23

Мужчина старательно вывел печатными буквами транскрипцию итальянской фразы. Медленно прочитал вслух и протянул листок Биллу.

— У меня не получится. Какой сложный язык, — покосился парень на шпаргалку.

— Все получится, — улыбнулся знакомый. — Зато представь себе. Ты, иностранец, придешь к человеку в гости и произнесешь первую фразу на его родном языке. Тебя же никто не осмелиться прогнать. Это будет неуважением. Попробуй.

— Бэл джорно, — прочел Билл.

— Мягче! Бель джорно. Мягче... Вот как будто женщину по груди гладишь! Вот так же.

— А как вы думаете, мне куда лучше поехать: сначала в Рим, а потом в Триджорию или наоборот?

— До Рима я могу тебя подвести совершенно бесплатно, а вот до Триджории тебе придется взять такси. Поэтому, думаю, с экономической точки зрения, лучше сначала в Рим. Давай дальше.

— Пос-со вэ-дэ-рэ...

— Боже! Не гневи богов! Мягче! Помни о женских сиськах!

Синьор Лучано так же, как Билл, безумно боялся летать. Об этом он поведал попутчику в тот момент, когда самолет поехал на взлетную полосу. Тонкие пальцы впились в подлокотник, он занервничал и начал что-то бормотать на смеси итальянского и немецкого. Когда самолет оторвался от земли, а уши заложило, синьор Лучано пристал к Биллу с какими-то совершенно идиотскими вопросами. В другой ситуации, Билл бы послал его к черту, но сейчас он был рад, что может хоть как-то переключиться на болтовню несносного итальянца. Потом Билл поведал о том, что у него важная миссия и попросил мужчину обучить его нескольким фразам на итальянском. Лучано с радостью согласился помочь. Спустя полчаса парень понял, что не может запомнить и половины из предложенного Лучано приветствия, но было уже поздно — мужчина категорически отказался завершать обучение и поставил себе цель добиться произношения двух простейших фраз без какого-либо акцента вообще.

Через час Билл говорил на итальянском не хуже самого Лучано. Бегло, уверенно и так же певуче — «как будто гладил женские сиськи».

Они ехали по городу в маленькой японской машинке. Настолько маленькой, что длинные ноги Билла толком не помещались на заднем сидении. Про себя он усмехался — Саки или Тоби в такую машинку не влезли бы вообще, застряли бы. Хорошо, что он никого не взял из охранников, оделся очень скромно, спрятал волосы под кепкой, на голову натянул капюшон от куртки, а высокий длинный ворот олимпийки застегнул и поднял так, что один нос остался торчать, — зато его так никто не узнает и не привяжется. Всё, нет солиста известной группы, есть Билл. Просто Билл. Простой немецкий парень, который приехал по очень важному делу. Лучано что-то очень эмоционально вещал своему сыну-водителю, который был лет на пять старше самого Билла, тот не менее эмоционально ему отвечал, и со стороны казалось, что они крепко ссорятся и вот-вот подерутся. Лишь веселые смешки разряжали обстановку.

Они долго петляли по маленьким и узеньким улочкам, рискуя сбить стоящие на обочине ряды мотоциклов, ловко лавируя между зомбиобразными туристами. И наконец-то приехали! Высадив парня на площади Венеции и объяснив, куда идти, синьор Лучано с сыном благополучно отправились по своим делам, а Билл пошел искать дом 15 по улице Сан Марчелло.

Его, действительно, словно кто-то вел. Казалось, что он бывал здесь раньше, что знает эти улицы и эти повороты. На углу продаются жареные каштаны, а чуть дальше по параллельной улице толпами бродят туристы. Вон там школа... Дети высыпали на улицу. Стоят родители...

Желтый дом.

Табличка с номером.

Он прошел в небольшой дворик и остановился у первого подъезда. Принялся изучать список жильцов. Всего две семьи... Вот! Синьор Мелатто ф. Клейст... Ох, Саки! Какой же ты молодец!

Билл сосредоточенно собрал мысли воедино. По идее они должны быть тут или за городом. Скорее всего здесь. Учебный год не закончен, и у Луизы тренировки... Ну, ни пуха... Он утопил черную кнопку звонка.

— Sì? — раздался в домофоне мужской голос.

— Bel giorno! Posso vedere Mary Susan Louise? — с улыбкой, очень доброжелательно протараторил Билл, чувствуя, что сейчас от волнения грохнется в обморок.

— Mi dispiace, ma Louise qui non abita piu.

— Эээ, — растерялся он. Забормотал по-английски, припав к предполагаемому микрофону: — Я не понимаю. Мне нужна Луиза. Я специально приехал издалека, чтобы поговорить с ней. Пожалуйста, как мне ее найти? Помогите. Это очень важно. Это вопрос жизни и смерти. Пожалуйста, мне очень надо ее найти.

Домофон отключился.

Билл смотрел на резное полотно, украшенное ручкой в виде головы льва. Чувствовал, как уходит земля из-под ног. Э, нет, так просто он не сдастся! Он найдет ее. Зря что ли он летел сюда через всю Европу! На кону судьба брата. И он не может проиграть.

Он еще раз позвонил, твердо решив настоять на аудиенции.

— Un momento, — отозвался дядька.

— Да я и два моменто могу подождать, — пробормотал Билл, когда домофон отключился. — Я даже три могу подождать. Был бы толк.

Через пару минут дверь открылась, и перед ним предстал мрачный невысокий мужчина с усталым взглядом.

— Bel giorno, рosso vedere Mary Susan Louise? — робко повторил Билл, пытаясь улыбнуться. Господи, хоть бы Лучано не научил его плохому. До него только что дошло, что мужчина мог научить его какой-нибудь сильно непристойной фразе, поэтому и синьор Мелатто фон Клейст (если, конечно, это он) так реагирует. — Простите, я не говорю по-итальянски, — на всякий случай подстраховался Билл по-английски. — Non... эээм... parlе... italiano?.. Не говорю, — добавил по-немецки, вспомнив, что Луиза сама достаточно сносно трепалась на его родном языке.

Мужчина еще больше помрачнел, кивнул и протянул сложенный пополам листок. Билл взял его, развернул. Адрес!

— Спасибо! Больше спасибо! — попятился он, почему-то раскланиваясь. — Grazie! Grande grazie!

Бегом выскочил на улицу и поднял руку, заметив желтую машину с шашечками.

Он передал таксисту адрес и откинулся назад. Опять волнуется. Что он ей сейчас скажет? Прогонит ли? Даст ли сказать? Билл будет настырным. Он будет очень настырным. Он сделает все, чтобы уговорить ее. Всё! Абсолютно всё!

— Вам нравится наш город? — неожиданно спросил водитель по-английски.

— Да, очень, — обрадовался Билл, что может немного отвлечься от своих панических мыслей.

— Вы замечали, что если слово Roma прочитать наоборот, то получится Amor? А еще его называют античный Рим — Roma attiko. Вслушайтесь! Roma-antico. Romantico. Город любви и романтики.

— Красиво, — улыбнулся он, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, а в голове суетливо бьется мыслишка — все получится, город любви и романтики, все получится. Она простит и поедет с ним. Город любви. Поедет.

Машина остановилась.

— Вам туда, — указал мужчина на ворота.

Билл расплатился и легко выпрыгнул из машины. Осмотрелся.

— Куда — туда? — ошарашено пялился он на ворота, за которыми виднелись надгробия. — Спятил он что ли?

Он внимательно прочитал записку.

