19

Андрей проснулся с ощущением, будто всё тело было прострелено током. Сначала он не понял, где находится — гостиничный номер был чужим, а шум за окном — глухим, приглушённым. Только потом — воспоминания, как укол в грудь: тур, сцена, Серафим, этот проклятый взгляд в свете прожектора.

Он откинул одеяло. Жарко.

Футболка прилипла к спине. Пот на шее. Влажные ладони. И стояк, чёрт бы его подрал, от которого хотелось выть. Не потому, что возбудило, а потому, что он снова снился. С этими голосами, движениями и ухмылкой, будто Андрей просто ещё один трофей.

Он прошёл в ванную, включил холодную воду и долго стоял, уставившись в своё отражение. Мешки под глазами. Челюсть сведена.

— Спокойно. Это просто второй день, — прошептал он себе. — Ты переживёшь. Не ты первый и не ты последний, кому с ним работать.

Но сердце почему-то не верило.

***

В гримёрке было сыро, и пахло дезодорантом, кофе и сигаретами. Андрей стоял у стены с блокнотом и планшетом — привычные щиты, которые он научился носить ещё до этой работы.

Серафим вошёл поздно. В тёмной майке и расстёгнутой рубашке, которая, кажется, существовала только для того, чтобы её не носить.

— Привет, пиарщик, — протянул он с таким видом, будто между ними не было той сцены накануне. — Надеюсь, ты не умер от моих взглядов. А то я бы расстроился.

— Не сегодня, — буркнул Андрей, не отрывая взгляда от планшета. — Сегодня я жив исключительно из вредности.

— Вредность тебе идёт, — сказал Серафим, приблизившись вплотную. — Прямо как ночные кошмары. Оставляют след.

Андрей поднял глаза. Медленно. Встретился взглядом. И увидел, что он тоже не спал. Или не спал хорошо. Под глазами — тень. В зрачках — что‑то нерастраченное.

— У тебя через час интервью. Ты справишься? — Его голос был хриплым. Более официальным, чем хотелось.

— Смотря, будешь ли ты там, — ответил Серафим. И не уточнил, что хуже — с ним или без него.

Весь день прошёл, как в дымке. Андрей работал на автомате. Выставлял посты. Отвечал редакторам. Раскладывал фото. Но внутри — сквозняк. Потому что Серафим ни разу не подошёл, ни разу не сказал ничего с намёком. Ни разу не сказал ничего с намёком. Даже не улыбнулся.

А ближе к вечеру, когда Андрей уже начал надеяться, что затишье — это новая норма, Серафим сел рядом, на диван в коридоре, закинул ногу на ногу, уставился в телефон и выдал:

— Знаешь, ты ведёшь себя как человек, которого я уже трахнул.

Андрей выронил ручку.

— А я пока только поцеловал.

Молчание.

— Не льсти себе, — выдавил он.

Серафим не посмотрел, только чуть усмехнулся.

— Я и не льщу. Просто наблюдаю.

***

Андрей сидел в закулисье, в обнимку с бутылкой воды и болью в висках. Пульс от световых вспышек до сих пор отдавался в глазах. Весь день был как воронка: беготня, проверка оборудования, очередной пост с уточнением: «Нет, это не новый альбом, это сингл, не путайте». И главное — ни одного касания, ни взгляда. Серафим играл роль идеально. Как будто вчерашнего и не было.

И всё бы ничего, но это бесило.

— Ты выглядишь так, будто тебе сделали лоботомию, — раздался рядом знакомый голос.

Андрей не обернулся.

— Не помню, чтобы ты был экспертом по лицам после лоботомии.

— А ты не представляешь, сколько людей мне это говорило, — хмыкнул Серафим. — Обычно после второго куплета.

Андрей закрыл глаза. Медленно сосчитал до трёх.

— Что тебе надо?

— Просто пришёл сказать, что мне понравилось, как ты организовал интервью. Особенно момент, где я случайно сказал, что музыка — это моя форма мести. Было эффектно.

— Ты сам это ляпнул.

