Глава 12. Тварь

Ётунов помёт! Только-только задремал — и на тебе: «метаморфис». Даже не успеваю обругать гаденыша, как он того заслуживает. Чуйка подсказывает — мы в беде. Пытаюсь понять, во что мальчик вляпался на этот раз. Его-то нет рядом — хлопнулся в обморок наш куртуазный герой-любовник и, похоже, что от кровопотери. Еще одна рана. Оставляй такого без присмотра! 

Прошло не слишком много времени — все еще ночь. Мое тело лежит на мостовой в луже... Дождь льет сплошной стеной. Сквозь раскаты грома улавливаю шум и топот... не время гадать бегут они за мной или им вздумалось прогуляться ночью в грозу. Собравшись с силами, я поднимаюсь на ноги — колени дрожат, бедро отвечает пронзительной болью, но я держусь. 

Два мужика размером с троллей-подростков — на голову выше меня и раза в два крупнее. И еще три крысы. Откуда вы только беретесь?

— Маэстро, ты что ли? — орет один из троллей. — Ты что сдурел, заради бога?

Странный акцент. Славянский?

— Это не Маэстро, Юрай. Это тощий лягушатник, которого Гоцци притащил...

— Какой я тебе лягушатник?! — рычу утробно.

Азарт берсерка бередит кровь. Боль забывается сама собой. Битва. Мной владеет битва. Во имя Тора, как же давно... Как же давно я не держал топор! Сам, без мальчика. Какое же это неземное наслаждение — хряснуть со всей дури по живой плоти, и чтобы осколки костей и кровища во все стороны. А по черепу! Этот глухой звук и разлетающиеся мозги...

Рычу и смеюсь от счастья.

Негодяи все же напялили кое-какую броню, изрядно испортив мне удовольствие и зазубрив топор. И за это они, слабаки неповоротливые, жестоко поплатились. Видать, дивились, отправляясь в пекло, что их примитивные железяки — не такая уж надежная защита от мощи моего удара. Жаль, скальды не воспоют мою ярость и силу: во-первых, потому что свидетелей нет, а во-вторых, нынче модно покрыться броней с ног до головы, чинненько гарцевать на лошадке и куртуазно тыкать друг друга палками. Жалкие потомки. 

Пятеро, Один, пятеро! Встречай пополнение, Хель!

Я стою, раскинув руки — грязный, окровавленный — под проливным дождем. Жадно пью воду небес, смешанную с кровью врагов, стекающей по лицу. Молнии бьют в землю на расстоянии вытянутой руки, насыщая тело силой природы — первородной, чистой, истинной, языческой силой. Небесная вода, небесный огонь, воздух, матушка земля — я ваше дитя. Ваша плоть и кровь. Я здесь! Дайте мне сил.

— Тор! Один!

Молния бьет в шаге от меня, прямо перед глазами. Это частично ослепляет, но я прихожу в себя после кровавого экстаза битвы. Отвязываю заплечный мешок — сукно изрядно набралось воды под проливным дождем, отяжелело, давит на рану. Потаскаю останки Крысиного короля в руке.

Двигаюсь быстро, насколько позволяет рана в бедре, не разбирая дороги. Сила бури, неожиданный дар богов, надежно держит меня на ногах. Знать бы еще, бегу ли я в правильном направлении. Чужой город... Я был здесь раньше, помню это место, но мальчик ориентируется лучше. Пытаюсь его разбудить — тщетно. Может, сделает мне одолжение и отправится в свое Чистилище на перевоспитание. Для райского блаженства или адских мук мой добрый католик еще не созрел.

Вспоминаю место. Дом, где можно спрятаться, пересидеть — и порвать всех, кто осмелится ко мне подобраться. Прислушиваюсь к своей интуиции и отголоскам нашей общей памяти. Базилика Санта-Кроче. Она рядом, я помню, как она выглядит. Дорогу от церкви до дома тоже помню.

Больше не бегу — берегу силы. Энергии, которую я зачерпнул, пока хватает, но с каждым шагом яснее чувствуются раны и боль. Кровь. Кровь нельзя терять... Надеюсь, за Куртом никто не гонялся по городу, и он уже в доме. Заштопает, как обычно. Если что — то с ногой сам справлюсь, а вот с гадской раной от сабли придется потерпеть.

Немного поплутав — в этом проклятом городе сплошные стройки, а я не в том состоянии и настроении, чтобы переть через них напрямик — я нахожу дом. Наше тайное убежище, напоминающее башню, зажатую меж двух других домов. Дым идет из трубы. Хорошо — значит Курт уже здесь.