Il cemeterio di Verano. Viale centrale. Linea 12. La tomba di famiglia v. Kleist.

Еще б понимать хоть что-то на итальянском...

Обратился к прохожему. По-английски не понимает, но опять указал в сторону кладбища. Билл по-немецки послал его в интимное место.

Еще одна милая синьора. И опять... Туда же...

Он стоял на площади и отказывался верить.

— Могу ли я вам помочь? — спросила молодая женщина по-английски.

— Да, — кивнул он. — Мне очень нужна помощь. Что здесь написано?

Она мельком глянула в записку:

— Кладбище Верано. Центральная аллея. Линия 12. Фамильный склеп фон Клейст.

Билл побледнел и пошатнулся.

— Вам плохо? — схватила она его за плечо.

— Вы даже не представляете, насколько...

— Вызвать скорую?

— Нет.

— Хотите, я помогу вам найти...

— Пожалуйста...

Она пошла вперед к воротам. Билл проследовал за ней. Постояла около схемы, изучая ее. Билл нервно курил, не в силах поднять глаза.

— Я узнаю у администрации. Подождите здесь, — усадила его на скамейку.

Он закурил еще одну. Все как в тумане. Такого не может быть. Ей же восемнадцати еще не исполнилось! Или только-только исполнилось... Идиотизм... Ошибка! Это какая-то ошибка...

Девушка появилась минут через десять. Билл как раз докурил третью сигарету. Поманила за собой. Он покорно поплелся следом, прикуривая четвертую...

Она уверенно прошла по широкой аллее мимо красивых статуй и каменных крестов почти до самого конца. Билл отчаянно разглядывал собственные кроссовки. Руки дрожали. Ошибка! Господи, пусть это будет ошибкой! Ну, пожалуйста, Господи, пусть это будет ошибкой! Все так хорошо складывалось... Словно вел кто-то...

Повернула налево и опять до конца.

Красивый памятник на импровизированной площади. Много фамилий. Братская могила.

Направо. Шагов сто.

— Кажется, нашла. Сейчас посмотрю, — обогнула небольшое строение с готической башенкой наверху, поросшей травой, похожей на осоку. Веерная пальма под каменным окном, в котором вырублен какой-то сюжет из Библии.

Пахнет смолой кипариса.

Птички щебечут.

Припекает.

Страшно...

— Сюда, идите сюда. Здесь закрыто, но не заперто.

Билл сделал над собой усилие и пошел на зов.

Над низкой дверью склонилось две женских фигуры. Лица скрыты капюшонами, головы низко опущены. Рядом стоят вазы с белоснежными цветами. Маленькие кустовые хризантемы. Пахнут. Тонко и горько. Над дверью каменный вазон, откуда свешивается какая-то пушистая трава с длинными, тонкими листьями. На двери католический крест и отходящие от него солнечные лучи.

Девушка с некоторым усилием толкнула дверь и та тяжело, но поддалась двумя половинками. Она осторожно вошла. Билл так тупо и стоял в метре от ступеней, прикуривая очередную сигарету...

Она зажгла свечи внутри.

Вышла на улицу, посмотрела на часы.

— Мне надо идти. Но если хотите, я могу остаться. Мне кажется, вам сейчас нельзя одному...

Билл не ответил.

Сигарета в руках дрожала.

Холодно как-то...

Страшно...

Этого не может быть... Ей же еще и восемнадцати не исполнилось... У него же все так хорошо получалось... Ему все помогали, словно вел кто-то незримый, дорогу освобождал...

Очень медленно зашел в склеп, буквально преодолевая какую-то мощную преграду.

Он увидел это сразу же: на полу в большой вазе стоят свежие белые розы, а на стене — мраморная табличка, на которой выбито золотыми буквами

Mary Susan Louise Melatto v. Kleist

1990 — 2008

Билл ошарашено смотрел на буквы. Дотронулся до них пальцем, словно не веря глазам. В груди и голове боролось несколько весьма противоречивых эмоций, начиная от обиды и заканчивая полным ступором.

— Что ж ты... — растерянно произнес, погладив камень. — Ты ж так меня подвела... Я к тебе специально приехал... Человек ради тебя на Мальдивы летал, администраторов уговаривал, связи поднимал, а ты... Как ты могла? Как ты могла так подло умереть такой молодой? Ты же меня подставила. Что я скажу Тому?..

Билл уперся лбом в табличку. Потом прижался к ней щекой и закусил губу. Хотелось кричать. Кричать так сильно, как только возможно. Но вместо этого он лишь прерывисто дышал, кусая губы. Хотелось бить кулаками по стенам, разбить здесь все. Но вместо этого он лишь сильнее вжимался в мрамор. Он настроил себя только на победу. Он последние сутки прокручивал в голове тысячу вариантов ее отказов и своих убедительных доводов. Он готов был отбить ее у парня. Он готов был ее уговаривать и брать измором до тех пор, пока она не согласится поехать с ним. Он готов был взять все грехи мира на себя, лишь бы она вернулась к Тому. Любой компромисс. Любой каприз. Любая прихоть. Лишь бы вернулась. И что теперь ему делать? Что сказать Тому? Если бы брат не знал, что он поехал за Луизой в Рим, то Билл бы молчал, не вспоминал о ней никогда и заткнул бы любого, кто произнес бы ее имя при близнеце. Но Том знал. Знал и ждал его возвращения. С Луизой. Не об этом ли он хотел поговорить? Не это ли хотел сказать? Билл вспомнил, как во время истерики в Штатах Том сказал, что у него ничего не получится, он не сможет вернуть Луизу. Билл сполз на пол и закурил от ближайшей толстой свечи. Давай вспоминать... На Мальдивах он ставит брату условие, чтобы тот избавился от девушки. И Луиза каким-то загадочным образом из его жизни исчезла, но за это Том от него отвернулся, обиделся и не общался. А потом, видимо назло, завел себе не любовницу, а любовника, и жестко пресекал все попытки Билла влезть в свою жизнь. Но как он мог отшить девушку? Он ее неделю раскручивал на секс. А она же вся из себя такая правильная была... Он ее трахнул... И бросил... Твою мать... Потом этот скандал в Европе, где ее имя не полоскал разве что ленивый. Том тоже нес какую-то муть про баб, про очень большое количество баб, которых он трахал на отдыхе. А она ж правильная... Она же из приличной семьи... И они, получается, опозорили ее. Может быть, она забеременела? И тут Том про своих баб на весь мир... Нагулянная беременность — это такой позор для семьи. Билл обхватил голову руками и уткнулся носом в колени. Они довели ее до самоубийства. Они опозорили ее и довели до самоубийства. И если Том об этом узнает, конец всему. Его бросил князь. Бросил, наверное, так же, как Том бросил Луизу. Все сходится... Бумеранг... Карма... Том гуляет с девчонкой, трахает ее и бросает. Они позорят ее на весь мир. Потом у брата появляется любовник, который трахает его и бросает. Не дай бог, чтобы откуда-нибудь выплыла информация по этому. А сон? Том ведь бежал к Луизе, которая... Он задохнулся. ...Которая превратилась в Хель. Хель звала его. Луиза... отомстит? Тома нельзя оставлять одного! Его бросил князь. Он постоянно пил в последнее время. И эти истерики. Как часто это с ним случалось? А вдруг однажды он не выдержит и вскроет себе вены?

