Глава 21. Начать с чистого листа

Длинный коридор, одна дверь сменяется на другую. У меня есть ощущение, что я застряла во временной петле, а чтобы из нее выбраться, нужно минимум два человека, которые бегут в противоположные стороны друг от друга, но я здесь одна. Я всегда одна, когда дело касается моих кошмаров. Моим демонам нужна только я.

Я открываю новую дверь и вижу Криса.

— Какого хрена ты не помог мне? — кричу я изо всех сил, — Почему ты меня оставил? Я просила о помощи, но ты ни хера мне не помог! Думаешь, что вы, светские выблядки, можете решать за всех? Вытирать об нас, обычных людей, ноги?! Так знай, что я не позволю тебе так поступать со мной!

Парень стоит ко мне спиной. Он не двигается, ничего не говорит, словно статуя. Я буквально подлетаю к нему, чтобы схватить того за плечо и развернуть к себе лицом.

— Ты меня вообще слушаешь?

Но вместо лица я вижу размытое месиво, а его голос доносится из всех углов лиминального пространства, в котором я нахожусь.

— Тебе всегда нужна помощь, Кимберли, в какой ситуации ты бы не находилась. Но проблема в том, что ты на помощь никогда не придешь, оставляя любого на грани смерти.

Когда парень приближается ко мне, то я начинаю пятиться назад, выходя из комнаты. Спотыкаюсь об собственную ногу и падаю, приземляясь на сырой пол слишком сильно, будто я пролетела два этажа.

Пытаюсь оглядеться, но в комнате настолько темно, что сопоставимо со слепотой. И если я выколю себе глаза, то темнота останется прежней.

— Интересно наблюдать за твоими попытками выкарабкаться из ямы, в которую ты сама и скинулась, Кимберли. — голос Аманды звучит так громко, что оглушает меня. — Забавно наблюдать за тем, как долго тебя будет терпеть Крис, — хихикает она буквально над ухом. — Ведь он единственный, кто терпит всю твою херню.

Дыхание перехватывает, когда меня хватают за руку и притягивают к себе, заключая в крепкие объятия. Мама. Я обвиваю ее руками, начинаю плакать, не сдерживая своих эмоций.

— Прости. Прости, что не вытащила тебя раньше. — жмурюсь я, пока слезы обжигают щеки, а мамина рука гладит меня по голове. — Ты никогда меня ни в чем не винила, но я не верю, что ты никогда на меня не злилась.

— И правильно делаешь, Кимберли.

Это не мама.

Мужская рука хватает меня за челюсть, поднимая мою голову, и теперь я вижу перед собой Альвара.

— Мне так нравится смотреть, как ты плачешь, Кимберли.

Я пытаюсь вырваться из хватки, но мое тело толкают назад. Теперь я приземляюсь на что-то мягкое, а когда руки пытаются нащупать предмет на который я упала, то они погружаются в липкую субстанцию, а в нос ударяет тошнотворный металлический запах. Он настолько сильный, что я ощущаю его вкус на кончике языка. Кровь.

Альвар набрасывается на меня, когда я начинаю кричать и отталкивать его от себя, но сейчас он будто в десять раз сильнее и больше меня. Он не снимает с меня одежду — он рвет ее, чтобы поскорее добраться до моей кожи. Чтобы снова изрезать ее, испортить, пока я изо всех сил борюсь за свою жизнь.

— Нет! Отпусти меня! — практически визжу я в приступе психоза, но меня не слышат.

Я как кукла, которую можно испортить. Вещь, которую можно взять без спроса и делать с ней все, что вздумается.

Резкий укол боли, разрезающий мою плоть. Крик, слезы, просьбы, выброшенные в пустоту, а потом я просыпаюсь. Мое тело окутано паникой, спросонья я не понимаю где нахожусь, поэтому начинаю кричать и плакать сильнее, думая, что я все еще в доме Альвара. Думая, что Кристиан за мной не приходил, а мои воспоминания — галлюцинация. Иллюзия, которую подкинул мой сломанный мозг, чтобы я не сошла с ума раньше запланированного времени.

И только когда на мою спину ложится рука, все мое тело прошибает разрядом тока. Я отдергиваюсь от прикосновения, чуть ли не падая с кровати, но меня ловят и прижимают к себе.

— Отпусти меня! Не трогай! — кричу я, и меня высвобождают из хватки.

Отдышавшись, я оглядываюсь через свое плечо и за спиной вижу обеспокоенного Криса.

— Выйди, — требую я, пока мое дыхание все еще сбито.

— Нет, тебе плохо. Я не буду тебя оставлять одну.

— Мне будет хуже, если ты останешься!

Между нами повисает тишина, но Крис решает разрезать ее своим спокойным голосом:

— Апельсинка, что тебе приснилось?

