Глава 11. Метаморфис

— Начинается? — нетерпеливо спрашивает Маэстро.

— Да. Может быть и так... — говорит Алоизио с некоторым сомнением.

Они шарахаются в стороны, когда я кубарем скатываюсь по лестнице, разрываю веревки, сбиваю вооруженного крысобрата и завладеваю его топором. Самым обычным — каким рубят дрова. Для начала сойдет. Маэстро первым приходит в себя.

— Говорил же: надо руки сломать! — орет он, запихивая Алоизио в дверной проем, и толкает в мою сторону одного из серых плащей. 

Кажется, только для того они и годятся — эти странно замедленные существа: лететь с лестницы, нелепо размахивая мечом, чтобы напороться лбом на топор и дать мне настоящее оружие. Одноручный меч. Не так уж и плохо.

Чудовище внутри меня видит иначе. Для него все движется медленнее, будто вязнет в потяжелевшем воздухе. Все — но не он. Он стремителен. Он — молния. Его сущность ножом врезается в реальность, кромсает ее в клочья, подчиняя себе. 

Мое тело едва справляется с такой мощью. И однажды не справится. Но сейчас меня пьянят могущество и ярость. Сердце грохочет, кровь кипит, мышцы наливаются жидкой сталью. Я чувствую себя древним титаном, способным свернуть землю.

Маэстро, пользуясь выигранным временем, предусмотрительно запирает за собой дверь на засов. Замешкавшийся серый плащ отчаянно бьется о толстое, неподатливое дерево. Понимая, что ему не откроют, бросает меч и вопит: 

— Сдаюсь! 

Но я сегодня не беру пленных. Топор в левой руке раскалывает ему череп. Это происходит само собой, помимо моей воли. Толкаю тело вниз по лестнице, чтобы оно мешало не мне, а преследователям. Рублю несчастную дверь — аж щепки летят... 

Крысобрат, у которого я забрал топор, приходит в себя, шатко встает на ноги, зовет подмогу...

— Спасибо за топор, добрый человек, — ревет тварь, выламывая дверь.

Брошенный топор вонзается бедняге между лопаток. Зверь внутри радуется своей силе и меткости. Он счастлив. Его смешит, как медленно двигаются смертные. Он обожает проливать их кровь. Я не знаю, кто он. С меня довольно и того, что я знаю наверняка — он не человек. Он — чудовище.

Братья в лавке, наконец, поняли, что происходит. Серые плащи гонятся за мной. Обычные крысы либо разбегаются, либо хватают все, что может сойти за оружие — палки, молотки, ножницы. Хорошо хоть арбалет не сыскался. 

Паника, крики, топот ног...  

Прорвавшись на склад, я взбираюсь на баррикаду стеллажей и тюков, наспех сооруженную Маэстро и его воинством. Доски скрипят под ногами, тюки шатаются, пыль вздымается сизыми облаками. Сверху вижу: Маэстро, Алоизио, монгол, Гоцци и ещё один серый плащ добежали до подъемника. Лица напряжённые, оружие наготове.

Спрыгнув, опрокидываю пару стеллажей, чтобы крысюкам, напирающим сзади, было чем заняться. Трещит дерево, летят тюки и ящики, что-то с грохотом ломается, кто-то вскрикивает.

Маэстро разворачивается, прикрывая своего учителя. У Гоцци в руках боевой топор, явно  тяжеловатый для него. Сабля Монгола наготове. Он смотрит на меня, не мигая.

 Чудовище внутри меня смеется в предвкушении боя.

— Стойте! — кричит Алоизио. 

Вернулся к своему истинному облику. Надо же. 

— Стойте! Мы еще можем договориться, рыцарь. Теперь я понимаю, почему тебя наняли.

Он смотрит как-то странно: на меня — и сквозь меня. Будто за моей спиной стоит кто-то огромный и страшный.

— Ты не то, чем кажешься. Сколько бы тебе ни заплатили — я могу дать больше. Много больше.

— Не можешь. Мне никто не платил.

— О! Идеалист. Это большая редкость в наше время. Тем лучше. Ты нужен мне. Вместе мы создадим новый мир.

— На хер надо! Взяли моду — миры создавать! Мне и старый сгодится!

Голос твари настолько низок, утробен и чудовищен, что даже монгол выдыхает: 

— Шайтан!

— Он самый, рад знакомству! — отзывается тварь.