— Я не знаю, зачем ты меня сюда привела, — тихо произнес Билл, глядя в бок, как если бы рядом с ним сидела Луиза. — Но я хочу... Я приехал, чтобы вернуть тебя, чтобы уговорить, убедить вернуться к брату. Я хотел извиниться перед тобой. И если ты хочешь забрать его у меня, то забирай и меня — это я виноват во всем. Мы близнецы. Мы не можем жить по одиночке. Я не знаю, что сказать сейчас. Мои слова ничего не значат в этом месте, ничего не вернешь, никак не исправишь. Том наказан за то, что прогнал тебя, — над ним жестоко посмеялись два гомика. Я наказан за то, что выставил ему условие — я или ты: брат больше не доверяет мне, между нами стена, которую я никак не могу сломать. Том любил тебя. Правда, любил. И то, что произошло... Прости меня. Не забирай его. Хель, пожалуйста, не забирай его. Я хотел все исправить... Я не знал, что так получится. Я был уверен, что ты простишь его, и вы будете вместе. Знаешь, еще несколько часов назад я мечтал, как мы вчетвером — я, Адель, Том и ты — поедем вместе отдыхать куда-нибудь на неделю. Я думал, как будет здорово, что в нашей квартире в Гамбурге появится девушка. Адель бы к нам приезжала... Мы бы ходили все вместе в клуб. А теперь я не знаю, что сказать брату, который ждет тебя. Если он узнает, что ты умерла, то это будет для него страшным ударом. Его предали. Он один. И твоя... Как ему сказать? У него депрессия. Он недавно чуть не умер, его еле спасли... А тут это... Почему ты не связалась с нами? Почему не нашла нас? Ты же знаешь, что мы бы помогли и решили все. Я ведь был совсем не против ваших отношений, просто обидно было, что Том всегда с тобой. Я не привык его ни с кем делить, понимаешь? Адель нас не делит. Адель — это плюсик в моей жизни. Мы с Томом не пять и пять, а десять с плюсиком. Я говорю бред, да? Но ты ведь понимаешь меня? Не забирай его, пожалуйста.

Билл еще долго сидел и бормотал какую-то несуразицу, выкуривая сигарету за сигаретой. Он рассказывал Луизе про Юри и Франко, про свои переживания, про отвернувшегося Тома, про то, как ему было плохо, про их ссоры и беды, про Берлин, который он ненавидит, про все свои мысли и надежды, которые он возлагал на эту поездку. По щекам текли слезы. Он хлюпал носом, рвано дышал и временами заикался. Он говорил с ней, как будто она сидит рядом, как будто она спрашивает, а он отвечает, как если бы он был у нее дома и просил вернуться. Говорил до тех пор, пока слезы не высохли, а на душе не стало немного легче, пока его не отпустило. Он обещал ей прийти завтра, перед отъездом, попрощаться. А еще он попросил ее беречь Тома, потому что Том — это всё, что у него есть. И он откуда-то знал, что так оно и будет. Наверное, Георг был прав: Хель — это не всегда смерть, иногда это гибель старого и рождение нового. Сейчас из склепа выходил другой Билл, новый.

Он абсолютно бесцельно шел по вечернему Риму, иногда останавливаясь, чтобы перекурить где-нибудь в укромном месте (не хотелось проблем с итальянским правосудием и штрафа в 500 евро). К концу подходила вторая пачка, во рту было противно, в голове туманно, в душе пусто. Надо снять номер в ближайшем отеле и лечь спать. Ничто так не восстанавливает мозговую деятельность, как крепкий сон. Дьявол! Дерьмо! Какое дерьмо! Что делать? Как сказать Тому? Что ему сказать? Если он вернется без Луизы, то Том будет считать его слабаком, который не может решить элементарной проблемы — уговорить девушку. Если он вернется без Луизы, то Том сам захочет поехать к ней. Поедет и всё узнает. Надо что-то сказать такого, чтобы брат за ней не поехал совершенно точно и при этом не думал, что Луиза его бросила. А именно так он все и воспримет — Биллу не удалось уговорить Луизу вернуться к Тому, стало быть он ей не нужен, не интересен, он ей неприятен, у нее кто-то есть, тот, кто лучше Тома. Как же все сложно... Как теперь выкрутиться из этой ситуации? Луиза должна жить! Черт побери! Она не имеет права умирать! Это бесчеловечно! Это отвратительно, в конце концов!

Перед сном, лежа в маленьком номере, больше похожем на кладовку в их квартире в Гамбурге, с окном, выходящим на выступ в стене в полуметре от самого окна, он пришел к выводу, что Саки мог ошибиться и найти не ту Луизу. Мало ли Луиз на свете? Может это одна из них? Да, пока он не увидит доказательств того, что это та самая Луиза, не успокоится.

За завтраком Билл придумал, как разузнать про девушку. Он отошел от шока и теперь был способен на нечто большее, чем глупые заламывания рук. Идея была простая и гениальная одновременно. Он попросит у мужчины для своего брата фотографию, скажет, что они с Луизой подружились в прошлом году в академии, встречались, потом его брат... Георг! ...потом его брат Георг уехал в Германию, и сейчас бы хотел возобновить отношения хотя бы по переписке. Билл должен был передать от него привет и пригласить ее в кафе. Он выстроил целую соболезнующую речь, потренировал перед зеркалом скорбное лицо и печальный взгляд. В целом история выглядела более чем складно. Он решил не произносить имени Тома вообще. На всякий случай. Вдруг Луиза что-то говорила про них, и синьору Мелатто фон Клейсту будет неприятно видеть его в своем доме. А ему очень надо. Очень-очень. К тому же ее фотография — это доказательство для Тома того, что он действительно был у Луизы дома.

Он вылез из такси, покурил для успокоения и подошел к уже знакомой двери с головой льва вместо ручки. Позвонил, борясь с желанием удрать.

— Мне надо с вами поговорить, — произнес спокойно на немецком. Луиза говорила, что в их семье этот язык знают. Он помнит об этом.

Домофон запищал, пропуская его внутрь.

— Синьор Мелатто фон Клейст, — сказал Билл, переступив порог. — Мне очень жаль. Я не знал. Примите мои соболезнования. Для меня самого это такой удар, что... — замолчал, потупившись.

Мужчина молча смотрел на него очень тяжелым взглядом. Билл прогибался под ним, его раздавливало, размазывало по полу. Если бы не важное дело, он бы уже позорно сбежал отсюда.

— Мой старший брат Георг дружил с вашей дочерью, — начал он врать заикающимся голосом. — Они вместе учились. Потом мы с семьей переехали в Германию... Георг просил меня зайти к Луизе, передать привет... Я... зашел... Простите... Брат очень любил ее. Любит... Могу ли я просить вас об одолжении? Могли бы вы дать мне хотя бы одну ее фотографию и какую-нибудь безделушку. Игрушку... Вещь, которая принадлежала Луизе. Это очень важно. У брата ничего не осталось на память о ней... Пожалуйста, не откажите... Это очень важно. Пожалуйста...

Хозяин вздохнул, устало потер глаза, поморщился, как будто голова болит. Билл неожиданно понял, что тот на успокоительном. Скорее всего, еще и на снотворном или каких-то транквилизаторах. Движения замедленные, реакция вялая. Он апатично махнул рукой, приглашая гостя за собой.

