1

Костя Веточкин слыл примерным мальчиком, мамочкиной радостью. И так продолжалось ровно до тех пор, пока Костя, без одного семестра выпускник престижного университета Дружбы народов, не пошёл со своими одногруппниками отмечать наступающий новый год в какой-то мажорский клуб. Дружить народами – это хорошо, мама выбор специальности одобрила, хотя постоянно отсеивала тех, кто пытался с Костей сдружиться, каждый раз находя веские аргументы против. Только в товарищах у него всё равно половина потока ходила, потому что Веточкина считали "няшкой-обаяшкой" (субъективное мнение, высказанное неоднократно и разными индивидами): он делился конспектами, не стучал и, несмотря на свой немодный лук, задротом не был. А вот ходить по клубам было плохо – та же мама периодически проводила с Костей беседы на социально-значимые темы, которые должны были уберечь ненаглядное дитятко от поползновения врагов любой категории: от иноземных захватчиков до хитромудрых соблазняльщков. Причём или мама была настолько продвинутой и современной дамой, или просто реально оценивала шансы своей кровинушки, что соблазнителями одинаково считались как ушлые грудастые девки, мечтающие о столичной прописке и фамильных драгоценностях семьи Веточкиных, так и брутальные мужеложцы, которых мёдом не корми, дай только затянуть Костю в свой порочный круг, натянув его самого на свои первичные половые по самые дёсны. Сам же Костя так до сих пор не определился, какой из развратов ему больше по душе: стандартный гетный или нестандартный гейский. Потому при заполнении анкет в поле "sex" его каждый раз так и подмывало написать "бишечка", но воспитание интеллигента в пятом поколении душило сей откровенно хулиганский порыв, разрешало лишь прыснуть в кулачок, когда Костя выводил требуемое "муж".

В роковой день, когда красноречие старосты группы перевесило наставления мамы, Костя почувствовал себя почти Алексеем Леоновым: смелый шаг к началу клубной жизни можно было приравнять к первому выходу человека в открытый космос. Его узкие брючки-дудочки, кокетливо приоткрывающие косточки на щиколотках, белая рубашка, застёгнутая на все пуговки и аккуратно заправленная под пояс брюк, плохо вписывались в антураж заведения и честную компанию, расположившуюся за отведённым ей столиком. Даже то, как он сидел, с прямой спиной, зажав ладони коленями и улыбаясь во все стороны с видом малыша на новогоднем празднике, который только и ждёт, когда скомандуют скандировать: "Ёлочка, гори!", привлекало к Косте немало заинтересованных взглядов. Костя же не замечал и не помышлял о всеобщем внимании, честно не понимая, насколько лакомым кусочком сейчас выглядит: его тонкокостность и субтильность вкупе с длинными конечностями (из-за которых Костя сам себе напоминал паучка-переростка), лебединой шеей с чётко очерченным кадыком и острым подбородком личика-сердечка, на котором блестели светло-голубые, чуть навыкате, глаза, не позволяли ему выйти из категории "ученик старшей школы". Он уже смирился и перестал возмущаться постоянным требованиям предъявить паспорт – если бы можно было, носил бы заламинированную копию нужной страницы документа прямо на груди, но мама сказала, что это моветон. Главное – Костя имел право тут находиться, Костя хотел праздника и ждал, когда этот самый праздник придёт.

– Косточка, – к его боку, сверху – грудью, снизу – бедром, притёрлась Валя, одногруппница, которую мама смело бы отнесла к категории "ушлые хищницы", – почему не пьёшь?

Вопрос был скорее риторическим, и уже в следующую секунду в руке Кости материализовался красивый бокал на тонкой ножке с мутно-голубой жидкостью. Он попробовал: пилось сладко, одновременно мягко обжигало пищевод алкоголем. Костя кивнул, внутренне соглашаясь с тем, что клубы не так уж и страшно выглядят на самом деле, как в рассказах мамы. Вон и музыка приятная, и люди душевные, и коктейли вкусные. И вообще, никому и дела нет, если Костя прям сейчас пойдёт на танцпол и пустится в пляс так, как хочется его душеньке.