— А ты это не вырезал. Значит, согласен.

Андрей сжал бутылку сильнее.

— Я согласен, что ты — катастрофа.

— Катастрофы всегда в топе. Люди любят смотреть, как всё рушится. Главное — красиво.

Он сел рядом. Слишком близко. Но всё ещё в границах нормы. Почти.

— И потом... — Серафим бросил взгляд в сторону сцены. — Когда ты рядом, я рушусь как-то особенно живописно.

Андрей повернул к нему голову. Очень медленно.

— У тебя были фанаты, которые выносили тебе мозг?

— Были.

— Вот и я — твой первый профессиональный.

Серафим засмеялся. Тихо. Почти искренне.

— Не могу поверить, что кто-то наконец-то нашёл способ быть моим антипиаром и всё равно оставаться в штате.

— Я не антипиар. Я — ремень безопасности. Я тут, чтобы ты не влетел в стену.

— Но ты не учёл одного.

Андрей нахмурился:

— Чего?

Серафим чуть наклонился. Его голос стал ниже. Но не тише.

— Иногда люди специально давят на газ. Даже если знают, что врежутся.

Пауза.

Андрей встал. Не глядя.

— Я спать.

— Беги, ремешок.

Он не ответил. Просто ушёл. И только в коридоре понял, что весь позвоночник напряжён так, будто его струной натянули. И что где-то между «ремень» и «врежутся» он чуть не перестал дышать.

***

— Зачем мы сюда вообще пришли? — Андрей с досадой оглядел яркий интерьер торгового центра. Вокруг было людно, пахло кофе, пластиком и чужими духами. Самый настоящий ад.

— У меня закончились резинки для волос и шоколад, — без капли стыда ответил Серафим, лениво идя впереди. На нём была чёрная футболка, капюшон на голове, очки на носу — маскировка уровня: «да все и так знают, кто это».

— Великолепно, — пробормотал Андрей. — Ради этого мы должны опоздать на саундчек?

— Если я выйду на сцену без сахара в крови, это будет худший концерт в жизни. Думаю, ты не хочешь быть ответственным за это.

— Я хочу быть ответственным за твоё исчезновение, — буркнул Андрей, догоняя.

Серафим обернулся через плечо, ухмыльнулся.

— У тебя прямо талант к романтическим формулировкам. Запишу для нового трека.

Они свернули в магазин. Серафим шёл, как дома: неторопливо, с лёгкой походкой человека, которому абсолютно всё можно. Взял пачку резинок. Протянул Андрею.

— Держи.

— Я не твой рюкзак.

— Ты — мой менеджер. Разве это не одно и то же?

Андрей закатил глаза и молча убрал резинки в карман.

— Шоколад, — сказал Серафим и тут же свернул в отдел сладостей. Взял плитку тёмного. Потом другую — с апельсином. Потом остановился. — А ты что возьмёшь?

— Ничего, — отрезал Андрей.

— А зря. — У тебя вид человека, который сегодня вечером собирается рыдать в подушку. Лучше заранее компенсировать дефицит магния.

— Я не ем сладкое.

Серафим прищурился, будто это был вызов.

— Ладно. Тогда выбери мне, чтобы я потом знал, что именно ты хочешь, чтобы я ел перед сном.

Андрей не ответил. Просто взял самую горькую плитку, какую нашёл. Почти 90%.

— У тебя проблемы с доверием, — усмехнулся Серафим, бросая плитку в корзину. — И вкус на удивление драматичный.

— Я работаю с тобой. Доверие давно закончилось.

— А вкус? — Он шагнул ближе, будто невзначай. — Это ещё вопрос.

Андрей сделал шаг назад. Очень аккуратный. Почти незаметный. Но Серафим это заметил — по уголку губ, по вспышке в глазах.

— Мы закончили? — спросил Андрей напряжённо.

— Только начинаем, — отозвался Серафим, разворачиваясь к кассе. — В этом городе ещё прекрасная кофейня. Пошли.

— У нас встреча через час.

— У нас жизнь, Андрей. Встреча подождёт.