Они шли через большую гостиную с камином, а у Билла подкашивались ноги — со стен на него смотрели фотографии Луизы и какой-то красивой женщины, угрюмый мужчина на них везде улыбался, обнимал дочь, целовал жену. Билл остановился, глядя на счастливые лица, а внутри все взрывалось и рушилось — последняя надежда на ошибку умирала в страшных муках. Это Луиза. Та самая Мэри Сью, над которой он издевался на Мальдивах, которую любил его брат и из-за которой они так сильно поссорились. Билл еще по дороге сюда думал, что может быть та табличка на кладбище — это способ увезти девушку подальше отсюда, избавить от позора семью... Но вид мужчины говорил красноречивее всех слов...

Они поднялись на второй этаж. На стенах на лестнице висели большие картины в дорогих тяжелых оправах — лихие военные и томные дамы в старинных платьях. Родственники? Центральная картина — семья Луизы: отец в парадной форме офицера, мать в длинном вечернем платье и Луиза в джинсах на низкой талии, кедах и коротком топе. Так смешно это смотрелось. Они улыбаются...

Он толкнул дверь. Пропустил Билла вперед, сам остался на пороге.

— Это ее комната. Здесь все так, как было тогда. Я ничего не трогал. Не могу... Вы посмотрите в шкафу на верхней полке, там должна быть коробка с фотографиями. И возьмите какую-нибудь вещь, которая вам понравится. Спасибо, что помните о моей дочери. Будете уходить, дверь захлопните. Удачи. — Его глаза болезненно блестели. Он прикрыл дверь, уходя.

Билл рассеянно кивнул, проглотив ком, обвел комнату взглядом и вздрогнул: со стены на него смотрел...Том. Рисунок. Акварель. Не очень похоже, но вполне узнаваемо. Красивый. Значит, она помнила о нем, думала... Билл совсем сник. Провел рукой по аккуратно заправленной кровати — какие сны ей снились, много ли она плакала из-за них, уткнувшись носом в подушку? На навесных полках стояли цветы и сидели игрушки. Большое зеркало и крема-склянки на старинном комоде, баллончики с лаком, какие-то женские побрякушки, шкатулка. Том! Его маленький, рыжий плюшевый Том. С таким же кулончиком — половинка сердца!

— Привет, — взял он игрушку и прижал к груди. — Я пришел за тобой. Можно я возьму тебя с собой? Твой близнец Том живет у нас. Тебе ведь страшно и одиноко, да? Мне тоже. Мне тоже очень страшно. Сейчас мы возьмем пару фотографий и поедем домой. Только к твоей хозяйке заедем. Я обещал ей. Я буду заботиться о тебе, не бойся. Если бы ты знал, как мне страшно...

Билл встал на цыпочки и снял с верхней полки шкафа-купе ближайшую большую коробку из-под обуви. Фотографии. Уселся на полу рассматривать их. В основном детские. С родителями. С родственниками. С подругами. С игрушками. Путешествия. Школа. Везде улыбается. Смешные хвостики. Строгая форма... Улыбается... Билл вспомнил, что на Мальдивах она тоже много улыбалась. Вспомнил ту сцену в кафе и ее взгляд... Дьявол! Надо было еще на острове всё сказать брату, а он психовал, внимание к себе привлекал. А Луиза... Она такая... Смешная... Он отложил несколько снимков в сторону. Как же ему сейчас плохо...

Убирая всё обратно, Билл потерял равновесие и едва не свалился со стула, выронив коробку. Фотографии рассыпались по всему шкафу. Он недовольно чертыхнулся. Начал торопливо собирать их, аккуратно укладывать рядами, как было. Какой-то конверт, невесть откуда взявшийся, в стройные ряды не влезал и портил весь вид. Решил положить его сверху. Потом посмотрел и понял, что, во-первых, никакого конверта в коробке раньше не было, а, во-вторых, он не видел его содержимого, а там явно снимки. Билл понимающе улыбнулся — у девочек свои секреты? Достал фотографии и едва успел поймать падающую челюсть — Том! Том на пляже в плавках. Том обнимает Луизу в каком-то ресторанчике. Том смеется. Том грустный. Том в постели, бедра едва прикрыты простыней. Несколько совместных фотографий в бунгало. Целуются. Ласкаются. Хулиганят. Вместе плескаются в джакузи.... голые... И везде у брата такой умильный нежный взгляд. Черт, он ее действительно любил. Очень сильно любил. Билл даже по изображениям видел и чувствовал это. С Юри такого взгляда не было, это что-то другое, что угодно, но не любовь. Тогда какого черта он так убивается? Голос... Он с Юри по телефону разговаривал влюбленным голосом. Может притворялся? А ее он любил... Билл тяжело вздохнул. И зачем Саки оказался таким умным и нашел ее? Билл аккуратно спрятал находку под ремень, прикрыл футболкой и толстовкой. Взял медведя. Вроде бы ничего не забыл. Можно ехать на кладбище, а потом в аэропорт. Кажется, впервые в жизни, Билл очень хотел, чтобы с его самолетом что-нибудь случилось. Он не мог вернуться к брату с дурными новостями. Нет Билла равно нет новостей равно Луиза жива. Какое, однако, хреновое равенство. Только если Том узнает, что к Биллу нет вдобавок и Луизы...

— Что это за цветы? — показал он пальцем на ведро с цветами, похожими на розы, но более нежными и без шипов.

— Лизиантус. Их дарят молодым девушкам, чтобы подчеркнуть их юность.

Билл кивнул и шевельнул пальцами — пойдет.

— А вот это? — указал на маленькие как бы лилии терракотового цвета.

— Альстромерия. Букет из альстромерий дарят активным общительным девушкам, которые много добились в жизни или у них грандиозные планы. Вы для какой девушки букет выбираете?

— Для мертвой.

Продавщица вздрогнула и замолчала. Она была единственной в этом ряду торговок, кто говорил на понятном Биллу английском.

— И вон то тоже... — ткнул в розово-фиолетовые ирисы с желтыми крапинками. — Сделайте большой красивый букет. Самый красивый.

Водитель не стал задавать лишних вопросов, не стал развлекать его и что-то рассказывать. Он терпеливо ждал, пока хмурый молодой человек купит букет цветов, чтобы потом отвезти его на кладбище Верано, там подождать и ехать в аэропорт. Всю дорогу Билл прижимал к груди медвежонка. Взгляд в никуда. Глаза влажные, красные. Сам апатичный.

Он быстро нашел склеп. Заметил, что дверь чуть приоткрыта. Вроде бы вчера он плотно закрыл створки? Зашел во внутрь. Пахло как в настоящей христианской церкви (почему-то в католической вместо свечей теперь зажигали лампочки...). Взял ближайшую свечу и обжегся пролившимся парафином. Когда неровное пламя нескольких свечей осветило небольшое помещение, он увидел, что кто-то поменял букет. Теперь вместо красивых роз в вазе стояла охапка веселых ромашек и мимозы. Билл посмотрел на свой букет. Аккуратно раздвинул ромашки и добавил принесенные цветы. Вышло очень красиво, легко и... весело. Он постарался улыбнуться.

— Обещаю, что буду приезжать к тебе. Не часто, но обязательно буду. И прости меня, но я не скажу Тому, что ты ушла. Я хочу, чтобы ты жила... Чтобы ты была живой... Он ничего не знает. А если он не знает, что тебя нет, то для него ты все такая же живая, как была, какой он запомнил тебя на Мальдивах, какой он любил тебя. И ты не верь ему, у него не было никого, когда он с тобой встречался. Честное слово. Он принадлежал только тебе. Любил только тебя. Говорил и думал только о тебе. Он всецело принадлежал только тебе. Я взял игрушку у тебя из комнаты и случайно нашел ваши фотографии. Это ведь ты выбила у меня коробку из рук, чтобы я свалился и обнаружил их, да? Я передам их Тому. А еще ты прекрасно рисуешь. Твой отец... Ему очень плохо без тебя... Я бы хотел ему помочь как-то, но не знаю как. Но я придумаю. Я обязательно что-нибудь придумаю. И с Томом я что-нибудь придумаю, ты не волнуйся. Мне бы Юри от него отвадить... Мне пора... Ты отца береги. Он мне совсем не понравился... Как-то вот ты совсем не подумавши... — Протяжно вздохнул: — Прощай.

