Глава 28

Я подбежал к двери и стал отчаянно ее царапать. Безнадежно!.. Мои когти только высекали бороздки на древесине. Я плакал от страха, и мой голос звучал пронзительно и резко. А потом я услышал шум с другой стороны, — звук шагов. Я залаял, прижался носом к щели под дверью и почуял миссис Уоррен и мужчину по имени Гарри, которого я часто видел в коридоре с инструментами.

Дверь приоткрылась.

— Кто-нибудь дома? — громко спросил Гарри.

— Сиджей? Трент? — позвала миссис Уоррен.

Они осторожно вошли внутрь. Я направился в кухню, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что они идут за мной.

— О боже, — произнесла миссис Уоррен.

Через несколько минут пришли какие-то люди, положили Сиджей на носилки и забрали с собой. Миссис Уоррен тем временем держала меня на руках, гладила и говорила, что я хороший пес, но мое сердце бешено колотилось, и я был без ума от страха. Потом она опустила меня, а сама ушла, и Гарри тоже ушел, и я остался один.

Встревоженный, я отчаянно бегал по квартире. За окном начало темнеть, потом спустилась ночь, а Сиджей все не возвращалась. Я вспомнил, как ее щека прижалась к полу, когда она лежала в кухне, и от этого воспоминания снова заскулил.

Когда дверь наконец открылась, на пороге стоял Трент. Сиджей с ним не было.

— Макс, мне так жаль, — сказал он.

Он вывел меня на прогулку, и наконец-то я с облегчением смог поднять ногу на какой-то куст.

— Макс, мы должны поддержать Сиджей. Она не хочет проходить гемодиализ, но выбора нет. Все могло быть намного хуже.

Когда через несколько дней Сиджей вернулась домой, она была очень уставшей и сразу легла в кровать. Я с облегчением улегся рядом с ней, хотя меня волновало то, насколько печальной и обессиленной она вернулась.

Теперь мы с Сиджей каждые несколько дней ездили на машине, которая забирала нас у парадного подъезда нашего здания. Поначалу Трент ездил с нами. Мы заходили в комнату и тихо лежали, пока какие-то люди суетились над моей девочкой. Каждый раз, когда она приезжала сюда, она чувствовала себя слабой и больной, а когда поднималась с кушетки, чтобы ехать домой, то была истощенной и печальной. Но я понимал, что в этом нет вины склонившихся над ней людей, хотя они и делали больно ее руке. Я не рычал на них, как обязательно поступил бы раньше.

На следующий день после такой поездки Сиджей была бодрее и веселее.

— Говорят, что можно прождать годы, пока я получу почку, — сказала Сиджей однажды вечером. — Их очень мало.

— Ну, а я все раздумываю, что подарить тебе на день рождения, — рассмеялся Трент. — У меня как раз есть одна, твой размерчик, вот тут.

— Даже не думай! Я не возьму ни у тебя, ни у одного живого человека. Я сама привела себя в такое состояние, Трент.

— Мне нужна только одна. Вторая — запасная, я ею почти не пользуюсь.

— Смешной ты... Нет, дождусь кадаверной почки. Некоторые люди вообще по двадцать лет проводят на гемодиализе. Когда получу, тогда получу.

Той зимой Сиджей однажды вернулась домой с пластмассовым контейнером, и моему удивлению не было предела, когда открылась дверца, и оттуда выскочила Сникерс!.. Я подбежал к кошке, искренне обрадовавшись, а она выгнула спину, прижала уши и зашипела на меня. Пришлось резко остановиться. Что с ней случилось?

Целый день она обнюхивала квартиру, а я ходил за ней, пытаясь увлечь игрой «тащи игрушку». Но она не хотела иметь со мной никаких дел.

— Как поживают дети миссис Минник? — спросил Трент за ужином.

— Думаю, они чувствуют себя виноватыми. Они практически никогда ее не навещали, — сказала Сиджей.

Сникерс беззвучно запрыгнула на кухонную стойку и с презрением разглядывала кухню с высоты своего положения.

— Я вот думаю про Глорию... Я тоже буду себя так чувствовать? Однажды ее не станет, и я буду жалеть, что недостаточно старалась?