— Ты, Аманда, мама и, — я делаю паузу, тяжело сглатывая ком в горле. — Альвар.

Только сейчас до меня доходит, что все те люди, которые были в кошмаре — олицетворение моих страхов. Кристиан — страх собственных чувств, поэтому лицо было размыто, как и мои чувства к нему. Мама — страх потерять что-то ценное в своей жизни, Аманда — страх прошлого, Альвар — страх настоящего. Снежный ком уже собрался в огромнейший шар и разбился, врезавшись в стену, а меня просто накрыло лавиной.

Я смахиваю влагу со щек, укладывая подбородок на свои колени. Шрамы все еще ноют, но это мне не мешает согнуться в спине. Хотя бы через боль я чувствую себя живой.

— Ты забрал девочек?

— Да, они в морге.

— Когда их можно будет похоронить?

— Когда ты встанешь на ноги.

— Значит сегодня.

Если мне приснилась проекция моих страхов, то это не значит, что я буду сидеть сложа руки и закапывать себя в могилу. Не буду доводить себя до состояния трупа. Мне никто не поможет, кроме меня самой же. Либо я — либо меня. Аманда права, Крис единственный, кто терпит мою херню, но она не будет наблюдать за тем, как я пытаюсь выбраться из ямы. Как она увидит? Я же выдавила ей глазные яблоки.

***

Я стою перед двумя свежими могилами, на которых уже лежат цветы. Позади стоит Кристиан и курит. Не думала, что новый год начнется с того, что я буду стоять на кладбище.

— Они решили убить их также, как я убила Анну и Аманду, — начинаю я.

— Ты исполосовала Анне лицо и свернула ей шею, а Аманду просто застрелила? — интересуется Кристиан, подходя ко мне ближе.

— Почти. — я затягиваюсь сигаретой, выдыхая дым в сторону. — С Анной правда, но потом я расчленила ее. Аманде я выдавила глаза, а потом расколола ей череп томагавком. Их мясом я накормила Сильвестра и Марго.

Парень начинает кашлять от услышанного. Он знал, что я убила семью Морнинга, но не знал, как именно это было.

— Ты не думала о том, что ты через чур злопамятная?

— Я справедливая, — пожимаю я плечами. — Разве ты поступил бы иначе? Ты простил моего отца за то, что он убил твою маму? Вроде бы ты хотел отомстить мне, не так ли?

— Хотел. До того, как не узнал правду.

Я выбрасываю окурок, пряча руки в карманы куртки. Холодный ветер развивает мои волосы, а мне становится холодно, из-за чего я прячу нос в шарф.

— С одной поступили также, как я поступила с Анной, а вторую меня заставили застрелить.

Меня начинает трясти от всплывших воспитаний. Или это из-за холода?

— Я хочу домой, — практически шепотом произношу я.

— Хорошо, я отвезу тебя.

— Нет, Кристиан, ты не понял. — я смотрю ему в глаза, в которых заметен испуг от последующих моих слов. — Я хочу в Россию.

Он знал, что я скажу, поэтому кивает.

— Хорошо.

Если Аманда права и Крис действительно терпит, то он стерпит и это. Все, игра окончена. Не поставлена на паузу, а действительно окончена. Я вытащила ее из приставки.

— Возможно, это последний раз, когда мы видимся.

— Я знаю, апельсинка.

Мы не виноваты в том, что произошло. И я смирюсь с тем, что узнаю от Алексы о новой девушке Криса. Смирюсь с тем, что у них все прекрасно в отношениях: он не терпит ее, а действительно любит, а она отвечает взаимностью, не страшась своих чувств. Смирюсь, что Кристиан наденет на ее палец то самое обручальное кольцо, которое было сделано из моей пули. И я смирюсь с тем, что у них появится ребенок. Они проживут ту жизнь, которую заслуживают.

Что же будет со мной? Не знаю. Я хочу только одного — душевного спокойствия. Хочу больше времени проводить с семьей, не испытывая страх перед завтрашним днем. Хочу избавиться от демонов в своей голове.

Мне не показали ту любовь, которая была у моих родителей. А если любовь — страдание, то я отказываюсь испытывать это чувство к кому-то. Слишком много боли я пережила и живу с ней до сих пор. Я просила рассказать о любви, но он молчал.

***

— Все взяла? — интересуется Крис, смотря на меня тусклыми глазами.

В его льдинках снова пропал тот блеск.

— Да.

Он кивает в ответ, делает шаг в мою сторону и заключает в нежные и любящие объятия, пока я пытаюсь сдержать слезы.

— Прощай, апельсинка, — шепчет он, целуя меня в висок, а я позволяю ему это сделать.

— Прощай, Кристиан, — шепчу я в ответ дрожащим голосом из-за слез, которые предательски вырываются из глаз, обжигая кожу.