Билл погасил свечи и плотно закрыл за собой створки. Закурил. К черту итальянское правосудие. Он за эти сутки выкурил больше сигарет, чем за весь американский тур. Что же сказать Тому? И самое неприятное во всем этом — они прекрасно знают, когда другой врет. Эх, Саки, Саки, зачем же ты ее нашел? Что теперь сказать брату, чтобы он поверил, что Луиза жива, но не мог никак с ней связаться? Задача не из легких... Он что-нибудь придумает... Обязательно придумает.

***

Таксист покосился на него весьма неодобрительно. Да и шутка ли: уже три часа он наматывал круги по Гамбургу, подъезжал к указанному адресу, стоял минут десять и вновь отправлялся в путешествие в никуда, чтобы через какое-то время вернуться обратно к тому самому дому. Билл Каулитц явно не горел никаким желанием покидать его теплый автомобиль и выметаться под дождь. Он сжался на заднем сидении, уставился в окно и лишь отдавал односложные приказы, куда ехать. Вот и сейчас они в пятый раз отъехали от подъезда и поехали «прямо».

— Герр Каулитц, — притормозил он. — Вы если не хотите туда идти, давайте я вас в отель отвезу, или в кафе какое-нибудь, или к друзьям. У меня смена закончилась час назад. Я вам ничего не говорю, потому что моя дочь ваша большая поклонница. Я даже не хочу брать с вас деньги за все эти катания по городу. Я даже готов вас возить вот так всю ночь совершенно бесплатно, но, боюсь, супруга мне не поверит.

— Я ей расписку напишу, — буркнул Билл.

— Хотите кофе? — улыбнулся мужчина.

Билл кивнул.

Они заехали в МакАвто. Водитель купил ему латте и вишневый пирожок. Себе взял апельсиновый сок и гамбургер.

— Вы обманываете жену?

— Бывает. Она ревнивая. Что-то случилось?

— Нет. Все хорошо.

— И поэтому вы не хотите идти домой?

— У меня плохие новости для брата. Поэтому я оттягиваю тот момент, когда надо переступить порог собственного дома и сказать ему об этом.

— Вы можете приехать домой завтра, а еще лучше послезавтра или через неделю. Уверен, через неделю ваши плохие новости покажутся ему сущим пустяком.

— Сомневаюсь. Он начнет меня искать, а так как он знает, куда я уехал, то... Эх... Отвезите меня домой.

— Да не вопрос.

В этот раз Билл пересилил себя и открыл дверь, выбрался из машины. Расплатился с таксистом. Оставил ему автограф для дочери. Поднялся к себе на этаж и заставил себя вставить ключ в замок.

В квартире царили тишина и темнота. Билл скинул кроссовки и куртку, прошел к себе в комнату, на ходу соображая, что спать ему не на чем — он увез отсюда все, даже подушки и одеяло. Черт... Вернулся домой называется...

Странно, но в его комнате был порядок, постель застелена и даже на письменном столе все было так, как если бы Билл жил дома и никуда не уезжал. Правда, шкаф остался непривычно пустым. В ванной все было так же, как всегда — две щетки, два станка, гель для бритья для чувствительной кожи, маски для лица, для волос, крема... Несколько полотенец на его вешалке. Билл подпер плечом стену и с грустной улыбкой посмотрел на все это — Том ждал. Ждал и скучал, так же, как Билл в Берлине скучал по Тому. А он так и не придумал ничего вразумительного.

На плите остывший ужин. Том отварил спагетти и сделал свой «фирменный» соус (обжарил немного фарша с луком и залил все кетчупом). Билл поковырялся в кастрюльке — есть не хотелось, но надо чем-то занять рот, чтобы голова не думала.

— Том, — постучал в комнату брата. — Я чай заварил. Посидишь со мной?

Близнец изучающе смотрел на него. По телевизору показывали Формулу-1. Том никогда не увлекался гонками, хотя погонять на картах очень любил. Не ответил.

Билл вернулся к своему чаю.

Том пришел минут через десять. Взял чашку, отвернулся к окну.

Билл долил себе еще кипятка и утопил чайный пакетик, который тут же принялся окрашивать воду в янтарный цвет. Он размешивал сахар, стуча ложкой по стенкам чашки, нервируя сам себя.

— Ты чего так уехал-то внезапно? — нарушил он затянувшуюся тишину.

— Не знаю. Проснулся и понял, что хочу домой и всё тут. Заказал билет на ближайший поезд и поехал. Ты надолго? Или проездом?

— Как скажешь. Если я буду тебе мешать, то могу уехать хоть сейчас. — Замолчал. Потом сказал едва слышно: — Я хочу, чтобы ты был счастлив. И если я тебе мешаю...

Том закурил, глядя в окно.

— Я привез тебе из Италии подарок — граппу. Давай выпьем?

Он принес тонкую длинную бутылку, достал из холодильника лед, поставил на стол фужеры.

— Том? — позвал тихо.

Брат сел напротив.

— За то, чтобы мы помирились... — быстро проговорил Билл, стукнул фужером о фужер и залпом выпил жидкость. Горло с непривычки обожгло сладковатым спиртом. Он распахнул рот, вытаращил глаза, из которых тут же полились слезы, и принялся махать руками.

Том пригубил, поморщился. Взял бутылку и начал изучать этикетку.

— Граппа Ризерва дель Фондаторе Паоло Берта. Жесть какая... Объем 0,7 литра. Производитель: Италия. Крепость: 40 процентов. Цена: 320 евро. Надо запомнить название. Вообще вкусно... потом... Но как-то слишком резко.

— Угу, — промычал Билл. — Неожиданно резко, я бы сказал.

Старший близнец закупорил бутылку и убрал ее в холодильник. Опять закурил.

— В общем, я вижу, ты не хочешь говорить...

— Хочу. Просто не знаю, с чего начать.

— Начни с начала.

— С начала... — потупился он и принялся мять зубочистку в руках. — Сначала я прилетел в Рим. Меня довезли до улицы Сан Марчелло, которая находится рядом с фонтаном ди Треви и площадью Венеции. Там я нашел дом Луизы. Желтый такой... Позвонил. Мне открыл дверь ее отец. Я сказал ему: «Bel giorno, рosso vedere Mary Susan Louise?» Меня этой фразе итальянец в самолете научил. В общем, попросил его позвать Луизу. Он говорит мне, что ее нету, она уехала в... забыл... В общем, она уехала по обмену со студентами в... Как же ее? Ну, в эту... Как же?.. А! ...в Нагасаки... Там художественная школа. Да, уехала на три года. Будет жить в Нагасаки, учиться, выступать. Я попросил его дать мне хоть какие-нибудь координаты, чтобы ты мог связаться с ней. Он сказал, что телефон не знает, есть е-майл и мессенджер, и ты сможешь с ней связаться в любой момент... Ну, когда она в сети будет... — Билл осторожно поднял глаза и покосился на Тома.