— Одержимый! — несется со всех сторон. — Он одержим демоном!

— Ты что, ван Хорн, сбрендил совсем?! — не выдерживает Маэстро. — От чумы так бывает?!

— Ты не видишь, Гвидо? — с детской искренностью удивляется Алоизио.

— Что не вижу, учитель?!

— Раз так, — Крысиный король быстро соображает, что к чему, — взять его, дети мои!

Сам он опрометью бросается к подъемнику. И тут же отскакивает назад — короб летит с третьего этажа, гремя цепями. Из него выскакивает человек в сером плаще и маске. В правой руке меч, в левой — факел. Тяну носом воздух: попахивает дымком и жженым тряпьем.

— Брат! — радуется Гоцци. — Ты вовремя!

Но брат неожиданно и стремительно атакует ближайшего крыса — тот даже вскрикнуть не успевает, падает замертво.

— Неспасенный... — растерянно бормочет Алоизио.

«Неспасенный» не отвечает, потому что не может говорить. Уж я-то ни с чем не спутаю этот сломанный нос, торчащий из-под маски, и куртку с заклепками. Сам заказывал.

— Измена! — Гоцци в отчаянии бросается на Курта. Получает факелом по морде, пронзительно верещит, роняет топор. В воздухе зависает тошнотворный запах горелой плоти.

— Ах ты, сукин сын, — рокочет тварь во всю мощь голоса, — поджег третий этаж! Вот это я понимаю! Повеселимся, крысятки?

Сатанинский смех. Без него нельзя было обойтись?

Теперь все происходит одновременно. Часть крысюков, преодолевая завалы, несется к лестнице с воплями «Пожар! Горим!». Кто-то из них кричит: «Одержимый! Дьявол во плоти!» Ближе к лестнице, преодолев баррикаду, они сталкиваются с братьями, которые спешат на подмогу. Те, в свою очередь, соображают, что к чему, пытаются развернуться — и неизбежно вязнут в завалах, сбивая бруг друга с ног.  Армия из них — никудышная.

Алоизио, точь-в-точь крыса, скачет куда-то в сторону, за стеллажи. И бог с ним — далеко не уйдет. Маэстро прикрывает отступление, если паническое бегство можно так назвать. Но он все же не соврал — не все дали деру. Смельчаки среди серых плащей обнаружились. Бегут на меня, а не от меня. Надо решать дело быстро, пока пожар не разгорелся.

Кажется, что серый плащ замахивается целую вечность. Ныряю под меч. Стремительный удар в горло отправляет противника прямиком в пекло. Выдергиваю клинок, чтобы отразить удары двух крысобратьев, напавших одновременно. Один хватается за страшную рану в животе, пытаясь удержать кишки. Второй теряет руку с мечом, орет и получает удар прямо в рот.

— Наконец-то заткнулся, — хохочет тварь, и мы кидаемся за монголом, который сражается с Куртом.

Курт ловко пользуется факелом, удерживая противника на удобном расстоянии, но лучше не рисковать. Атакую сверху, но Батыр приседает. Мой удар, вместо того, чтобы снести голову, срезает косу. Монгол успевает атаковать в живот. Тут бы мне и конец, но зверь внутри придает мне скорость. Мы резко отскакиваем, попутно успевая наколоть на меч, крысюка, подкравшегося сзади.

Монгол ломится за мной. Отступаю дальше, уводя его от Курта, который и без того отбивается от двух серых плащей. В нормальном бою, будь я в доспехах, у Батыра не было бы шансов. Точный удар в сочленение его саблей не нанесешь, а лупить ею по доспеху — никакого резона. В ситуации, когда из защиты — лишь ветхие портки, ран не избежать. Приходится танцевать и уклоняться, выматывая тяжелого противника. Взлетаю на баррикаду, Батыр бросается за мной, успевает задеть саблей плечо и спину. Зараза. Пока тварь на воле — боль почти не чувствуется. Но потом...

В тех местах, где я, покачиваясь, восстанавливаю баланс, монголу приходится нелегко. Треск дерева. Его нога застревает — на мгновенье он теряется. Пользуюсь моментом сполна.  Удар приходится прямо в лицо. Не хочу смотреть, что из этого вышло — довольно с меня звука и разлетевшихся ошметков плоти. Тварь рвется вперёд — к тем, кто еще дышит, у кого бьется сердце.