— Хочешь проведать ее? Пригласить ее погулять?

— Честно? Понятия не имею.

— Просто скажи мне, когда решишь.

— Трент, ты самый лучший муж на свете. Мне очень повезло.

— Это мне повезло, Сиджей. Всю свою жизнь я мечтал только об одной девушке, и теперь она моя жена.

Сиджей поднялась, я тоже вскочил на ноги, но она всего лишь запрыгнула на стул к Тренту, прижавшись лицом к его лицу.

— Ладно, а теперь держись, — сказала Сиджей, и они соскользнули со стула на пол. Какое-то время они там боролись, а я следил за Сникерс, которую, казалось, вообще ничто не трогало. Зато от моей девочки и Трента исходила любовь, большая и сильная.

Постепенно Сникерс стала более ласковой. Бывало, проходя по комнате, она без предупреждения меняла маршрут, подходила ко мне и начинала тереться головой о мою морду или лизать мои уши. Но она больше не хотела со мной бороться, как раньше. Я не мог избавиться от чувства, что время, которое она провела без собаки, было для нее нелегким.

Прохладными вечерами Сиджей и Трент сидели на балконе, обернувшись в одеяло, а холодными ночами они лежали вместе на диване. Иногда Сиджей надевала туфли с вкусным запахом, и они куда-то уходили вечером, а когда возвращались, были всегда счастливы. Впрочем, даже если бы она приходила печальной, вряд ли бы я стал что-то делать с этими туфлями.

Мы гуляли по улицам и в парке. Иногда Сиджей засыпала на одеяле в траве, а Трент ложился рядом с ней и смотрел на нее, улыбаясь.

После проведенного дня в парке я всегда чувствовал ужасный голод, и когда мы приходили домой, мои мысли были только о еде. В один прекрасный день я нетерпеливо пританцовывал вокруг Трента на кухне, ожидая, пока он приготовит мне ужин, и тут произошло небольшое изменение привычного хода вещей.

— Мое обучение затянулось. Когда я получу степень магистра, мне будет уже за тридцать. В пятнадцать я думала, что в этом возрасте уже буду старушкой. — Сиджей подняла мою миску в воздух. — Ладно, Макс. Молись.

Я напрягся. Я хотел получить свой ужин, но эта команда имела смысл только при запахе, который я иногда ощущал у дыхания Трента.

— А со мной он всегда так делает, — отметил Трент. — Макс? Молись!

Я подошел к Тренту, и, когда он наклонился, я почуял запах и подал сигнал.

— Хороший пес! — похвалил меня Трент.

Сиджей поставила мою миску на пол, и я побежал есть. Я чувствовал, что она стоит надо мной, прижав руку к губам.

— Что случилось? — спросил Трент.

— Макс никогда не молится мне. Только тебе.

— И что с того?

Я уплетал свою еду.

— Хочу попробовать кое-что, когда он закончит, — сказала Сиджей. Я был полностью сосредоточен на еде. А закончив, вылизал миску. — Хорошо, зови его.

— Макс! Ко мне! — позвал Трент. Я послушно подошел и сел. Были времена, когда он подзывал меня и каждый раз давал угощение... Увы, эти времена почему-то прошли.

— А теперь нагнись к нему, будто ставишь миску с едой на пол, — сказала Сиджей.

— Что ты делаем?

— Просто послушай меня. Пожалуйста.

Трент наклонился ко мне. Сегодня этот запах был особенно сильным.

— Молись! — скомандовала Сиджей.

Я послушно подал сигнал.

— Сиджей, что? Почему ты так смотришь?

— Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня, — ответила Сиджей.

— Ты о чем?

— Сходи к врачу.

Весь следующий год Трент был очень болен. Когда его рвало в ванной, Сиджей расстраивалась точно так же, как раньше, когда это происходило с ней, а я всегда переживал за них обоих и скулил.

С головы Трента исчезли все волосы, и я смешил его, облизывая ему череп, когда он лежал в постели. Сиджей тоже смеялась, но за ее смехом скрывалось постоянное тревожное беспокойство.