Я поднимаюсь на борт самолета, держа в руке рюкзак, который Крис успел купить сегодня. Он собрал все мои вещи, потому что у меня не было сил на это, также купил билет в один конец и отвез в аэропорт.

Сложно ли мне уезжать? Сложно. Страшно ли мне? Неописуемо страшно. Но я знаю лишь то, что в России я буду не одна.

Через несколько часов я уже была в Москве и ехала домой к маме. Крис успел предупредить Алексу, что я возвращаюсь обратно. Она ничего не сказала, даже не звонила мне с расспросами. Молча прислала своего водителя.

У многоквартирного дома меня встретил Дерек. Значит, мама уже знает о нашей с ним встрече. Так даже легче, не придется все объяснять, потому что сил у меня явно на это нет.

— Как долетела? — задает вопрос брат.

— Без проблем, — коротко отвечаю я.

Когда мы зашли в квартиру и мама начала аккуратно обнимать меня и расцеловывать лицо, я поняла, что и про ситуацию с Альваром она тоже знает. Дерек рассказал ей и про это, но я его не виню. Сейчас мне нужна поддержка хотя бы от семьи. Я хочу, чтобы они меня пожалели и утешили, пока я плачу, стоя у порога.

Мама была рада, когда увидела нас с Дереком вместе. Но она винила себя в том, что не рассказала мне о брате раньше. Она боялась о нем рассказывать, потому что не знала, как я отреагирую на это. Как отреагирую на прошлое отца. Дерек успокаивал маму, пока я сидела в кресле, слушая ее монолог, а на моих руках спала Полли. Владимир также был с нами в гостиной и, наверное, я смогла принять его в семью. Я никогда не буду видеть в нем своего отца или хотя бы его замену, но я даю себе отчет в том, что мама счастлива с ним. Счастлива жить.

Под вечер Дерек уехал. Как оказалось, он все еще живет в Лос-Анджелесе, начал общаться с Ингой, и я уверена на сто процентов, что их свела Алекса. А я вернулась в собственную квартиру, которая пустовала несколько месяцев.

Разбирая вещи, рюкзак упал на пол, пока я перекладывала одежду в шкаф. Подняв его и поставив обратно на кровать, из бокового кармана выпал диктофон. Мой диктофон. На нем сохранились все записи, сделанные мною два года назад, но последняя запись была сделана сегодня. Я вообще забыла про него и не понимала, как он оказался в рюкзаке. Как он вообще туда попал и откуда на нем свежая запись?

Нажимаю на кнопку и слышу голос, который  с первого слова разрывает мою душу:

— Апельсинка, я знаю, что оплошал. Мне жаль, что я не уберег тебя от всего, что с тобой произошло на протяжении долгого времени. Прости, что хотел тебе отомстить. Прости, что отпинал тебя на парковке университета. Прости, что ужасно относился к тебе в те времена. Прости, что ненавижу апельсины, но дал тебе такое прозвище. Прости, что не уберег тебя от Аманды. Прости, что мой отец сломал тебе жизнь. Прости, что не рассказал тебе всю правду сразу. Прости, что обманывал тебя на протяжении двух лет. Прости, что взял твой диктофон без спроса. Прости, что назвал тебя шлюхой в самолете. Прости, что не показал тебе, как правильно любить, потому что я сам не знаю. Прости, что не знаю, как правильно любить, но я делал это так, как умею. Я благодарен тебе за то, что ты призналась мне в чувствах. Я благодарен тебе за все те ночи, проведенные с тобой. Я благодарен тебе за то, что ты показала мне свои шрамы и дала мне их осыпать поцелуями каждое утро, каждый раз, когда я их видел. Я благодарен тебе за то, что ты не убила меня. Я благодарен тебе за то, что ты появилась в моей жизни. Я благодарен тебе за то, что ты есть. Спасибо тебе, апельсинка. Я люблю тебя, как не любил никого ранее, и боюсь, что не испытаю этого чувства никогда. Ты разожгла во мне тот огонь, которого я не ощущал в своем сердце всю свою жизнь, и я благодарен тебе за это. Живи счастливо, Кимберли Франкс.

Запись останавливается. Я закрываю рот рукой, а во второй я сжимаю то самое обручальное кольцо, которое было в том же кармане, что и мой диктофон. На кольце была гравировка: «Для моей апельсинки».

Я задыхаюсь от слез, пытаясь не закричать, сильнее прижимая собственную ладонь к губам.

Прости меня, Кристиан. Я люблю тебя.

«...Любовь — не сцена из драмы,

Где двое плачут от счастья; 

Это шрам на запястье, что прячут от мамы

Под длинными рукавами»

Грязь, ЛСП — Расскажи мне о любви