Нет. Замираю. Что-то не так. Тяну носом воздух. В доме один человек, но это не Курт... Самка... Женщина — так правильно. Да, совсем я одичал и озверел — очень уж давно не выбирался в свет. Она волшебно пахнет. Не только чистой кожей и волосами, не только женским, манящим, в полном расцвете жизненных сил. Что-то еще — такое сложное и изысканное... Круговорот ароматов. Ваниль с дымком, специи и восточные благовония, бергамот, амбра и кедр... Цветы: роза, жасмин... Ирис. Он кружит мне голову, пьянит. И ладан — как напоминание одновременно о бренности бытия и божественной сути любви. Я забываю о боли. Я узнаю этот аромат — его можно спеть, как песню. Магия. Чистейшая магия...

Я знаю эту женщину. Я хочу ее.

Уняв острое желание выбить дверь топором — вспомни о манерах, невежа, какая-то часть тебя — галантный, мать его, рыцарь! — настойчиво стучу в дверь. Понятия не имею, как по куртуазным правилам дама должна встречать рыцаря, явившегося на порог с отрубленной головой в одной руке и окровавленным топором в другой. Общая память на этот случай ничего не подсказывает.

Женский силуэт со свечой в окне. Мое поднятое вверх лицо освещает молния. Его сегодня малость попортили, но меня узнают. Торопливые шаги за дверью. Сердце несется вскачь...

— Робар, — называет она меня его постылым именем, но дверь не отпирает. — Слово?

Конечно, я знаю условное слово. Общая память услужливо подсказывает. И раньше слышал его — будто во сне. Греки считали, говорила она мальчику, что истинная любовь включает в себя: «эрос», «филию» — дружбу, и «агапе» — жертвенность. Мальчик любит греческие слова.

Но мой голос... Он выдаст меня и испугает ее.

Прижавшись к двери всем телом, поглаживаю дерево, будто женское тело за ним. Шепчу одними губами:

— Филия.

Дверь открывается без промедления. Едва не падаю в ее объятия, но все же отстраняюсь. Я вымок до нитки, на одежде — грязь, кровь и что-то еще вонючее, кажется, киноварь. Надо соблюдать хоть какие-то приличия.

Она ждет меня — и даже рада мне. В свете одинокой свечи ее лицо прекрасно... На ней мужская одежда, в руке — кочерга, но она откладывает ее, когда видит меня. А зря.

— Amore mio, ты ранен?

Да, горько вздыхаю, мы же любовники. Но это другой я — мальчик. Все лучшее достается ему, мне — только кровь, грязь и кромешный ад. Я же — зло и тьма. Я — тварь, пожирающая изнутри. Я существую для грязной работы. Все, что мне позволено — подглядывать иногда за его жизнью... Кто меня подпустит к Лоренце?

Так ее зовут — Лоренца де Медичи. Есть еще другая. Прекрасная девственница, которую тщательно прячут от меня — как принцессу в башне из слоновой кости от злого дракона. И пусть. Вот что бы я делал с трудным подростком? Нет, только Лоренца. Только она мне нужна. Я знал, всегда знал, что мы встретимся наедине. Какая удача, что она сама меня нашла.

— Раздевайся немедленно.

Что, вот так — с порога?

— Ты весь мокрый и дрожишь.

Ах, в этом смысле. Я закрываю дверь и задвигаю засов. Она решительно забирает у меня топор и сверток.

— Это что? Боже, — догадывается она, — его голова? Гадость какая.

Заметив, что я веду себя как полный идиот и пялюсь на нее, будто впервые вижу, она стаскивает с меня мокрую одежду. Штаны я все же догадываюсь снять сам. Кое-что там не скрыть. Развожу руками — мол, очень рад тебя видеть, любимая. Она улыбается.

— А ты не везде замерз. Идем на кухню, там тепло и я согрела воду. Знала, что понадобится.

Узелок с головой она тоже берет с собой, с торопливой брезгливостью устраивает в ведро и накрывает тряпкой.

Замечаю, что она смотрит на меня. Смотрит внимательно — и к ее волшебному благоуханию вдруг примешивается запах страха. Понимает, кто я? То есть — понимает, что я не он. Что-то другое в моих глазах. При этом она ураганом носится по кухне, хлопочет, как ни в чем не бывало. Зажигает свечи, накрывает простыней широкую скамью у очага. Эта женщина умеет притворяться лучше всех, кого я знаю. И нервы у нее из стали.