Курт справился со своими противниками и добивает последнего серого плаща. Не вмешиваюсь, потому что склад вдруг стремительно заполняется крысами... Настоящими,  не людьми... Поток черных и серых зверьков, набегая волнами, течет и колышется под ногами.

— Заканчивай и уходи, — ору Курту. — Это приказ!

Отвечать ему некогда, но не станет же он, как преданный идиот, гоняться за мной, чтобы спасти. Знает, что я живучий.

Алоизио обнаруживается в углу, за стеллажами. Стоит на коленях, глаза закрыты, губы шевелятся. Пальцы перебирают черепа четок. Молится? И где, черт возьми, Маэстро? К тому моменту, когда я приближаюсь к Алоизио, крысы уже кишмя кишат. Веки Короля вздрагивают и поднимаются. Глаза закатываются, как у больного падучей, но белый взгляд направлен прямо на меня. Рука с четками тянется ко мне:

— И лишится плоти всякая жизнь, ходящая по земле, — это звучит как проклятие.

Из-за стеллажа выскакивает Гоцци. Его трудно узнать: лицо багрово-черное, в клочках обгорелой кожи, правое веко прикипело к глазу. Зато он подобрал чей-то меч и держит его перед собой.

— Ни шагу, — хрипит он. — Спасайся, учитель!

— Дурак, сам уходи, — рычу я.

С неожиданной силой крысобрат толкает на меня стеллаж, который, как и все вокруг, движется невыразимо медленно. Выскочить из под него не составляет труда. Но тяжёлые тюки с шерстью все же сбивают меня с ног. Едва не тону в живом море крыс. Гоцци радостно верещит и кидается на меня. Откатываюсь, увлекая за собой новую волну пищащих зверьков. Его меч застревает в полу, примерно там, где только что была моя грудь. Успешно пришпиливает пару крыс, что немудрено. Гоцци чуть не плачет, пытаясь вырвать меч. Крысобрат вызывает во мне смешанные чувства — гадливость и жалость одновременно, но он сражается за свою веру и своего «спасителя». Это не всякому дано. Злой силе внутри меня это безразлично — тело действует безошибочно. Еще лежа, дергаю Гоцци за ногу. Он теряет равновесие, и мой меч вонзается в его живот, затем — после долгого противного всхлюпа — в горло. Отталкиваю труп. Не люблю, когда кровь хлещет прямо на меня.

Стряхиваю крыс. Оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Курт соскальзывает по цепям и тросам в темную дыру подъемника. Один из его противников мертв, другой корчится на полу в предсмертной агонии.

Мы один на один с Алоизио.

Возвращаюсь, ступая по крови и крысам, чтобы подобрать лучшее оружие — кривой клинок Батыра. Дела надо делать, как полагается. Негоже казнить короля — пусть даже крысиного — той дешевой зазубренной железкой, что у меня в руках.

— Ты думаешь, что победил? — шипит мне в спину Алоизио.

Прогоняю крыс с тела монгола и аккуратно отстегиваю ножны — пригодятся. Нехотя смотрю на бесформенное месиво, в которое я превратил его лицо. Разжимаю мертвые пальцы. Рукоять ложится в ладонь как родная. Вытираю свою кровь с клинка о чей-то серый плащ. Любуюсь волновым рисунком булата — невероятная красота. Клинок будто струится и течет. Пробую удар, рассекая воздух. Поворачиваюсь к Алоизио.

— Да, признаю, люди — моя ошибка, — бормочет он, будто не замечая меня, — но у меня есть и другое Братство. Они умеют быть преданными. Взгляни на них.

По мановению его руки беспокойная орда серых и черных телец замирает. Перестает дышать. Крысы смотрят на меня. Если уж на то пошло, они не такие мерзкие и уродливые, как принято считать. Животные как животные — даже симпатичные. Когда-то в детстве я играл с ними. Я играл со всеми, кто хотел играть со мной. Выбор мне редко предоставлялся. По отдельности все крысы умные. Все. Но в таком количестве добра от них не жди.

— Они полностью подвластны мне, — говорит Алоизио. — Я могу приказать им прыгнуть в пропасть — и они прыгнут. Они не боятся огня, не боятся тебя и твоего оружия. Это — истинная преданность. Если я велю им убить тебя — они убьют.

Он больше не смахивает на припадочного. Взгляд едкий, как кислота, на губах — довольная усмешка. Мол, поиграй еще своим булатом, а я посмотрю.

— Но? Должно же быть какое-то «но».