Том смотрел на него так, словно пытался пробраться в душу и прочитать мысли. Лицо спокойное. А взгляд такой, что Биллу захотелось умереть в тот же миг. Он не выдержал — отвернулся.

— Зачем ты врешь? — спросил очень тихо. Каждое слово — контрольный выстрел в голову разрывными пулями со смещенным центром тяжести.

— Я не вру. — Билл принес фотографии и медвежонка. Протянул добытый трофей, опять отвернулся. Не может он смотреть ему в глаза. Не может... — У нее в комнате на стене висит картина — акварель. Она рисовала тебя. У нее широкая кровать и покрывало с рюшами цвета морской волны. А стены выкрашены в фисташковый цвет. На полу ковер с длинным зеленым ворсом. На окнах какие-то очень красивые занавески. Она живет на втором этаже, под самой крышей. Когда поднимаешься по лестнице, то там картины ее родственников висят... И большая картина — Луиза с семьей. А в гостиной у них камин... Я был там, Том! — почувствовал, что сейчас сорвется. — Я был там... Она уехала... Далеко... Ее отец дал мне только электронный ящик. Я оставил ему твой, просил, чтобы он передал его Луизе. Вы же можете переписываться... — Билл совсем сжался, принялся неосознанно грызть ноготь.

Том докурил сигарету. Достал бутылку граппы, взял бокал.

— Иди спать, Билл. Ты устал. Спасибо тебе за заботу, — похлопал его по плечу и ушел, забрав с собой фотографии и медведя.

Билл закрыл лицо руками — Том понял, что он врет. Да и не может он врать близнецу, не умеет.

Он не знал, что делать. Том не поверил — это очевидно, а его реакции Билл и вовсе не понял. Странное что-то с ним творится... А если бы он привез Луизу? Если бы она была жива, и он бы привез ее, то как бы брат отреагировал на девушку? Дьявол, Том холодный... Билл чувствовал, что близнец холодный. В одном журнале он прочитал про «любовных инвалидов». Смысл в том, что человек, перенёсший какую-то сильную душевную травму и неудачу в любви, больше не способен любить, становиться холодным, безразличным, а любые проявления любви к себе воспринимает «в штыки». Может быть, из-за князя с ним случилось то же самое? Неужели измена Юри настолько сильно ударила по Тому, что тот потерял способность чувствовать? Ведь он ничего не спросил про девушку, не расспросил, не поинтересовался подробностями. Очевидно, что он хотел узнать про нее, но ничего не спросил в итоге, а Билл еще так бездарно врал... Он улыбнулся. Не важно, что там произошло с этим дурацким князем, он вытянет его из депрессии! Осторожно, аккуратно, вытянет. Том не гонит, а, значит, можно попытаться, надо только быть рядом, как в Америке, надо пытаться вытаскивать его в люди, на концерты, больше общаться с девушками. Он хочет быть дома? Хорошо, Билл вернется в Гамбург и будет с ним дома. Завтра он пойдет в магазин и накупит кучу смешных фильмов. И они будут вместе их смотреть. Завтра он узнает, какие группы будут выступать в Гамбурге, и потащит Тома на концерт. Только бы Юрген больше не появлялся на их горизонте. Он причиняет Тому боль. Значит, надо придумать, как избавиться от этого педика. Сколько дел на завтра. Ничего, Томми, всё будет хорошо, Билл поможет, поддержит. На то он и брат, чтобы не бросать в таких гнилых ситуациях. Он поможет... Главное, не отталкивай.

Утро началось странно. Когда Билл выполз из своей комнаты, его ждал... завтрак. Он от неожиданности даже не понял, в чем юмор — Том почему-то поставил перед ним тарелку с яичницей и беконом, свою убрал в посудомоечную машину. Билл тут же решил, что брат наверняка уронил ее на пол (а себе сделал другую), и сейчас хочет скормить любимому брату, потому что выбрасывать жалко. Более того, Том не сбежал, как обычно, не психовал. Он сел на свое место и принялся пить кофе маленькими глоточками. И уж окончательно Билл едва не свалился со стула, когда понял, что брат с ним поздоровался, когда тот вошел на кухню, просто он не сообразил и ответил на автомате. Хороший напиток граппа... Знал бы, что она так повлияет на близнеца, он бы ему две бутылки купил.

— Какие планы на сегодня? — осторожно спросил Билл, боясь спугнуть своего прежнего Тома.

— Никаких пока.

— Сходим в кино?

— Нет, нам лучше вместе нигде не появляться без охраны, а охрана мне уже осточертела. Я себя заключенным чувствую.

— Тогда давай дома кино посмотрим? — тут же предложил альтернативный вариант Билл.

— Давай, — неожиданно легко согласился Том. — Я как раз вчера много дисков купил. Георг еще Кустурицу притащил. «Черная кошка, белый кот». Давно хотел пересмотреть.

Билл светло улыбнулся. Кивнул. Глаза засветились.

Они валялись на диване в гостиной, ели чипсы, пили пиво и один за одним смотрели фильмы. Смеялись. Обсуждали, стукая друг друга по ногам, тыкая в экран пальцами и закатывались от смеха. И ничего, что Адель оказалась права — на Томе действительно сейчас маска, за которой он отчаянно прячется, но Билл постепенно избавит брата от нее. Пусть хотя бы немного отойдет, успокоится. Он не станет расспрашивать Тома ни о чем, если захочет, то сам расскажет. Не будет трогать и донимать. Главное, сейчас не порвать эту тонюсенькую ниточку, что опять протянулась между ними...

Громкий звонок по мобильнику. Он заметил, как Том вздрогнул и напрягся. Билл поднял с пола трубку. В окошечке светилось имя. Берти. Дьявол! Урод! Какого хрена ему надо?!

— Мне ответить? — участливо поинтересовался младший близнец у старшего.

Том качнул головой. Взял трубку и вышел из гостиной.

Билл смотрел ему в след, мысленно посылая потоки ненависти в адрес надоедливого князя. Не выдержал, поднялся с дивана и бесшумно прокрался к комнате Тома.

— Хорошо, договорились. Ты меня встретишь или мне лучше на такси?.. Нет, так плохо. Сейчас надо решить два вопроса — билет на самолет и гостиница... Что значит у тебя?.. Хорошо, можно и у тебя... Давай сделаем так, я сейчас закажу билет на самолет и кину тебе смс, когда прилетаю. А ты уж там сам смотри... Да, хорошо, только не забудь. Берти, и можно тебя попросить? Там Франк... — Замолчал. Билл почувствовал, что Том морщится. — В общем, мне бы не хотелось... Ладно... Хорошо... Как скажешь. До завтра? Спасибо тебе.

Билл опрометью бросился обратно, едва не свалился, поскользнувшись на скользком паркете. С разбега прыгнул на диван и вытянулся, как будто никуда и не уходил. Том вошел через минуту. Глаза нездорово блестят. Уселся в угол у его ног.

— Билл, я на пару дней съезжу по делам, а ты вали в Берлин, собирай вещи и перевози их обратно. Нечего тебе там делать одному.

— Ты к своему Берти? — буркнул он расстроено.

Том... кивнул. Отжал паузу на DVD и начал сосредоточенно грызть чипсы, глядя перед собой. Билл взял себя в руки, заставил улыбнуться и беззаботно прощебетал:

— Вообще, это хорошая идея провести выходные с Юри.

— Да, — рассеянно кивнул тот. — Я проведу выходные с Юри...