— Позволь мне осмотреть раны, amore mio.

Преодолевая страх, она приближается ко мне. Ее запах, походка, глаза, волосы... я дрожу от нетерпения.

— Где вы держите снадобья и инструменты? У Курта наверняка что-то припасено.

Тупо пялюсь на нее, не зная, как поступить.

— Amore mio, ты не говоришь, когда ты такой? — сочувственно спрашивает она.

Это Лоренца — сразу быка за рога. В недомолвки мы играть не будем. Тем лучше.

— Говорю.

Мой голос — такой низкий, глубокий и хриплый — что похож на звериный рык. Но я не зверь. Я не зверь. Я должен ей это объяснить, но вместо этого — рычу, злюсь на себя и на нее почему-то. Грубо толкаю ее на стол, рву ворот сорочки, впиваюсь губами — да и зубами — в шею. Отросшая щетина трется о нежную кожу. Лоренца неожиданно ласково поглаживает меня по спине. Но стоит мне успокоиться и поверить, что я принят — крепко хватает за волосы, бьет по лицу. По-женски, ладонью, но с силой. А ему она никогда не отказывала. Никогда. Как будто я не знаю! Да они переспали в день знакомства — молодые и необузданные. Я смотрю на нее зло и обиженно. Она старалась причинить поменьше вреда — метила в лоб, но зацепила глаз. По щеке стекает непрошеная, обжигающая слеза.

— Cretino! Кто бы ты ни был, что бы о себе не возомнил — ты в человеческом теле и оно теряет кровь. Это тело моего любимого.

Она настроена решительно, но ее рука нежно вытирает слезу с моего лица. Отчего я злюсь ещё сильнее. Так пусть он сдохнет — твой любимый! Жалкий человечек с дурацкими принципами. Как-нибудь сменю тело. Найду тебя, Лоренца... 

Меня останавливает досадная мысль: да я же понятия не имею, как оказался в этом теле. А вдруг это — случайное чудо, каприз богов, и тело невозможно поменять. Это же не одежда... Вдруг мальчик — единственный в своем роде. Вдруг все, что у меня есть — это одна до смешного короткая человеческая жизнь, и та пополам с ним. Но я согласен даже на это. Я хочу жить, сражаться, любить и страдать — все, что угодно, лишь бы не бродить одиноким призраком по холодной пустыне вечности. С пиршествами Вальгаллы мне не улыбнулось, увы. Не случилось умереть в бою — с мечом в руке. Меня убили подло — зарезали, как свинью на бойне. Да и зачем врать себе — мне нравится это тело. Я привык к нему, не хочу потерять. 

Показываю Лоренце сундук, где Курт припрятал снадобья.

— Спасибо, amore mio, — хорошо, что она не называет меня чужим именем. — Ты ведь мой любимый, что бы ты о себе ни думал.

Смеюсь. Это звучит глухо и раскатисто, как львиный рык. Если бы ты знала, с кем разговариваешь! И что за жалкую жизнь я вынужден влачить — меня жестоко поработили, держат взаперти и выпускают, когда я нужен. И да, это все твой любимый сделал. Кто же еще?

Лоренца усаживает меня на скамью у очага, протирает теплым мокрым полотенцем все тело, бережно сливает воду из кувшина на  волосы, промывает раны. Повторяет все это с помощью аквавита, как научил ее Курт — уничтожая чумных скотинок, если какие из них не смыли дождь и теплая вода. Прикосновения такие нежные, что я боюсь дышать — не хочу, чтобы это закончилось. Аквавит обжигает, проникая в порезы и ссадины, но Лоренца наносит волшебный эликсир осторожно — только по краям. Она хочет перевязать рану на ноге, но я мотаю головой, показывая на спину и плечо, а сам роюсь в сундучке Курта. Нахожу иглу и нить.

— Подожди, тут граппа есть, — шепот Лоренцы обжигает ухо.

От граппы не откажусь — с чего бы? Не верю, что она облегчит боль, но хоть отвлечет немного. У Курта есть опий, но я понятия не имею, как он сейчас подействует — а потому предпочитаю не рисковать.

Молча сосу граппу, пока она перевязывает плечо. Становится чуть легче. Прикусив губу, начинаю шить. Дико больно — хочется выть. Спешу закончить это дело, пока силы стихий не иссякли. Лоренца смотрит на мои быстрые и уверенные стежки с удивленным уважением.

— Даже лучше, чем Курт.