— Мы нужны друг другу, рыцарь, кем бы ты ни был в действительности. Мы не такие, как все. Вместе мы сможем противостоять этому жестокому и несправедливому миру и подчинить его себе.

— Уничтожив его?

— Нет же, смысл игры не в этом. Слабые умрут, а сильные выживут. Как выжил ты. На развалинах этого мира мы создадим новый. Это не конец света — а его начало.

— Ты мне вот что скажи: те, кто ползал перед тобой на карачках, лизал бубоны и твой хер — сильные?

— Они хотели жить. Это очень сильное желание, знаешь ли. Одно из основных.

— И ты неплохо на нем заработал.

— Когда хочешь изменить мир — надо с чего-то начать. Поверь, мне в этом плане тоже не все нравится.

— А мне, представь себе, все не нравится. Дерьмовый у тебя план.

У меня нет никакого желания сгореть на этом чертовом складе или выбираться из-под завалов. Замахиваюсь, но Алоизио с неожиданным проворством отскакивает.

— Взять его, — велит он крысам. — Кушать, дети мои, кушать!

Но они не шевелятся. Как завороженные, смотрят на меня глазами-бусинами.

— С ними ты тоже ошибся, — вздыхаю.

— Взять его! Да сожрите вы его наконец, гадкие вы крысиные морды! — голос Алоизио срывается на визг.

Вместо того чтобы выполнять его приказ, крысы разворачиваются и бегут прочь, сметая все на своем пути.

— Но как же так? — растерянно бормочет Алоизио. — Они же всегда меня слушались. Ни разу еще не подводили.

В ужасе он смотрит на меня. Даже не на меня, а на то здоровенное нечто, которое у меня вместо ауры. И во взгляде появляется обреченность.

— Да, конечно, об этом я не подумал. Но ты не остановишь чуму без меня. Тебе выгоднее оставить меня в живых.

— Ты перецелуешь всех больных — и они исцелятся? С тем, чтобы ты их убил, когда пожелаешь? Ты так себе представляешь рай на земле? Когда люди поймут, на что ты способен, из-за тебя начнется кровопролитие еще более страшное, чем чума. Извини, Алоизио.

— Нет ничего страшнее чумы. Ничего. Скоро ты в этом убедишься и умоешься кровавыми слезами. Ты ведь никогда не болел, если я правильно понимаю, кто ты. И не заболеешь, но тебе есть кого терять... И ты ничего не сможешь изменить. Ни-че-го!

— Да пошел ты со своими пророчествами!  — ревет тварь.

Движение быстрое — только свист воздуха. Алоизио даже не успевает его заметить, как булат вонзается в его тело и выходит из него — легко, будто не встретив сопротивления плоти и костей. Отступает, удивленно глядя на меня, и медленно оседает на колени. Кровавая полоса разделяет туловище по косой — слева направо. Алоизио касается груди, будто не верит в то, что произошло — оцепенело рассматривает кровь на пальцах. Короткий стон переходит в кашель, кровь пузырится на губах. Хватаю его за волосы и рублю голову, прежде чем расчлененное тело падает...  И рассыпается на сотню крупных черных крыс.

— Что за херня такая? — рычит тварь. Как будто я могу это знать, если он не знает.

Часть крыс удается зарубить, часть — просто растоптать, остальные зверюги уходят невредимыми.

Нет, что за херня?

Раздумывать некогда — огонь уже ползет по второму этажу. Дым ест глаза и врывается в легкие. Заворачиваю голову Алоизио Доменико Бонфанти, известного также как Король крыс, Повелитель Чумы, Чумной бог — или что-то там ещё, такое же пафосное — в первый попавшийся кусок ткани. Тряпья здесь полно. Сооружаю что-то вроде заплечного мешка — на случай, если придется прорываться с боем и лазать по стенам. Я не то чтобы тяжело ранен, но порезов много. Рана, оставленная монгольской саблей, прилично кровит. Нахожу более-менее подходящую ткань — дорогой батист. Отрываю кусок, кое-как перематываю плечо и спину. Затягиваю узел зубами. Затем снимаю стеганку с одного из серых плащей — она великовата на меня, но сойдет. Дело немного поправляет ремень, за который я запихиваю боевой топор, брошенный Гоцци, и саблю Батыра — жаль оставлять такую вещь. За голенище сапога отправляется чей-то нож.