— А что с ним случилось? Кто его ранил?

— Берти? Его один поклонник преследует. Уже полгода. Говорит, он то ли шизофреник, то ли еще что-то аналогичное. Влюбился по уши и ревнует ко всем, проходу не дает, скандалы то и дело устраивает... Альберт вообще-то без охраны ходил, пока его не порезали. Там еще на тебя думали. Менеджер гостиницы на тебя показал, сказал, что принесся какой-то полоумный, начал князя искать. На твое счастье там камеры стоят, они видели, что, когда мы уходили, Берти был вполне себе живой и невредимый. И не спрашивай, сколько ему пришлось приложить сил, чтобы не было огласки.

— Тебе обязательно надо ехать? Может быть, лучше со мной в Берлин?

— Мне надо.

— Том, это не мое дело, но тебя потом так ломает после общения с ним, что смотреть страшно... Я хочу поехать с тобой.

— Ты лучше завтра в Берлин езжай. Хочешь, Адель сюда привези. А со мной все нормально будет. Правда.

— Хорошо... — нехотя согласился Билл. — Обещай только, что не отключишь телефон и, если я что-то почувствую, то смогу до тебя дозвониться.

— Ты мне не поверишь, но там наша связь не работает. Я почти никогда не отключал телефон. Он просто не ловит сигнала. Вообще нигде.

— И ты в каждый свой выходной мотался к нему в Италию? — поднял бровь Билл.

— Не всегда в Италию... Пару раз был в Чехии. Один раз в Испании, трижды во Франции... Несколько раз мы встречались в Берлине и Дрездене...

— И везде не ловит связь? — прищурился недовольно.

— Нет, там я отключал.

Билл надулся. Поджал ноги и обиделся. Выпятил нижнюю губу и сдвинул брови на переносице. Том как-то нервно рассмеялся. Выключил телевизор.

— Я тут пока тебя не было придумал кое-что. Только с текстом проблемы. Послушаешь?

Он, насупившись, смотрел перед собой.

Том принес гитару. Подстроил ее. Заиграл. Билл слушал и кусал губы. В мелодии было море любви, тоски и нежности. Она словно гладила его по щекам. Целовала в губы. Она проливала его слезы и невидимой ладонью вытирала их. Билл видел, как изменяется ее цвет, с нежно-золотого превращается в густой кроваво-красный. Потом темнеет... Том болеет. Сильно болеет. Страдает, мучается. Том живет и умирает. Умирает от воспоминаний, от грусти, от безысходности. Каждый день — родиться утром и умереть вечером... Билл захотел обнять его, прижать к себе, трясти за плечи и кричать ему в лицо, что так любить нельзя, что надо отпустить, надо простить... А Том словно упивался своей болью. Рождался и умирал в этой мелодии...

— Том, я не смогу... — прошептал он, когда в комнате перестали звенеть звуки. — Я ее испорчу... Но я попробую... Обещаю... Ты только запиши ее, чтобы не забыть. Это... Это... Мне больно, Том.

— Я записал вчера. И я хочу, чтобы ты написал к этой мелодии стихи. И хочу, чтобы мы ее сделали очень красивой, чтобы еще играли другие музыканты... Я хочу здесь фортепиано... Скрипки... Чтобы они пели... И еще что-то... Не знаю...

— Будет. Она будет такой, какой ты ее слышишь. Я вернусь из Берлина, ты вернешься из Италии, мы поедем в студию и будем ее записывать.

Оставшись вечером один на один со своими мыслями, Билл нервно метался по спальне и грыз ноготь. Надо что-то делать! Надо что-то делать... Что? Юри позвонил, и Том тут же сорвался с места и полетел по первому требованию ублажать эту аристократическую дрянь. Если бы он хотел прекратить их отношения, то не поехал бы, отшил по телефону. Но брат страдает, он любит, переживает, и мы имеем то, что имеем — верная собачонка Томми летит по первому же свисту, высунув язычок и виляя хвостиком. Дурак! При этом планы на завтра у него тоже нехилые — иначе бы взял брата с собой. В Америке у них все из-за Билла обломалось, брат ходит голодный, тоскует по ласке, а тут допускают к дражайшему телу... И даже Франка обещают убрать. Дьявол! Совсем он что ли свихнулся? Никакого достоинства не осталось? Надо что-то делать! Что? Ответ напрашивался сам собой. Только страшно... Билл достал фотографии Луизы. Он отдал не всё. Штук десять оставил как раз для того, чтобы «переписываться» в случае чего с Томом. Но брат так и не спросил ее адрес. Может быть, оно и к лучшему? Но отвлечь его от мыслей о князе можно только одним способом...

Билл включил ноутбук и запустил почту. На эту мысль он наткнулся в аэропорту, пока ждал посадки. Он долго смотрел, как в маленьком Интернет-кафе неподалеку ссорятся парень и девушка, потом подошел к оператору, купил полчаса и придумал электронный адрес для Луизы. Она будет жить далеко. Настолько далеко, чтобы Том не смог прилететь к ней. Жить там будет года два-три — за это время он наверняка заведет себе нормальную девушку. А если Тому приспичит позвонить ей? Посмотрим... Будем решать проблемы по мере их поступления. Сейчас надо его отвлечь от этого злополучного князя.

Он выкурил несколько сигарет. Он ходил туда-сюда перед столом, перечитывал текст, стирал его и писал новый. Его трясло, как после большой дозы алкоголя. Он знал, что поступает неправильно. Знал, что потом будут очень серьезные проблемы. А когда всплывет, что девушки больше нет, то в лучшем случае Том набьет ему морду. Но если это сейчас сработает и он прекратит отношения с Юри, то Билл даже не будет оправдываться перед братом. Перечитал еще раз. Надо фотографию прикрепить к письму. Выбрал самую красивую, где Луиза в маленьком серебристом топике, с красными перышками на голове, и очень мягкой улыбкой. Сфотографировал ее, перегнал в ноут. Качество, конечно, дерьмовое. Надо будет остальные отсканировать нормально, а пока эта вполне пойдет. Потом вспомнил, что девушка говорила на немецком с ошибками. Добавил в текст немного грамматических ляпов. Вроде бы вот теперь всё. Прости, Томми, но ты достоин большего, чем этот гребаный педик.

Нажал «Отправить»...

Закурил.

Как же страшно... Как плохо... Как хочется умереть...

Прости, брат.

«Привет, Том!

Это Луиза. Надеюсь, ты помнишь обо мне. Сегодня получила письмо от отца, а там такие приятные новости. Папа сказал, что Билл приезжал к нему, что он очень переживает из-за произошедшего на Мальдивах и хотел бы, чтобы мы помирились и как-то продолжили наши отношения. Насчет продолжили — не знаю, я все-таки слишком далеко. Но быть хорошими друзьями — почему нет? Я очень скучала по тебе все это время, по нашей болтовне, по твоим поцелуям и ласкам. Здесь хорошие люди, но совсем все другое, чужое, не такое, здесь как будто бы другой мир, чужая планета. Мне пока тяжело с ними, а с тобой всегда было очень легко и хорошо. Я скучаю по тебе и хочу, чтобы мы не терялись, общались.

Буду ждать от тебя письма.

Твоя Луиза».