Ха, Курт... Он молодчина, как для человека, и отличный лекарь, но где ему взять тысячелетний опыт?

Перевязываем рану. Лоренца заботливо кутает меня в нагретую простыню. А сверху еще и накрывает своим плащом из мягкого сукна. Наливает еще граппы — себе тоже. Вероятно для храбрости. Мне вдруг становится хорошо и тепло. И, честно говоря, я тронут едва не до слез. Я сражаюсь, на меня орут, бьют, часто очень больно, подчиняют чертовыми «метаморфисами»... Никто никогда не думал позаботиться обо мне, погладить по шерстке.

— Знаешь, что я думаю? — говорит Лоренца, садясь рядом. — Ты собрал свои плохие, как ты думаешь, качества — и запер сюда. Когда тебе больно или страшно, ты выпускаешь эту часть себя. Сильную, но злую и дикую.

Опять насмешила. Люблю рациональные объяснения. Хотя в ее теории есть некоторое изящество.

— Если нет, то кто ты?

— Любопытство погубило кошку, — рычу я.

— Ого, целых три слова! Какой это язык? Один из древнегерманских? Предшественник бургундского?

— Может быть, — я стараюсь говорить тише и мягче, но все равно получается адски. — Давно ни с кем не говорил... как сейчас с тобой.

— Меня не пугает твой голос. Даже нравится. Я люблю тебя — и принимаю всегда. Любым.

Ее ладони ложатся на мое лицо. В поцелуе столько страсти и нежности. Обнимаю ее крепко-крепко. Мое время на исходе, мальчик скоро вернется, я чувствую это. И я говорю ей то, что он, придурок, до сих пор ни разу не сказал. По забывчивости, конечно.

— Я люблю тебя.

— Так возьми меня, — шепчет Лоренца.

Дважды просить ей не приходится. Умираю от желания, но прикосновение одежды невыносимо — помогаю Лоренце избавиться от нее, как от ненавистных оков. Только живая, пылающая плоть. Дальнейшее проносится как в тумане — все сводится к бесконечной череде оргазмов и семяизвержений, бездумному животному торжеству и счастью... Рычу и плачу. У меня давно этого не было — годы, века. Теперь кажется — не было никогда, потому что я никого так не хотел. И никто так не хотел меня.

— Будь со мной, — шепчу я ей на языке римлян, когда наши тела медленно затихают, но все еще не желают разъединяться. 

Языки теперь сильно отличаются. Когда мальчик рядом, я могу говорить на любом из тех, которыми он владеет. Без него это почему-то сложнее, но Лоренца знает латынь — пусть и в современном варианте. Шепот дается мне легче и звучит не так страшно. Мы переворачиваемся на бок — так удобнее и раны напоминают о себе меньше. Во всяком случае — рана на ноге. Терять бесценную близость не хочется — мы тесно вжимаемся друг в друга.

— Я лучше. Я сделаю для тебя все, выполню любое желание. Ты не представляешь, на что я способен.

— Не представляю. И на что ты способен?

Она говорит шутя — игривый пальчик скользит по контурам моего лица, замирает на губах, и я хватаю его зубами. Ее смех смешивается с моим. Но шутить я не собираюсь.

— Представь, на что способен мальчик — и умножь на десять.

— Вот как ты его называешь — «мальчик»?

— Привычка. Я с ним с рождения, и, поверь мне, это были страшные времена... Но я не жалуюсь — снова жить это прекрасно. Плохо, что у мальчика магических способностей чуть меньше, чем у вон того полена, например. Не понимаю, как можно быть таким бездарем... Но кое-что я все-таки могу и в этом теле.

— Магия?

— Это просто. В моей семье все умели.

Мысль о семье причиняет мне боль. До сих пор. Мысль о магии — тоже... С нее-то все и началось, с проклятой магии. Кругом она — и вам никогда не говорят, как дорого вы за нее заплатите. Так же, как я не говорю это Лоренце. Мальчику повезло, что он не тронут этой скверной — ему и меня хватает с лихвой. Но мне нужно заполучить его женщину — завоевать ее сердце и разум. Она должна стать моей. Когда придет время выбирать — она должна выбрать меня, не его. А для этого нужно представить свои преимущества в лучшем виде, верно?

— Я скорее воин, чем маг... но я многое умею. Для нас магия — обычное дело.

— Твоя семья... Что с ними? Где они?

— Сгинули, — поспешно отвечаю я. — Давно.