— Я не хочу, чтобы это Рождество было последним с моим мужем, — сказала она той зимой.

— И не будет, дорогая, обещаю, — ответил Трент.

Наблюдая за буйным поведением Графа рядом с Сиджей, я понял, как нужно вести себя с больным человеком, поэтому старался быть спокойным и ласковым. Раньше моей работой было защищать Сиджей и Трента от угроз, и я справлялся, а сейчас моя работа заключалась в том, чтобы защитить их от печали, и это требовало совершенно другого набора навыков.

Несколько раз в неделю мы с Сиджей ходили полежать на кушетке. Люди, которые суетились вокруг моей девочки, меня знали и любили, и гладили, и говорили, что я хороший пес. Они ко мне так относились, потому что я тихо лежал, а не скакал по комнате. Теперь каждый раз, когда мы выходили из заведения с кушеткой, мне казалось, что моя девочка уже не так больна, как в самом начале наших визитов сюда. Впрочем, я всего лишь собака и могу ошибаться.

Однажды вечером Сиджей и Трент сидели обнявшись на диване, а я зарылся в укромное местечко между ними. Сникерс наблюдала за нами немигающими глазами из другого конца комнаты. Вот интересно, о чем думают кошки, и думают ли они вообще.

— Я хочу, чтобы ты знала: у меня солидная страховка и много инвестиций. С тобой все будет в порядке, — сказал Трент.

— Мы не будем это обсуждать. Ты поправишься. Ты уже поправляешься, — ответила Сиджей. Она разозлилась.

— Просто на всякий случай.

— Неважно. Это не понадобится, — настаивала Сиджей.

Бывало, Трент не приходил домой по нескольку дней, и Сиджей в эти дни тоже отсутствовала большую часть времени, хотя она всегда возвращалась, чтобы вывести меня на прогулку и покормить, и от нее пахло Трентом, поэтому я знал, что они где-то вместе.

Однажды теплым летним днем мы вдвоем с Сиджей сидели на травке. Я уже от души набегался и теперь спокойно сидел на коленях у моей девочки. Она гладила меня по голове.

— Ты такой хороший пес, — сказала она мне. Ее пальцы чесали зудящий участок вдоль моего позвоночника, и я стонал от удовольствия. — Макс, я знаю, что ты делал. Ты ведь не читал молитву, правда? Ты пытался сказать нам про Трента, пытался сказать, что чуешь его болезнь. Мы просто сначала не поняли. Это тебя Молли научила? Макс, она говорит с тобой? Ты так об этом узнал? Она — собака-ангел, который охраняет нас? Ты тоже собака-ангел?

Мне было приятно слышать от Сиджей имя Молли. Я завилял хвостом.

— Мы вовремя пошли к врачу. Благодаря тебе им удалось остановить болезнь. Ты спас моего мужа. Я не знаю как, но если ты говоришь с Молли, передай ей от меня спасибо.

Я был сильно разочарован, когда у Трента снова выросли волосы на голове, потому что когда я лизал его череп, он всегда смеялся. Однако вещи меняются: волосы Сиджей, например, никогда не были такими длинными, как сейчас. Они опускались вокруг меня восхитительным шатром, когда она наклонялась. А когда наклонялся Трент, я уже не чуял того металлического запаха. И если он мне говорил: «Молись!» — я смотрел на него в недоумении, чувствуя себя неудачником. Чего он хочет? Еще больше меня озадачил случай, когда, услышав команду молиться, я остался сидеть и долго смотрел на него в недоумении, а они оба рассмеялись и захлопали в ладоши, назвали меня хорошим псом и дали мне угощение, хотя я не сделал ровным счетом ничего.

Предназначение собаки уж точно не в том, чтобы понимать желания людей — для собаки это невозможно.

Тем летом, когда волосы у Трента снова выросли, к нам домой пришли какие-то люди и все вынесли. Сиджей разговаривала с ними и ходила с ними по дому, поэтому я знал, что они не представляют угрозы, но все равно полаял на них для порядка. Я все еще лаял, когда Сиджей посадила меня в контейнер. Сникерс она тоже посадила в ее контейнер, — по-моему, зря.