_______________________________

Том ковырялся в настройках ноутбука, пытаясь найти функцию, которая снимает пароли. В прошлый раз он ее со злости так быстро нашел, что даже странно. А сейчас никак не может вспомнить, по каким папкам лазил. Ладно, попозже вспомнит... Поменял пароль в электронной почте. Вытащил Билла из черного списка. Брат, конечно, иногда удивительно сильно тупит и идиотничает, но вроде как не со зла, а исключительно от большой любви и какого-то явного недоумия. Ладно, можно подумать он Билла не знает. Всегда был таким болтуном, инфантильным, вздорным и капризным эгоцентристом. Сейчас хотя бы немного стал себя контролировать, а то раньше вообще хоть лампочки бей, придушить хотелось, лишь бы язык свой прикусил. С другой стороны Билл старается заботиться о нем, и делает это от всей души и с полной самоотдачей. И не беда, что со своей заботой он иногда делает только хуже и очень больно, — как умеет, так и заботится. С мессенджером выходило еще хуже, чем с администраторскими паролями — Том тогда отправил его в игнорирование, а сейчас не знал, кто в этом большом списке из них Билл. Пришлось открывать профили всех ссыльных товарищей и искать близнеца. Нашел. Добавил в список. Потом подумал и включил для него режим «Виден всегда». Все-таки он по нему скучал все это время. Переживал. А уж когда тот коленца начал выкидывать, из дома сбегать, то и вовсе места себе не находил. Билл очень импульсивный, истеричный. Человек-эмоция. Сначала делает, потом думает, а иногда вообще не думает, что делает. Том вздохнул и добавил его в друзья в дневник. Открыл доступ ко всем записям. Впрочем, он почти ничего не писал в дневнике эти месяцы. Сначала был очень зол на брата, раздражало даже его присутствие за стеной, постоянно трындычащий голос, какие-то неуместные фырканья, подглядывания и откровенное преследование везде и всюду. Потом вроде бы Том успокоился, но назойливость Билла все равно периодически выбешивала. В какой-то момент он задумался над тем, чтобы съехать с квартиры. Подыскал недалеко от студии маленькую уютную квартирку, осмотрел ее и остался доволен. Но в последний момент не решился — брат креативил явно из-за него и этот отъезд мог негативно сказаться на тонкой душевной организации младшего. Пришлось терпеть. Правда, Билл, словно почувствовал что-то, беситься перестал и немного угомонился со своей заботой, страшно задолбавшей Тома. За ним стало интересно наблюдать, просчитывать его действия, слова и поступки. С ним стало интересно играть в «шпионов». Ему было забавно подыгрывать. Это была его месть за весь тот ужас, что он пережил, за все неприятности, которые на него обрушились и которым конца и края не было видно долгое время. Возможно слишком жестокая месть, зато действенная.

Том еще раз проверил. Вроде бы везде все вернул обратно. Улыбнулся. Сладкая вишенка Тома... Надо же было придумать такой дурацкий ник. Он когда понял, кто под ним скрывается, хохотал так, что аж иглу из вены выдернул. Там на форуме Том специально перед ним покрутился, дав понять, что он свой. Но брат так и не решился пойти на контакт. В личном общении осторожничал, а как какую-то информацию об их жизни в сеть выложить — всегда пожалуйста, ничего вообще доверить нельзя. Благо Том знал, что новенькой Вишне быстро надают по косточке и никакой Том не поможет. Бальзамом на его душу лились все его беспокойства, переживания, истерики в сети. И позвонить, глупый, боялся. Том примерно так и думал — боится. Да, он был с ним слишком жестким в последнее время, но ведь всё, что ему было нужно на тот момент — это личное пространство, которого из-за Билла у него не было. А когда брат стал действительно нужен, когда Том по-настоящему в нем нуждался, он снова выкинул финт ушами и уехал. Идиот. Маленький глупый идиот. Вздохнул.

В ящик упало письмо — внизу экрана замигал белый конвертик.

Том обновил страницу входящих сообщений. И шарахнулся в сторону, с суеверным ужасом глядя на адресата.

Луиза Мелатто фон Клейст.

Его затрясло так, что курсор не с первой попытки попал на нужную ссылку. В груди словно запустили огромный миксер, лопасти которого превращали внутренности в чудесный коктейль. Том тяжело задышал. Глаза заблестели.

— Что же ты делаешь, сука? — пробормотал он. — Что ж ты творишь?

С монитора на него смотрела... Луиза.

Это в Праге.

В «Карловых лазнях»...

Он сам ее...

Том быстро пробежал глазами по тексту, прикрыв рот ладонью, чтобы не заорать от боли во всю глотку. Слезы большими каплями стекали по щекам, собираясь у пальцев, ползли по руке.

Надеюсь, ты помнишь обо мне.

Он скулил, как щенок, которому отдавили лапу. Размазывал слезы по лицу и бормотал, раскачиваясь из стороны в сторону, сжимаясь в комок:

— Что ж ты, сука, делаешь...

Я все-таки слишком далеко.

Его била крупная дрожь. Настолько сильная, что стучащим зубам становилось больно. Он старался подавить в себе крик, вопль, вой, любой звук. А они рвались наружу сквозь рыдания.

— Что ж ты...

Я очень скучала по тебе все это время, по нашей болтовне, по твоим поцелуям и ласкам.

Он подтянул ноги к животу, сжался в кресле. Впился зубами в колено. Замычал, зажмурившись. Он хотел, чтобы ноутбук отключился. Сгорел. Развалился на части. Он не выдержит. Не сможет. Он не сумеет выжить в этот раз.

— Cуууууукааааа, — выл он.

Здесь хорошие люди, но совсем все другое, чужое, не такое, здесь как будто бы другой мир, чужая планета.

Вроде бы только-только немного отпустило. Вроде бы только-только начал спать по ночам, а не корчится от боли, беззвучно истеря в подушку, закусывая угол одеяла, борясь с единственным желанием вскрыть вены. Вроде бы только-только...

— Какая же ты тварь...

Мне пока тяжело с ними, а с тобой всегда было очень легко и хорошо.

Он, наверное, не сможет так больше. Не вытерпит. Не выживет. У него и так вынули всё внутри, сердце разорвали, жизнь погасили... Не живет. Существует. А тут еще это...

— Забери меня, прошу...

Я скучаю по тебе и хочу, чтобы мы не терялись, общались.

— Я хочу умереть... Хочу умереть... Умереть... Забери меня. Возьми меня с собой! Пожалуйста! Мне дышать нечем. Мне воздуха не хватает. Я не могу без тебя...

Кто-то сжал. Прижал к себе. Потом тряхнул. Что-то зашептал в ухо.

— Сука... — протяжно выл Том.

Обхватил лицо ладонями. Зафиксировал. Том попытался вырваться, но ему не дали. Что-то опять начали говорить. Он не понимал что.

— Хочу умереть... Умереть... Забери меня. Возьми меня с собой! Пожалуйста... — скулил он жалобно. — Cуууукаааа... Что же ты творишь, сволочь...

Выгнулся, желая оттолкнуть его. Задергался. Затрепыхался. Бессильно провис.

— Прости меня, прости меня, прости меня... — очень отдаленно дошло до сознания.

— Cуууу... ааааа... — извивался Том.

Его обвили руками и ногами, лишив какой-либо возможности двигаться. Том и не сопротивлялся больше... Рыдал совершенно не по-мужски, прижавшись к родному телу, уткнувшись сопливым носом в его шею. А брат все шептал:

— Прости, прости, прости...

Да?

Добрый день! Могу ли я видеть Марию Сьюзен Луизу?

Мне очень жаль, но Луиза здесь больше не живет.

Один момент.

Спасибо! Большое спасибо!

Рим

Любовь