Только бы она не спросила, как это случилось — не хотелось сознаваться, что я приложил к этому руку... А врать, выворачиваться... Глупо же думать, что она — меньше интриганка, чем я. С моим опытом ей не тягаться, но она тоже ищет слабые места — и давит на больное. Быстро меняю тему.

— Позволю себе совет. Старайся держать мальчика подальше от его любимого сюзерена. Он — наш враг.

— Лис? Он же спас тебя... мальчика... вырастил и заменил отца.

— Он — мудрый человек. Ему удобнее приручить врага и держать поближе. Мальчик — единственный в своем роде. Мы должны вершить великие дела, а не быть на побегушках у провинциального феодала. Италия — вот наше место. Здесь я столько всего смогу сделать... то есть — мы с тобой. Я знаю, чего ты хочешь, Лоренца, к чему ты стремишься — а мальчик никогда не поймет это и не оценит. Он отвернется от тебя, если ты ему расскажешь.

— И чего же я хочу, по- твоему? — вздрагивает она.

— Власти. И отмщения. Ты хочешь поставить на колени мир, который дурно с тобой обошелся.

— Разве? — спрашивает Лоренца настороженно. — Я счастливая женщина, у меня есть все, что только можно пожелать.

— Мы все трое, даже мальчик, знаем, что это не так. И у тебя есть только то, что Медичи позволяют тебе иметь. Если ты начнешь игру у них за спиной — они заметят. И ты же знаешь, что случится: детей они заберут, а тебя запихнут в монастырь или замуж. Твои ум, красота, твоя свобода — нужны лишь для того, чтобы привлечь и удержать нужного им мужчину, например, нашего мальчика. Он не король, не олигарх, не кардинал, но тоже может быть полезен. Тебе же наверняка поручили его соблазнить...

— Ты знаешь, что у тебя мания величия? Ты же с Лисом был, когда мы встретились. На Лиса они мне и намекали, но нет — никто не поручал мне тащить его в постель. Зачем? Это грубо и не в духе Медичи. Они прекрасно понимали, что герцог — мужчина интересный во всех смыслах этого слова. Все могло произойти само собой. А ты тогда их совершенно не занимал.

— Лис, да? Это любопытно... Они ищут голову для Железной короны? Ненавижу гада, но кандидатура — идеальная, ничего не скажешь.

— Может быть, но тобой они заинтересовались уже после того, как вы с Лисом дали чертей Великой компании. Наши мужчины были от тебя без ума.

— Мальчик им нужен. Очень нужен. Пока не знаю — зачем. Это ему они предлагают баснословные суммы и короны... Я чутко сплю, кое-что слышу. Они готовы дать все ему, хоть ты служишь им верой и правдой каждый день. Это — мужской мир. В век героев было не так — женщина имела права, честь и гордость.

Ее глаза вспыхнули.

— Они предлагали тебе корону?

— Сицилии... Так, к слову пришлось.

— И ты, дай угадаю, отказался?

— Это такие мелочи, моя королева. Как ты думаешь, что они предложат, когда я принесу им голову? Медичи явно замышляют что-то большое и серьезное. Мне плевать на все короны мира, но я готов добыть корону для тебя.

— Кто ты?

— Это долгая история... Ты не поймешь и не поверишь.

Мальчик начинает приходить в себя. Хорошо бы открыться ей: если она будет знать всю правду, моя ценность в ее глазах только вырастет... Но мальчик не должен узнать мое имя — иначе он найдет способ избавиться от меня. Увы, уже поздно. Слышу его спутанные мысли. Еще несколько мгновений — и он очнется.

— Он возвращается. Если я буду тебе нужен, скажи: «Метаморфис». Но только, когда он спит.

Меня решительно заталкивают назад — в мрачную пещеру — и заваливают выход камнями для надежности. Мелкий гаденыш опять пользуется моим зависимым положением. Все так. Я — узник, он — тюремщик.

— Лоренца! — кричу я. — Лоренца!

Но тщетно. Меня никто не слышит. Хорошо хоть — не в клетку. Когда он на меня злится — запирает. Мстит. Ненавижу клетку. Ненавижу мальчика. Как бы сделать так, чтобы он перестал мешаться под ногами...

— Лоренца?

Я быстро понимаю, что нахожусь в своем, казалось бы, тайном убежище. Мы лежим на полу у кухонного очага, под нами — смятая простыня и шерстяной плащ. Мы голые, мои раны перевязаны. Мы трахались, что в порядке вещей — не представляю, чтобы старый негодяй упустил свой шанс. По лицу Лоренцы я пытаюсь понять, что произошло — и насколько все плохо... Она приходит мне на помощь.