— Ты звучишь, как цитата из стендапа для подростков.

— А ты — как человек, который сам не знает, зачем пришёл, но всё равно идёт за мной.

И, что самое обидное, — это было правдой.

Он и правда шёл. За ним. В этот магазин. В эту кофейню. В этот тур. Каждый день — всё дальше.

Они сели за столик у окна. Места были тесные, локти почти касались. В кафе гудела тихая музыка, кто-то смеялся у стойки, кто-то втыкал в ноут. И только один человек умудрялся излучать хаос, сидя совершенно спокойно, с чашкой кофе в руках.

— Держи, — сказал Серафим, протягивая чашку Андрею. — Я заказал за тебя. Ты бы всё равно взял чёрный. 

Андрей взял чашку. Отпил. И скривился.

— Это капучино.

— Именно, — кивнул Серафим. — Немного пены, чтобы ты не задохнулся от своей серьёзности.

— Я не просил.

— Я тоже много чего не просил.

Он сделал глоток и чуть зажмурился. Брови расслабились, губы дрогнули. И на секунду он выглядел нормально. По‑настоящему. Не как артист, а как человек, который просто пьёт кофе и дышит рядом.

Андрей почти сказал что-то. Но Серафим открыл глаза и уставился на него поверх чашки.

— Ты когда-нибудь думал, что кофе — это сексуально?

— Нет, — отрезал Андрей.

— А я — да. Особенно, когда его пьют с таким видом.

— Ты ненормальный.

— Да, но ты всё ещё здесь.

Пауза.

Андрей сжал чашку сильнее. Он не должен был идти. Не должен был сидеть. Не должен был слушать. Но тут Серафим внезапно выдохнул, посмотрел в окно и добавил:

— Знаешь, что я понял? Ты не боишься меня. Ты боишься себя рядом со мной.

Андрей встал. Молча. Без жестов. Просто поднялся, поставил чашку на стол и пошёл к выходу. Он слышал, как Серафим заплатил за них обоих, поблагодарил бариста и догонял его уже на улице, в полушаге.

— Не убегай так. Я же потом переживать начну.

— Переживания — это не твоё, — бросил Андрей через плечо.

***

На входе стояла группа фанатов. Девочки лет по двадцать, с глазами, в которых пульсировали сердечки. Они заметили Серафима — и тут же вспышки, смех, фото.

Андрей сделал шаг в сторону, но не успел. Одна из девчонок ткнула в него пальцем.

— Подождите. А вы с ним в туре?

— Да, — выдохнул Андрей. Слишком честно.

— О! Вы — пиарщик? Мы вас обсуждали!

— У вас с ним такая химия... Вас вообще, как не шипперить — это законно?

Андрей замер, а Серафим рассмеялся.

— Представь себе, я каждый день с этим живу.

И подмигнул.

Андрей отвернулся и пошёл внутрь. Не потому, что торопился, а потому что, если бы остался ещё на секунду — не выдержал бы.

Он чувствовал, как внутри всё начинает полыхать. И больше всего бесило даже не то, что Серафим флиртует. А то, что он привык: это уже стало нормой.

***

Концерт закончился поздно. Они вернулись в отель ближе к полуночи — уставшие, перегретые, пропитанные чужим шумом. 

Команда уже разошлась по номерам. Остались только Андрей и Серафим. Лифт застрял где-то на другом этаже, и они решили идти пешком. Семь чёртовых этажей. И, конечно же, посреди лестничного пролёта отключили свет.

— Прекрасно, — выдохнул Андрей. — Просто охуенно.

— Прямо как наш тур, — ответил Серафим. — Темно, жарко, и всё может рухнуть в любой момент.

Андрей ударился плечом о стену. Матернулся. Серафим включил фонарик на телефоне и поднял руку.

— Иди за мной, пиарщик. Только не потеряйся. Я тебя потом искать не буду.

Они поднялись ещё на два пролёта. Молчали. На пятом этаже он запнулся. Наступил неудачно, скривился, задержался на ступеньке.