Мы отправились в очень долгую поездку на машине, на заднем сиденье, в наших контейнерах.

Когда поездка закончилась, те же люди, которые были у нас дома, перенесли наши вещи в новый дом. Изучать незнакомые комнаты — это так весело!

Сникерс подозрительно обнюхивала все вокруг, а я сходил с ума от радости и носился по всему дому.

— Макс, теперь мы будем жить здесь, — сказал Трент. — Тебе больше не придется тесниться в квартире.

Я подбежал к нему и поставил лапы ему на ноги, а он поднял меня в воздух. Я самодовольно смотрел вниз на Сникерс, которая притворялась, что ей нет до нас дела. Трент был хорошим человеком. Он любил Сиджей и меня, а я любил его. Той ночью, когда я засыпал, прижавшись к моей девочке, а Трент лежал на другой стороне кровати, я думал о том, как сильно предан Тренту был Рокки. Обычно хорошего человека можно распознать по тому, есть ли у него собака, которая его любит.

Домой мы больше не вернулись. Мы поселились в этом маленьком доме с лестницей и, что замечательнее всего, с зеленой лужайкой во дворе. Здесь было тише и меньше съедобных запахов, зато я слышал мелодичный лай собак и чуял запахи растений и дождя.

Я был счастлив. Прошел год, потом другой. Сиджей слегка нездоровилось, но постепенно ее здоровье крепчало, и ей становилось лучше.

Мы уже долго жили в этом доме, когда одной зимой меня начали беспокоить лапы. По утрам они были жесткими и воспаленными, и я ходил медленнее. Наши прогулки на открытом воздухе стали такими же короткими, с частыми передышками, как в то время, когда Сиджей болела и толкала впереди себя стул.

Сникерс тоже стала двигаться медленнее. Мы с ней часто спали на противоположных концах дивана, просыпаясь днем, чтобы поменяться местами.

— Макс, ты в порядке? Бедная собачка. Лекарство помогает? — спрашивала меня Сиджей. Я слышал беспокойство в ее голосе, а при звуке своего имени вилял хвостом. Теперь моей задачей было находиться рядом с моей девочкой и спать, когда она ходила лежать на кушетке каждые несколько дней.

Я изо всех сил старался не показывать свою боль ни ей, ни Тренту. Я чувствовал ее острое беспокойство, когда она видела, что мои суставы горят. Это чувство очень походило на то, когда Бивис до крови разодрал мое ухо.

Я больше не носился по двору, лая от восторга. Не хватало сил. Нет, восторг я испытывал по-прежнему, но перестал его проявлять.

Иногда, когда я лежал на солнышке, Сиджей звала меня, и я поднимал голову, а лапы не хотели двигаться. Тогда Сиджей подходила и брала меня к себе на колени, а я чувствовал ее печаль и, поборов слабость, поднимал голову и лизал ее в лицо.

— Макс, у тебя сегодня хороший день? Сильно больно? — спросила она меня после особенно жуткого приступа, когда я несколько минут вообще не мог двигаться. — Боюсь, время пришло. Я с ужасом ждала этого момента... Завтра отвезу тебя к Ветеринару. Макс, ты больше не будешь страдать. Я обещаю.

Я вздохнул. Мне было хорошо, когда Сиджей держала меня. Когда ее руки меня гладили, они будто сглаживали боль. Вышел Трент, и я ощутил, как его руки тоже стали меня ласкать.

— Как он? — спросил Трент.

— Совсем плохо. Увидев его, я подумала, что он умер.

— Такой хороший мальчик, — пробормотал Трент.

— О Макс, — шепнула Сиджей. В ее голосе было столько печали.

И в этот момент знакомое чувство начало появляться внутри меня, наваливалась мягкая чернота. Что-то происходило внутри, что-то быстрое и удивительное.

Жгучая агония моих суставов начала стихать.

— Макс? — сказала Сиджей. Ее голос звучал далеко-далеко.

Я умирал.

Когда теплые волны начали окутывать меня, чтобы унести из этого мира, я успел подумать: хорошо, что у Сиджей и Трента есть Сникерс, которая будет о них заботиться.

Сникерс была хорошей кошкой.