Выскакиваю в квадрат подъемника как раз в тот момент, когда под напором огня начинают трещать и рушиться прочные деревянные балки. Третий этаж полыхает, крыша благополучно провалилась. Вовремя я.

На улице суматоха. Люди из соседних лавок и складов пытаются тушить пожар, передавая воду из реки по цепочке. Среди них — братья-крысы. Этот путь отрезан. Не хватало еще, чтобы кто-то узнал меня или мою одежду, хоть стеганка не из приметных. Придется сделать крюк.

Ныряю в ближайшую подворотню и короткими перебежками ухожу в город. Слышу топот и бряцание оружия. Городская стража — только от них столько шума. Встречаться с ними тоже не входит в мои планы — они мне не союзники. Взбираюсь на крытую галерею. Накрапывает дождь. Повезло. Дай Бог, одним складом дело и закончится — и я не спалю половину Флоренции.

Перебираюсь на крышу, чтобы оценить ситуацию. В доме Бьянчи что-то явно происходит. Да и линии обороны, о которых говорил Маэстро, нетрудно заметить — их контуры прорисовывают огни факелов. Крепостная стена, Монетная башня, мост и башня Сан-Никколо на востоке, пара кварталов на запад и до реки — там звенят клинки, идут столкновения. Кого с кем? Пока трудно понять.

Уйти можно только по покатым черепичным крышам — на запад в сторону площади Моцци и Понте-алле-Грацие. Там пока тихо. 

Будто в ответ на мои мысли, начинают звонить в базилике Святого Лоренцо — Медичи. А следом этот звон подхватывают и все церкви Флоренции — Тощий народ? Начинается. Флоренция не хочет спать этой ночью. 

— Метаморфис, — шепчу я.

Ты ранен. Уверен, что сейчас подходящий момент? В случае чего — я рядом. Только позови.

— Сам разберусь.

Мне не нравится, когда он ведет себя так. Начинаешь испытывать к нему дурацкую симпатию... Он не друг и никогда им не был, напоминаю я себе. Его присутствие прожигает след — и в душе и в теле. Чем дольше он со мной, тем тяжелее и мучительнее приходить в себя. Если можно обойтись без него — я обойдусь без него.

Поколебавшись, прячу саблю Батыра за дымоход. Уходить надо налегке — или топор, или сабля. Но булатом я разбрасываться не собираюсь. Вернусь.

Шорох, скрежет металла... и дыхание. Топор сам собой оказывается в руке. Что если это человек Медичи — и сейчас он раздумывает, друг я или враг?

— Виноград в этом году уродил, куманек, — говорю.

— А не отведать ли нам сыры и оливы в монастыре бернардинцев в четверг? — отвечает низкий, бархатистый голос. Маэстро. Конечно, ему же утром сказали пароль. 

— Кто этот бред сочиняет, не знаешь? — задумываюсь я.

— Джованни или Алломано, — сначала я вижу руки в перчатках на коньке, потом — плечо и голову, наконец — силуэт Гвидо, оседлавшего черепичную крышу.

— Могли бы тебя попросить. Ты бы им зарифмовал. Стихами-то твои пошленькие канцоны назвать сложно, но рифмы иногда удаются — для паролей бы сошло.

— Есть мне дело до мнения неуча со шпорами! — пренебрежительно фыркает он и поднимает руки, показывая, что в них нет оружия. — Перемирие, ван Хорн. Есть разговор.

— Нет у меня настроения на разговоры. Но ты спускайся, потому что лезть за тобой и делать лишние телодвижения у меня тоже особого желания нет.

— А вот зря. Я могу быть полезен.

— Если натянуть твою продажную шкуру на каркас и установить в качестве флюгера? Хотя менять стороны и бежать с поля боя — это обычное поведение наемника, я понимаю.

— Можно подумать, что все тут целки нетраханные и за деньги не отдаются. Мы с тобой одним миром мазаны. На тебя только малость светского лоска навели, мне — чуть больше образования дали. Благодетели хреновы. Будешь слушать или я пошел? Делать мне не хер, мокнуть тут.

— Да никуда ты не пойдешь уже, я ж догоню. Ладно, слезай, — отправляю топор за ремень, но опускаюсь на корточки и кладу руку на колено, пальцы касаются рукояти ножа, спрятанного в сапоге. — Только, пока лезешь, придумай историю покороче — на длинную у меня терпения может не хватить.

— Там его голова? — спрашивает Маэстро. — В узелке?