— Теперь я знаю тебя с другой стороны, amore mio.

Мы смотрим друг другу в глаза.

—  Прости. Я не хотел вас знакомить.

— Знаю, ты все для этого сделал... Но мне нужна правда. Гюнтера Финдлинга, торговца сукном из Мюнхена, который почему-то не совершил во Флоренции ни одной сделки, но купил дом — нетрудно было вычислить. Когда Медичи подняли свой отряд, я подумала, что ты придешь сюда — пересидеть ночь.

― Черт! Это я не учел. Как все просто. Он... причинил тебе боль?

— Он — это ты. Ты никогда бы не причинил мне боль.

Мне бы ее уверенность. Хотя бы в себе. В том, что ублюдок способен на любое преступление, я даже не сомневаюсь.

— Он опасен. Когда я теряю власть над ним — умирают люди. Можешь мне объяснить зачем ты все это затеяла?

— Только не злись на меня, пожалуйста.

— Я не злюсь.

— Злишься, знаю. Медичи собирали всякие байки о тебе... Даже отправили в Вормс человека из университета... Он год служил в нашей лавке под видом приказчика. Много всякого записал — о Вормсе и о тебе. Джованни дал мне прочитать эти изыскания.

— Джованни... — всегда знал, что я ему не нравлюсь.

— И на Джованни не злись. Уж такой он есть. И отчасти он думал о моей безопасности. Я, конечно, понимала, что все эти истории — наполовину городские легенды. Чего-то просто не могло быть, что-то противоречит твоей натуре. Но было очевидно — ты скрываешь нечто страшное и болезненное. Я должна была узнать твой секрет, чтобы понять, как жить дальше.

— И? Ты не пытаешься убежать в ужасе, потому что снаружи — ночь, гроза и резня? Или у меня есть шанс?

— Смеешься? Не надейся — я никому тебя не отдам. И ты мне нужен весь целиком. Не частями.

— Я — очень плохой выбор для спокойной семейной жизни. А этот... лучше бы сдох в свое время.

— Что ты знаешь о нем?

 — Не думаю, что он демон... Нет у него ничего от всяких там Вельзевулов. Никакой дьявольщины. Он — свихнувшийся варвар. Все время Одина поминает. Власть, нажива, насилие — он просто помешан на этом. Колдуном был. Что-то и сейчас может — так, по мелочи.

Не говорю о других важных вещах: о том, что он не относит себя к смертным — хоть и мертв, — о его странной, огромной ауре.

— Имя? Ты знаешь его имя?

— Знай я имя — нашел бы экзорциста. Такого, который понимает в вере предков, а не только в библейских делах.

— Ты серьезно? Ты веришь, что некая сущность дает тебе силу? И ты согласишься лишиться этой силы?

— Совсем бы я ее не лишился. Для большой силы нужен крепкий сосуд. Мне бы хватило того, что осталось. А изгонять духа, если не знаешь имени — тупое, бесполезное занятие и пытка для одержимого.

 — Откуда такие подробности?

— В детстве как-то попал в приют к добрым монахам. Зима была, и я совсем оголодал — потому не сразу сбежал. Монахи заметили одержимость.

— И чем кончился экзорцизм?

— Мы сбежали. Подробности ты не хочешь знать.

— Когда он появился?

— Он говорит, что с рождения со мной. А так ли это? Не помню себя без него. В детстве он просыпался, когда мне угрожала опасность...

— Как ты научился им управлять?

 — Мне не только с приютами не везло. Как-то меня поймал колдун по прозвищу Сыч. Унюхал тварь... или увидел. Некоторые видящие замечают его — даже когда он спит. Колдун связал меня заклинанием, но на всякий случай держал в клетке... Мне приходилось очень худо — просто поверь. Сыч содержал что-то вроде балагана, с которым таскался по городам и весям. Так-то мы и оказались в Вормсе...

— Лис с ним расправился, — догадалась Лоренца, — и забрал тебя.

— Зверь присмирел надолго. Со временем он напомнил о себе, но я стал сильнее — и задал ему трепку... Я едва выжил, но нам удалось установить правила.

Она провела указательным пальцем по моей руке вдоль шрама.

— Ты вскрыл себе вену...

— А что еще я мог сделать?

— Я думала — несчастная любовь.

— Все так думали. Мол, шестнадцать лет — дурацкий возраст.