— Ты в порядке? — голос Серафима вдруг стал ровным. Без усмешки.

— Всё нормально, — отрезал Андрей. — Подвернул.

— Дай посмотрю.

— Не надо.

— Я не спрашивал.

Прежде чем он успел протестовать, Серафим поставил телефон вертикально, фонариком вверх, и присел. Дотронулся до щиколотки, аккуратно.

— Не опухло. Но ты наступаешь неуверенно.

— Спасибо за диагноз, доктор.

Серафим посмотрел снизу вверх. В темноте его глаза были тёмными, резкими. Но не злыми. И не насмешливыми. Просто внимательными.

— Обопрись. Я помогу.

— Я справлюсь.

— Не сомневаюсь. Но мне скучно, если ты страдаешь без меня.

Он встал. Подставил плечо. И Андрей... облокотился. Без слов. Без шуток. Просто потому, что в этот момент всё остальное казалось глупым.

Они шли медленно. Шаг за шагом. Один — горячий от адреналина. Второй — горячий от прикосновения.

На седьмом этаже свет снова включился. Резкий, белый, безжалостный. Андрей сразу отпрянул. Серафим только выпрямился, поправил майку.

— Хромаешь красиво, — заметил он. — Прямо как будто сердце разбито.

— Хочешь, я тебя тоже в стену впечатаю?

— Только с любовью.

Пауза. Двери номеров рядом. Воздух — как перед грозой.

— Спокойной ночи, — бросил Андрей.

— Пиарщик?

— Что?

Серафим посмотрел на него чуть иначе. Без подкола. Без ухмылки.

— Если нога разболится — постучи.

Андрей открыл дверь в номер. Всё внутри него гудело — нога болела, сердце стучало в висках, и главное — этот Серафим, этот сраный Серафим, который вдруг, на пару минут, перестал быть угрозой и стал чем-то вроде опоры.

И это бесило больше всего.

Он уже сделал шаг внутрь. Рука на ручке. Свет из коридора полосой лег на ковролин.

И вдруг — быстрые шаги сзади, рывок.

— Подожди.

Андрей обернулся — рефлекторно, чуть раздражённо. И не успел сказать ни слова. Серафим шагнул вперёд и поцеловал его.

Никаких прелюдий. Ни вопросов, ни «можно?». Только ладонь, схватившая за ворот футболки. Только губы — жадные, горячие, как будто накопленные с первого дня. И этот выдох — Серафим выдохнул в него, будто сбрасывал напряжение всего тура за трое суток сразу.

Андрей застыл. Рука всё ещё на дверной ручке. Губы — прижаты, грудь — не дышит.

Мозг кричал: «Останови». Но тело — не слушалось.

Как будто кто-то перекусил все тормоза. Губы горели. Вкус — солёный, горячий, живой. Слишком живой.

Губы Серафима чуть оторвались. Мягко. Медленно.

— Я не мог... — выдох. Глаза близко. — Не попробовать.

Андрей смотрел на него. Молча.

Он не ударил. Не оттолкнул. Просто закрыл глаза и сделал шаг назад — в номер, внутрь. Дверь медленно закрылась между ними. Без звука. Без слов.

В темноте, Андрей стоял с закрытыми глазами, у двери, обхватив лицо руками. Ладони — горячие. Под пальцами — пульс.

Он сжал лицо, будто хотел стереть себя. Стереть то, как дрожали губы, то, как тело подалось вперёд. Всё внутри пульсировало. Всё — сбилось с ритма.

Он не должен был этого хотеть. Но теперь было уже поздно.

Отблагодарить автора: 4276 4200 4948 4487Или вы можете оформить подписочку на мой бусти, весь эксклюзив там❤️

Бесплатная «Я рядом. Даже если ты дрожишь». https://boosty.to/the_edelweiss_flower/posts/b5f16dc1-9da7-4412-b3a4-38d7bcc0eb5b

И платная «Скажи, кому ты принадлежишь» https://boosty.to/the_edelweiss_flower/posts/6cb3e97f-67dc-499a-92db-d175de986fdc