Угрюмо молчу в ответ. Голова-то тебе и нужна, понимаю — как же.

— Жаль, — вздыхает он. — Я так мечтал выколоть говнюку глаза, посадить в клетку и спасать человечество от чумы. За деньги, разумеется. Десять флоринов за поцелуй. Умеренная цена, на мой взгляд.

— Плохой план.

— Ты думаешь?

— В том невероятном случае, если бы Алоизио позволил себя ослепить... Долго бы ты не протянул — конкуренты мигом бы ушатали. Кстати, тебе бы помолиться. Самое время. Считаю до пяти. Раз.

— Ну хотя бы до десяти.

— Два.

— Ты же понимаешь, что я все знаю о Братстве...

— Три. Не годится. Братство я только что обезглавил, без Алоизио вы — сборище рехнувшихся фанатиков. И посмотри, вниз. Крысоловка захлопнулась. Через пару часов Медичи возьмут вас тепленькими.

— Но пока их здесь нет — я командир. Моя крепость еще не знает, что она пала, а командир бежал с поля боя. Я мог бы показать тебе безопасный путь на тот берег. Прикрыть спину...

— Чтобы воткнуть в нее нож? Не годится. Четыре.

— Пять! — орет он, после чего следует стремительная атака кордом. — Мне тебя заказали.

След твари все еще горячий — темная сила пульсирует в крови и всех телесных гуморах. Я проскальзываю под кордом, заламываю его руку. Резко выпрямляюсь — с маху врезаюсь головой в его грудь, затем в челюсть. Он борется, пытается ударить, но я прижимаю его к скату крыши, приставив нож к горлу. Ослабевшие пальцы Маэстро теряют корд. Задерживаю оружие ногой и осторожно отодвигаю в сторону. Нельзя привлекать к себе лишнее внимание. Да и люблю я эти штуки — жалко терять. Прикончу Гвидо — подберу. С последним ударом не спешу. Теперь уже мне надо поговорить.

— И кто же?

— Не выгорело, жаль, — вздыхает Маэстро. — Но долго ты не выдержишь. Я видел, что Батыр тебя задел.

— Кто тебя нанял? — повторяю.

— А ты угадай! Я буду говорить: тепло или холодно.

— Да пошел ты в жопу со своими играми, — надавливаю на нож, по лезвию струится кровь.

Нам под ноги со свистом прилетают три арбалетных болта. Отпускаю Гвидо — он ныряет за кордом. Чертыхаясь и поскальзываясь на мокрой черепице, мы взбираемся наверх — не ждать же, пока они пристреляются. Перелетаем на другую сторону крыши.

— Твои? — спрашиваю, прислушиваясь к свисту стрел.

 Я прижимаюсь животом к черепице, он — спиной. Мы все еще удерживаем дистанцию, замираем — он с выставленным кордом, я занесенным топором.

— Смотря кого ты называешь моими, — задумывается Гвидо. — Это гарнизонные. Со стены.

— А они на чьей стороне?

— Холера их знает. Они поддерживают партию Аристократов. Аристократы презирают Братство, но и Медичи — не их любимчики: обнаглевший аптекари и менялы. Не теряем время, бежим до Моцци.

Но никто из нас не трогается с места. Побежать первым — стать уязвимым.

— Перемирие, — предлагает Гвидо. — Через один дом плоская крыша с солярием... Там все и решим. Чего за зря ноги ломать?

— На счет три, — говорю. — Раз, два, три...

Но пару-тройку шагов мы движемся неуклюжими крабиками — поводов доверять друг другу у нас нет.

— Продешевил я, — сокрушается Маэстро. — Не знал про одержимость. Кстати. Exorcizo te, creatura! In nomine Dei Patris omnipotentis, et Filii et Spiritus Sancti!

[Изгоняю тебя, тварь! Во имя Бога Отца Всемогущего, и Сына, и Святого Духа! (лат.)]

Как и в пещере Фаэтона экзорцизм вызывает у меня легкую дурноту и головокружение — не более того. Слышу сонное брюзжание креатуры об экзорцизмах и экзорцистах. При дамах ничего из его тирады повторять нельзя. 

— Сколько тебе заплатили?

— Косарь.

— Не так уж и плохо, не прибедняйся.

— Ну, авансом только половину. Да вот и сложилось все удачно: если ты сегодня сдохнешь, все сочтут это естественным ходом событий. Но, знай я про одержимость, не связывался бы — клиент не из тех, кто лего прощает ошибки. Как жаль, что Алоизио встретился с тобой раньше.