Вспомнилось, как Лис, бледный до легкой зелени, сам зашивал мне руку, попутно обещая на этот раз уж точно меня выдрать. Нет, лучше придушить — чтобы не мучил ни себя, ни людей. Хотя, конечно, меня надо бы выгнать к чертям из Кэмена — на улицу побираться, но поскольку в моем случае это означает грабить прохожих, то лучше сразу на виселицу. Или сослать в деревню пасти свиней, потому что только на это я и способен. Заточить в казематы замка, где-нибудь на нижних уровнях. Замуровать — и попросить каменщика забыть, где я нахожусь. Что не составит особого труда — в подземелье черт ногу сломит... Он так и не сказал в каком порядке собирается осуществлять свои угрозы. Закрепив последний безупречный стежок, герцог спросил, было ли мне больно. Я соврал, что нет, потому что мне вдруг стало стыдно, и услышал в ответ:

 — А жаль. В следующий раз постарайся сводить счёты с жизнью хотя бы не в праздничный день, когда упились все хирурги, вплоть до последнего цирюльника, а самый трезвый человек в замке — твой сюзерен. Сегодня — Йоль. И, вероятно, твой день рождения. Причина хотя бы серьезная?

— Да, — твердо сказал я, хотя голова плыла от кровопотери, и я пребывал в блаженном безразличии ко всему на свете. Это хорошо, потому что будь мне чуть лучше — не выдержал бы его взгляд. Я не собирался умирать, хотел сам себя зашить, когда тварь сдастся... но теперь я сомневался, что способен был это сделать.

— Повторять будешь?

— Нет.

Зачем? Мы договорились о правилах и о «метаморфисе». Я победил.

Меня всё-таки заперли — но в чистой теплой комнате и только до полного выздоровления. Кормили на убой, друзей пускали, а из наказаний применялись исключительно душеспасительные беседы добрейшего капеллана Хармса.

После непродолжительного заключения мне существенно обновили гардероб и пристроили оруженосцем к Арно де Римону. «Нет лучшего лекарства от смертельной тоски, чем служба у молодого и веселого рыцаря!» — заявил сюзерен. Поскольку никакой смертельной тоски я не испытывал, мне сложно было об этом судить. Арно де Римон, хоть и был посвященным рыцарем, служил старшим оруженосцем у Лиса. Таким образом я стал оруженосцем оруженосца — и начал вести светскую жизнь.

— Amore mio, — шепчет Лоренца, обнимая меня, — вместе мы справимся с этим.

И странное дело — я почему-то в это верю.

— Он что-то говорил?

— Немного на древнегерманском. Больше рычал.

Да, с ним это бывает.

— Больше это не повторится. Я не подпущу его к тебе...

 — Аmore mio, это же невозможно. Думаю, что он — это тоже ты. Вы разделились... Может быть, когда Сыч держал тебя в клетке, может — раньше. Но вы одно существо.

— В том-то и дело, что существо... и не одно.

— Скажи мне, он убивает животных? Я не об охоте сейчас говорю. Убил бы он кошку или собаку просто так?

— Да ни за что на свете. Он любит животных.

— Как ты.

— Но он не любит людей.

— Как ты.

— Но не до полного же уничтожения...

 — Но это тоже вписывается в мою теорию. Ты ведь мог придумать его, когда был ребенком. Для защиты. Почему бы не сделать эту вторую сущность абсолютным злом?

— Не прямо уж абсолютным... Но заноза в заднице из него — будь здоров.

Теория Лоренцы красива и могла бы быть здравой, если бы не глаза Алоизио Бонфанти, когда он смотрел на нас. Не глаза животных, когда они видят меня впервые — в них страх и любопытство. Приязнь появляется потом, когда я проявляю к ним внимание и уважение. Нет, он существует. Он — не я. Он — нечто чуждое и враждебное. Но разумнее не отрицать версию Лоренцы. Так ей будет легче, а мне — ничего не стоит.

— В этом что-то есть. Подумаю. Лоренца... — вопрос щекотливый и опасный, а потому я с трудом подбираю слова и они падают тяжелыми камнями. — Он... я... ведь ничего не делал, чтобы детей не было? Ты все на свете знаешь. Знаешь нужные травы... Вытрави плод сразу.

Мне стыдно и больно, что я говорю женщине такое, но иначе нельзя.

— Ты не хочешь ребенка? — Лоренца смотрит на меня в недоумении. — Мне казалось, ты любишь детей.

— Я буду любить твоих детей. Своих мне не надо.

