12. Лицом к лицу с самим собой

Конечно, он сбегает.

Озвучивает выдуманный предлог, что кто-то там что-то написал - и сбегает.

А Мью делает вид, что ему верит.

Потому что невозможно оправдать горящие от смущения щеки тем, что возникло какое-то срочное дело.

Поэтому уже дома он хлюпает носом в динамик телефона:

- Так и сказал, Майлд! Так и сказал - представляешь?!

Тот звучит так, словно они обсуждает теорему, которая не требует доказательств:

- Еще как представляю. Ты себя в зеркале видел? Никто не устоит перед такой прелестью.

- В том-то и дело, что видел. Но я не понимаю, как такого можно полюбить!

И осекается, потому что теперь точно знает: можно.

Потому что сам это сделал.

И зеркало напротив подсвечивает это нелепое в удивлении лицо.

- Ну, что? Снизошло озарение?

- А ты откуда знаешь? - он даже косится на телефон, чтобы убедиться, что случайно не включил камеру, когда активировал громкую связь.

- Да уж больно резко ты перестал дышать как ежик - явно по голове чем-то прилетело. Возможно - даже умной мыслью, у тебя это бывает не часто, вот организм и в шоке.

- От такого прилета можно вообще без головы остаться.

Галф все еще не может оторваться от своего отражения, хотя видел его миллионы раз: глаза, нос, губы, лицо - все самое обычное. Но неужели он любил так сильно, что теперь получил в награду такую внешность?

- Тебе кирпич на голову что ли упал, друже, что ты такой пришибленный?

- Хуже: очередное свидетельство из прошлой жизни.

И Майлд не будет Майлдом, если не выпотрошит его до мельчайших подробностей и потом не заявит со всей уверенностью:

- А я тебе что говорил!

На что закономерно хочется огрызнуться:

- Ничего ты такого не говорил!

- Говорил, что ты зря гонишь на свою внешность! Смотри, как хитро все вывернулось: ты полюбил того, кто выглядел так же, как и ты. Так что прекращай себя гнобить и раскрой уже свои прекрасные глаза пошире.

- Это еще зачем? - но сам и правда немного зависает, всматриваясь в собственное лицо.

- Чтобы ты, дурень, наконец понял, что любят не за внешность! Иначе по твоей логике получается, что ты сильно-сильно полюбил крокодила. Но тогда что-то тут не сходится, верно?

Смотреть прямо в глаза другому человеку часто неловко.

А самому себе?..

Мы часто видим свое отражение в зеркале, проверяем, не растрепались ли волосы и чистое ли лицо.

Но при этом боимся смотреть на себя настоящего.

Смотреть в себя.

Потому что стоит только зависнуть на несколько лишних секунд, как мозг тут же начинает выискивать недостатки: нос кривой, рот слишком большой, а тут вообще прыщ вскочил на самом видном месте.

Но как тогда быть со знанием, что именно это лицо, которое Галф так привык критиковать и не любит светить на фотографиях, для него было самым-самым: до дрожащих рук и подгибающихся ног.

Смотреть в свои же глаза - невыносимо, потому что с обратной стороны зеркала - только ты, являющийся своим самым жестким критиком. Можно, конечно, по привычке переключить внимание на что-то внешнее, но именно сейчас Галф очень хочет понять, как же так получилось.

Как та внешность, которая вызывает у него столько претензий, могла ему же самому настолько нравиться.

Но как научиться не отводить взгляд от человека, что смотрит на тебя так пристально и знакомо? Как увидеть этого человека?

Рука сама поднимается, чтобы коснуться кончиками пальцев чуть приоткрытых от волнения губ. Влажное дыхание щекочет, чуть дразнит, но в этом нет ничего отталкивающего, как и в чуть шершавой коже губ.

Их приятно трогать?

А целовать?

Как жаль, что Галф не помнит их поцелуи: ему бы хотелось понять, каково это, когда ощущаешь что-то такое несовершенное и все равно сгораешь от любви.

Кончик носа под указательным пальцем забавно немного пружинит, словно кнопка, которая дает упругий отклик на нажатие. Столь нелюбимый им нос выглядит... обычным: две ноздри, легкая горбинка, чуть забитые поры с одной стороны. Все так знакомо, но при этом Галф как будто первый раз видит эту часть тела. И снова ощущает дыхание, которое снова напоминает, что он - живой человек.

Мелкая россыпь прыщиков на щеке заставляет привычно поморщиться: опять реакция на пот и жаркую влажную погоду, так сложно с этим бороться. Но касаться их - не противно, это всего лишь маленькие пузырьки на коже, почти незаметные, если не приближаться очень сильно.

А если Мью будет так близко, то заметит?

И будет ли ему это неприятно?

Или даже отвратительно?

Потому что хочется быть идеальной картинкой из журналов с гладкой кожей и ровным цветом лица, но живые люди - другие, вот такие несовершенные, с недостатками, с которыми мы либо стыдливо отворачиваемся, избегая объектива фотоаппарата, либо пытаемся их скрыть от других, прикрывая одеждой или косметикой.

Ведь НАСТОЯЩИМИ нас никто не полюбит - это всем известно.

Неприглядными в своей ествественности: с высыпаниями на коже, волосами в местах, которые не одобряет современная мода, и некрасивыми чертами лица.

Но пальцы завершают свой путь наверх по спинке носа, чтобы затем чуть разворошить волоски бровей:

- Ух какие!