Наконец мы переходим на бег. Перепрыгиваем на соседнюю крышу. На самом коньке поскальзываюсь и еду вниз, но успеваю восстановить равновесие, сгорбившись и расставив руки. Только поэтому не лежу на улице со сломанной шеей. От такой участи тварь не спасет. В этот момент в меня летит нож, припрятанный Маэстро. Мимо — нож звенит по черепице, соскальзывает с крыши и мелодично ударяется о мостовую. Перепрыгиваю узкий переулок и стою на той самой плоской крыше с солярием и уютным садиком, поджидая Лупо.

— Где же вы, Маэстро? Публика ждёт.

Он неуверенно смотрит на темный провал между домами — к тому же крыша с солярием немного выше.

— Стареем?

— Иди ты. Мне всего тридцать два.

Он берет разбег и прыгает. Немного не долетает, но успевает ухватиться за балюстраду с античными амфорами. Тут бы огреть мерзавца топором по куполу и забыть о его существовании, но я терпеливо жду. Порешить-то я его всегда успею — но мертвые не самый разговорчивый народ, а некромант из меня никакой. Протягиваю ему руку. Онн смотрит с сомнением, но все же пользуется помощью.

— Благородно, ван Хорн, — вежливо говорит Гвидо, взбираясь на крышу. — Но отвечать благородством на благородство не буду. Не мой стиль.

— Ну хоть честно.

— И ни черта это не благородство. Ты хочешь знать имя заказчика.

Мы начинаем кружить — как будто решили станцевать турдион или что-то в этом роде. Тактика боя не блещет новизной: решить дело с одного удара, а пока не появится такая возможность — уклоняться от атак противника. И оба мы в этом хороши — и чем-то даже похожи: скорость, гибкость, легкие, подвижные ноги. Весь расчет на выносливость или ошибку противника. И шансы у него заметно выросли — я начинаю чувствовать рану. Болит адски.

Буду теснить его к краю крыши, либо к горшкам с лимонными и апельсиновыми деревьями. А там — куда кривая вывезет. Чтобы отвлечь, начинаю трепаться:

— Ладно, уговорил. Согласен перекупить заказ.

— Нет, — отвечает он.

— Нет? — я атакую, но он отскакивает, увеличивая дистанцию. — Зачем тогда ты этот разговор затеял?

— Да, чтобы время потянуть. Время, ван Хорн, работает на меня. Рана-то, небось, болит и кровит... Я вымотаю тебя и прирежу. И топор даже есть,  чтобы голову снять и доставить заказчику...

— Пять тысяч, — говорю. — Решайся. Ты ж из тех, кто родную мать продаст.

— Эту грязную лярву? — паскудно смеется Маэстро. — Да почему ж нет? Она-то меня продавала. Но тебе взаправду нужны кости мертвой шалавы?

Он атакует, но я уворачиваюсь.

— Если, где слышал, и хотел меня этим достать — не выйдет.

— Парни называли тебя пидором за глаза, — соглашаюсь я, — но я думал, что они о сволочном характере.

— Люди, если что-то к тебе прилепят, то на всю жизнь, — ворчит он, уходя от моей атаки.

— Что правда, то правда... Но если хочешь разжалобить меня этой унылой историей...

— Разжалобить?! — орет Гвидо.

— Ну да, вот это все, знаешь: «Жизнь — дерьмо и потому я такой подонок». И жизнь — дерьмо, и ты — подонок, чего плакаться-то?

— Я не плачусь, — шипит он и наконец-то натыкается, пятясь, на кадку с лимоном. 

Замахиваюсь топором, но корд стремительно летит вперед — я отскакиваю, и лезвие проносится на волосок от моего бедра. Маэстро отступает.

Все. Довольно с меня этих игрищ — пора закругляться.

Швыряю в него горшок с молодым лимонным деревцем. Он пытается уклониться. «Снаряд» разваливается на составляющие: горшок, землю и дерево с корневищем. Горшок попадает в голову, раскалывается, земля засыпает глаза Маэстро. Он пошатывается и моргает. Отскакивает назад, спотыкаясь на лимонах. Отчаянно богохульствует, упираясь спиной — а точнее задницей, при его росте — в балюстраду. В один прыжок я настигаю его.