— У нас будут замечательные дети.

 — Вдруг это проклятие передается по наследству.

— Вдруг это дар, а не проклятие? Те, кто посмел тебя обидеть, — мертвы.

— Да, это же так здорово! Хоть кладбище имени ван Хорна открывай... И, кстати, как ты думаешь, откуда у меня столько шрамов? Я не хочу, чтобы это повторилось с моим ребенком.

— Но ты мог себя защитить... Не все могут, — она затихает, и молчание затягивается.

Раздумываю над тем правильно ли будет прямо спросить — что с ней, черт возьми, делали в этих их роскошных палаццо? Да, я догадываюсь, но откровенность должна быть обоюдной. И мне бы не хотелось узнать, что ее обидели Медичи. Вместо этого я меняю тягостную тему — на другую не менее тягостную, но важную в данный момент.

— Маэстро оказался крысой.

—  О мадонна, никогда бы не подумала... Его еще Пьетро нанял. При всех своих особенностях, Лупо казался верным и надежным... Он же все знал — страшно  представить, чем нам это грозит... Он мертв?

Киваю и прижимаю палец к губам. Едва уловимые шаги замирают у крыльца.

 — Кто там? Курт?

Выглядываю в окно. Да, это Курт.

Лоренца собирает свою одежду и убегает — с чего вдруг такая стыдливость? Она больше не считает Курта слугой? Плотнее заворачиваюсь в ее плащ и открываю дверь.

— Почему так долго? Ты в порядке, старина? Не ранен?

Он тыкает в свою кожаную куртку с заклёпками, надетую поверх стеганки, и наручи.

— Да, что мне станется, — его руки ритмично взлетают и опускаются, пальцы складываются в различные сочетания. — Пришлось спрятаться от стражи. В городе черт знает что творится. До утра я бы не высовывался. Медичи в игре.

— Мы свою партию уже сыграли. Их очередь.

— Ты его прикончил?

— Голова на кухне. Если хочешь — посмотри.

— Обойдусь.

— Но не все так хорошо...

От моего рассказа о том, как труп превратился в крыс, глаза Курта расширились. А уж после того, как показалась Лоренца... Сначала Курт порывисто обнимает ее и гладит по голове — как ребенка.

— Это он радуется, что ты все еще жива, — объясняю вопиющее нарушение этикета и субординации. — Или сочувствует, что тебе не повезло связаться с кем-то вроде меня.

Курт крутит пальцем у виска в мою сторону. Его руки мечутся, прикасаются к груди и лицу, пальцы становятся слишком быстрыми. Охотно перевожу, позволяя себе некоторую свободу в выражениях.

— Мадонна, вы же разумная, порядочная женщина, мать двоих детей. В такую ночь... чего ради? Разве вы не понимаете, какой это риск? И вы хотя бы вооружились?

—  У меня есть кинжал.

— Кинжал?! Кинжал, когда он буйный?! Да вам бы топор не помог!

— Тут кочерга есть. Я бы воспользовалась, если бы он отбился от рук. Не беспокойся, Курт.

— Спасибо, любимая, — кланяюсь я.

— Не за что.

— И чем вы здесь занимаетесь? — возмущается Курт. — Плотскими утехами? Дети! Легкомысленные дети!

Он начинает жестикулировать так быстро, что я теряю ход его мыслей — уж очень тяжелая выдалась ночь.

— Курт, попей чего-нибудь... и поесть бы неплохо. У нас есть какая-то еда?

— Да. У Курта здесь припасы, и я кое-что принесла, — говорит Лоренца и исчезает в полумраке кухни.

—  Отлично. Голоден как собака. И неплохо бы меня залатать, а когда у тебя руки будут заняты, ты наконец перестанешь браниться и читать морали.

— Ты — идиот! — сердито сообщает мне Курт. — И не способен повзрослеть. А пора бы.

— Она умнее нас. Как я могу на это повлиять?

— Быть осторожным.

Теперь и я перехожу на жесты:

 — Ты же любишь ее и доверяешь ей.

— Любить — это видеть, знать и понимать. Слепая любовь — не любовь.

— Напомни, где я тебя, такого мудрого, нашел?

— На большой дороге, да. Но это не значит, что надо повторять мои ошибки.

Он внимательно смотрит на меня, быстро прикасается к промежности и сердцу, качает указательным пальцем в жесте отрицания — и наконец прижимает его ко лбу.

Легко сказать: думай головой, а не членом и сердцем. Я бы с радостью — да не получается.