Одна из его бровей на конце смешно топорщится: там волоски растут в другом направлении - и что бы Галф ни делал, этот нелепый кустик всегда с ним. Но сейчас под кончиком пальца тот ощущается даже как-то мило: вот такой храбрый, пусть и маленький, что противостоит всем остальным и отстаивает свое право быть неидеальным.

Глаза - это самое невыносимое, и не потому что это пресловутое зеркало души, а потому, что это момент встречи с самим собой, когда уже нельзя убегать, потому что некуда.

Потому что от себя не убежишь, как бы мы ни скрывались за выдуманными причинами.

Темные, настороженные, такого банального цвета, что хочется плакать - ну нет ничего в них особенного! Неужели он когда-то смотрел в них и не мог отвести взгляд?

Ведь сейчас это так сложно делать.

Но внимание все-таки убегает на руки, которые отлично видны в зеркале, и Галф снова морщится, потому что стыдится их: грубые и неизящные, узловатые. А на большие пальцы он вообще не может смотреть - отвратительные, такие непропорциональные! Эти руки постоянно хочется спрятать, в карманы или за спину, чтобы не привлекать внимание.

Чтобы никто не увидел, какие они ужасные.

Разве кто-то по доброй воле захочет их трогать?

Захочет бережно взять ладонь и нежить ее?

И будет делать это без содрогания?

Словно этого мало, он почти вырывает пуговицы, расстегивая ту самую рубашку, которая по мнению Майлда делает его соблазнительным - и теперь старается не отводить взгляд от тщедушного, почти тощего тела, которое так и хочется чем-то прикрыть, чтобы не видеть это нелепие. Но сейчас почему-то зудит мысль сделать себе еще больнее, поэтому Галф смотрит прямо на бледный торс, на котором почти нет мышц: ну чисто тушка цыпленка, который никак не может набрать мышечную массу!

Жалкий, нелепый, вообще не сексуальный.

А еще эти уродские рытвины ключиц, которые огромными кратерами почти что зияют на его теле!

Ладони знают, что им надо делать, и тянутся, чтобы прикрыть это тело, чтобы даже зеркало не видело то, что лучше скрывать от других людей. Зачем им это видеть? Ведь в мире и без него так много неприглядного.

Но пальцы почему-то не замирают в привычном защитном жесте, как и перекрещенные руки, потому что кожа под ними странно теплая и мягкая - и это не вызывает отторжения, что удивительно. Поэтому не страшно же, если он проведет еще немного по ней, правда?

Ведь никто же не узнает, что ему почти нравится трогать эту странную кожу, которая должна отталкивать одним своим видом, а он находит странное удовольствие в ее бледной упругости. А если чуть-чуть потереть ладонью, то она немного согреется и станет почти похожей на нормальную, как у других людей.

Короткий резкий выдох срывается с губ, когда трение задевает внезапно ставший чувствительным сосок, хотя Галф никогда не думал, что является восприимчивый к прикосновениям в этой области. Но это почему-то так сладко (может, из-за запретности?), что он не может себе отказать в маленькой слабости и давит чуть сильнее, чтобы почти до боли, но на грани.

- Ох, как хорошо...

На него все еще никто не смотрит, поэтому можно зажать между пальцами и второй и потянуть чуть сильнее.

Еще чуть сильнее.

- Ох!

А вот если вот так немного прокрутить, то напряженная струна нерва дернет прямо до области паха, по которой тепло начинает стекать вниз.

Ведь сейчас, когда он один, получается немного расслабиться и уловить те ощущения, которые ждали от него партнеры до тех пор, пока не стали прямо в глаза называть фригидным.

Но сейчас, когда не нужно подстраиваться под чьи-то ожидания, немного проще почувствовать свое тело и понять: он и правда может возбудиться от подобных ласк, просто немного медленнее, чем это происходит у других.

Ведь так сложно в такие моменты отключить голову и сосредоточиться только на собственных ощущениях, потому что постоянно думаешь.

О том, что в этой позе ты некрасивый, у тебя тут складка на животе.

Или что у тебя нелепое выражение лица.

Или что партнер сейчас рассмеется над твоей неопытностью.

Или разозлится, что ты не можешь быстро возбудиться.

Пальцы вновь сладко выкручивают соски, словно сублимируют желание двинуться ниже, чтобы попробовать...

Его глаза шокировано расширяются из-за поразившей его голову мысли: а что если у него не только лицо Мью из прошлого, но и тело?

Тогда...

Додумать он не успевает, как и что-то сделать, потому что вздрагивает от резкой трели дверного звонка. Это заставляет его опомниться и бросить паникующий взгляд на телефон, где уже давно завершен разговор с Майлдом, который, видимо, устал ждать от него ответа и сбросил вызов. И теперь пришел лично выписать ему волшебные пендель, чтобы поставить мозги на место.

Поэтому Галф пытается стряхнуть с себя это непривычное томление и даже не застегивает рубашку, прежде чем открыть дверь:

- Прости! Я и правда дурак, потому что увлекся...

- Ох!

Если у Мью и был какой-то вопрос, с которым тот пришел к нему домой (Майлд, скотина! ты еще и адрес сдал!), то теперь в этих красивых глазах читается полоса загрузки центрального процессора, когда взгляд влажно ласкает покрасневшие от воздействия и все еще вызывающе торчащие соски.

Наверное, поздно прикрывать этот позор ладонями, правда?

Но Галф все же делает это и еле слышно стонет из-за повышенной чувствительности под его руками, которая никак не хочет спадать и словно просит о продолжении.

Глаза напротив становятся совсем черными и безумными, когда Мью делает шаг навстречу.

А он не отступает, впервые в жизни встречаясь лицом к лицу с самим собой.