Мой топор еще в воздухе, но неизвестная сила швыряет Гвидо вперед и немного вправо.  Дурацкое удивленное выражение лица, рука тянется за спину. Удар топора, должен бы сокрушить грудину, но вспоров куртку, стеганку и плоть до костей так и не добирается — потому что Маэстро летит вниз под мощный крик развитых голосовых связок. Слышу глухой удар. Наступает тишина.

На крыше через улицу мелькают огни. Арбалетный болт с визгом разносит горшок с розмарином слева от меня, второй — свистит у моего уха. Пригибаясь, бегу прочь — на темную сторону, куда не достигает огненный отсвет пожара.

До площади Моцци мчусь по крышам, перепрыгивая узкие расселины улиц. Не хватало, чтобы арбалетчики догнали или кто-то блокировал мост. Спускаюсь на площадь. Короткими перебежками — до моста, застроенного красильнями. Теперь меня трудно заметить, и я пускаюсь во всю прыть. Я почти на другом берегу Арно, когда раздается крик:

— Смотрите! Там!

На бегу оглядываюсь через плечо — свет от факелов выхватывает серые плащи:

— Гвидо? Это ты?

Трое. Их трое. Заскакиваю в красильню. Ныряю за чан чудовищно смердящий серой. Цвет в темноте не разглядеть, но должно быть, киноварь. Приседаю.

— Да куда он подевался? — топот ног приближается.

— Может, здесь? — дрожащий свет факела скользит по стене.

— Брат Гвидо? Ты здесь?

— Эй, мы свои! 

— А что, как это не Гвидо?

Шаги все ближе. Блик от факела мечется по красильне и застывает на штукатурке напротив меня — на пару локтей выше моей головы. Вздрагивает. Скрип кожи и лязг металла. Тяжелое, сиплое дыхание. С силой опрокидываю чан: густая жижа выплескивается с грузным, протяжным хлюпом. Крысобрат охнув грохается ничком в вонючую киноварь, захлебывается, барахтается, как муха в меду. 

Второй бросается к нему, и я встречаю его топором. Лезвие входит в плечо с глухим треском, как в сырую древесину. Он оседает, выронив арбалет, пальцы судорожно сжимаются и разжимаются. Огибая чан, по пути к выходу, толкаю его в третьего — тот спотыкается, скользит по вязкой краске, теряет равновесие, валится на спину, сопит, пытаясь встать. Перепрыгиваю через него и выбегаю на мост. 

Позади — факелы, крики, звон оружия. Рву что есть сил, легкие горят, в горле — привкус чего-то гадкого, не иначе киновари. Пока крысобратья разберутся с красильней, я успею уйти. Одна беда — краска прилипла к подошвам, и я оставляю по себе кроваво-киноварные следы — кажущиеся черными, но видимые в темноте.

Уже на берегу поскальзываюсь на вязкой, жирной грязи. Падаю на колено, боль отдается в пояснице и в ране, точно хлыстом по спине, но я встаю и бегу дальше. Топот за спиной. Прячусь в узкой прибрежной улочке, пропахшей плесенью, тухлой рыбой и кошачьей мочой. Преследователи разделяются. Двоих удается зарубить — один падает, хватаясь за живот, второй — с хрипит, будто из него выдавили весь воздух.

Выбравшись налетаю еще на троих.  Дерусь на последних силах, мышцы горят, пальцы едва держат топор... С некоторым удивлением обнаруживую труп и раненого на мостовой. Тут же получаю удар в бедро, будто раскаленную кочергу вгнали в плоть. Честно ору, хватаю крысобрата за руку, сжимающую рукоять, удерживаю, превозмогая боль, и бью топором в бок. Отталкиваю. 

Сцепив зубы, вытаскиваю меч из раны, перетягиваю ремнем — кожа под ним сразу становится липкой и горячей. Двигаюсь, как могу. До Санта-Кроче — не так уж далеко, но каждый шаг дается с боем.

Дождь переходит в грозу и настоящую бурю. Дикие порывы ветра и разряды молний задержат серых плащей. У меня выбора нет — бросаюсь навстречу буре. Ливень хлещет в лицо. Вымокшая одежда прилипает к телу, тяжелеет, но избавиться от лишнего нет ни времени, ни сил. С каждым шагом я теряю все больше крови. Темнеет в глазах...

— Метаморфис, — шепчу. Или мне это только кажется, когда я падаю без сил в лужу. Шаги приближаются.