинный и громкий выдох, осторожно куда-нибудь присаживаясь. Но каждый раз, когда она смеялась, казалось, что боль отступала.

— Ну, у меня немного другое предложение, — сказала Сиджей. — Я бы с удовольствием осталась работать здесь, в хосписе. Я могу быть консультантом. Я вижу, как тяжело вам с Пэтси и Моной справляться с делами, и я хочу быть волонтером. Мне не нужны деньги.

— А что будет с твоей практикой?

— Я уже давно начала постепенно закрывать ее, сейчас я только изредка даю консультации. По правде говоря, мне все труднее и труднее налаживать контакт с подростками, а может, наоборот, неприятие исходит с их стороны. Для них я столетняя старушка.

— Обычно мы не поощряем волонтерство члена семьи пациента, пока не пройдет год после его смерти.

— Я знаю, ты говорила. Поэтому и прошу тебя подумать, надеюсь, для меня можно сделать исключение. Я очень хорошо себе представляю, каково оно — лежать в постели и чувствовать себя ужасно, я это практикую три раза в неделю. И конечно, мои переживания с Глорией принесли мне глубокое понимание того, что чувствуют члены семьи.

— Как твоя мать?

— Она... Ей недолго осталось.

— Ты хорошая дочь, Сиджей.

— Да уж, учитывая обстоятельства. Не уверена, что Глория с тобой согласится. Так что ты думаешь?

— Я обязательно поговорю об этом с директором и сестрами. Решение принимать им, мы здесь простые работники.

Спустя неделю после этого разговора я сидел у ног Сиджей в комнате Глории и почувствовал, как ее дыхание становится все легче и легче. И хотя потом она делала пару глубоких вдохов, с каждым циклом ее дыхание ослабевало, и выдохи были тише и тише.

Она уходила.

Я запрыгнул за стул и посмотрел на ее лицо. Глаза Глории были закрыты, а рот приоткрыт, руки лежали на груди. Я обернулся на Сиджей, которая тоже спала. Я знал, что ей нужно проснуться, и звонко гавкнул. Звук показался очень громким в этой тихой комнате.

Моя девочка резко проснулась.

— Что случилось, Тоби? — Она встала и подошла ко мне. Я поднял нос и облизал ее пальцы.

— О, — произнесла она, а потом сжала руку Глории в своей. Я видел, как слезы катились у нее по щекам, и чувствовал ее печальную боль. Несколько минут мы стояли так, не двигаясь.

— Прощай, мама, — наконец сказала она. — Я люблю тебя.

Когда Глория сделала свой последний вздох и отошла в мир иной, Сиджей вернулась в кресло. Я прыгнул к ней на колени и свернулся, а она обняла меня и стала тихонько покачивать. Я делал для нее все, что мог, был с ней рядом, когда она горевала.

В конце того дня мы с Фрэн и Сиджей подошли к входной двери.

— Увидимся на службе, — сказала ей Фрэн, и они обнялись. — Ты уверена, что нормально доедешь домой одна?

— Я в порядке. По правде говоря, я чувствую облегчение, что все кончилось.

— Понимаю.

Сиджей склонила голову, и я завилял хвостом. Она опустилась на колени, слегка поморщившись, и подтянула меня к себе.

— Тоби, ты такой замечательный пес. Всех утешаешь, помогаешь пережить конец... Ты просто чудо, собака-ангел.

Я завилял хвостом, услышав «собака-ангел», это вроде как «хорошая собака», еще одно слово, которое означало, что я хороший и меня любят.

— Спасибо тебе большое, Тоби. Будь хорошим псом. Я люблю тебя.

Сиджей встала, улыбнулась Фрэн и вышла в ночь.

На следующий день Сиджей не вернулась, на следующий тоже. Прошло еще несколько дней, и я перестал подбегать к входным дверям, когда они со вздохом распахивались — наверное, сейчас я не нужен моей девочке.

Такие вот дела. Я бы лучше пошел за ней, где бы она ни была, но моя работа здесь, я должен заботиться и любить всех, кто живет в моем здании, и быть рядом с людьми, когда они покидают этот мир. А еще мне надо сидеть рядом с Эдди, чтобы он кормил меня курицей.

Я знал, что если понадоблюсь Сиджей, она обязательно меня найдет.

А пока мне остается лишь ждать.