Подкрепив своё желание вторым бокалом коктейля, Костя решительно шагнул в центр зала. Движения сначала давались с трудом, он оглядывался, ища одобрение и поддержку, заодно проверяя, нет ли осуждающих взглядов, а потом стало настолько хорошо и пофиг, словно весь клуб был для одного него, Кости Веточкина, построен. И вот уже и рубашечка до талии расстёгнута, и испарина на гладкой коже жемчужно блестит в свете диско-шара, и дыхания не хватает, но Костя продолжает двигаться, отирая свою спину, будто мочалкой, невесть откуда взявшейся в его руках пушистой мишурой, поймав волну драйва и отличного настроения. Он растворился в этих ощущениях, забыв, кто есть на самом деле, что дома его ждут мама и наверняка большой скандал, ведь уже давно вышло оговорённое время возвращения, но сейчас это было неважно. Костя пил ещё, уже не голубое, а белое и не такое сладкое, но всё равно вкусное, смеялся, дудел в разноцветные дудки, которые смешно разворачивались фольгированными язычками, разговаривал и знакомился с людьми, чьи имена стирались из памяти сразу, как только они пропадали из его поля зрения, снова танцевал...

Костя вернулся в реальность, почувствовав движение чужого языка у себя во рту: мягко, едва касаясь, тот двигался почти лениво или неторопливо, словно пытался распробовать каждый уголок: забрался за щёку, прошёлся по нёбу, лизнул язык. Костя зажмурился сильнее, млея от неведомых доселе ощущений, заставляющих подкашиваться ноги, от приятно-мятного вкуса чужих губ, жара тела рядом, шевельнул в ответ своим языком, больше из желания убедиться, что это не сон или пьяный глюк, и тут же поцелуй был разорван, а до него донеслось сдавленное:

– Какой же ты...

Голос был мужской, но Костю это не покоробило: какая разница кто, если он так круто целуется, так жарко дышит в шею, заставляя шевелиться короткие волоски на затылке, и прижимает к себе сильно, но бережно, как фарфоровую статуэтку, обволакивает своим теплом, словно хочет расплавить в нём каждую Костину косточку. Всё ещё не открывая глаз, он потянулся на голос, попал куда-то в район уха, открытыми губами проскользил по линии челюсти, по щеке, отмечая, что щетина слишком ощутима для его нежной кожи, отыскал чужие губы и, рвано выдохнув, прижался к ним, выпрашивая новый поцелуй...

Костя открыл глаза. Точнее, глаз. Потому что второй открываться почему-то не хотел. Факт этот Костю опечалил, но он был мальчик старательный, что не раз говорила мама, хвастаясь сыночкой перед соседями. Второй глаз открылся с третьего раза, но при этом закрылся первый. Смирившись с тем, что глаза моргают не синхронно, Костя попытался пошевелить конечностями. Что-то шевелилось, а что-то нет. Ладно, не страшно, ведь Костя не помнит ни аварию, ни нашествия инопланетян, ни падения Доу на Джонса – последние воспоминания несли вайбы безудержного веселья, шума голосов, музыки и... и... что-то такое... с его губами... а потом по всей коже... тесное, жаркое... кажется, ритмичное... Что раскачивало Костика, а потом подбрасывало часто-часто... И с привкусом мяты!

На этом святом моменте в Костю что-то врезалось. Это было его сознание, – падающее, набирая скорость, сквозь время и пространство, – которое наконец, грохнулось на своё законное место, разворотив в мозгу здоровенный кратер. Тут же заныла задница, начала больно саднить шея под ухом, жаром запульсировали травмированные соски. Костя понимал, что крепко зажмурившись всю жизнь не пролежишь. Но ещё секундочку... Ещё пара вдохов – не принимая горькую правду...

Но правда всё равно проступила огромными буквами на стене его воспалённого от похмелья мозга: Костю кто-то смачно оттрахал. И, судя по ощущениям, всё было именно так, как и предупреждала родительница – Костичку натянули по самые дёсны!

О нет! Мама...Что скажет мама?! Неужели она видела, в каком непотребном виде Костя приполз домой? Или не приполз... Внутри нехорошо похолодело, а бедный анус явственно произнес, артикулируя натруженными складочками: "Это %@#$@&, Костя".

Ужас, оказывается, отлично помогает, если надо срочно открыть глаза. Костины догоняли размером блюдца, пока не отыскали на стене знакомого серого котёнка. И рядом вид на Тянь-Шань. Постеры, которые мама сочла наиболее безопасными для воображения юноши тонкой душевной организации и разрешила повесить на стены Костиной спальни. Всё-таки он дома...

Значит так, если не подавать признаков жизни, мама всё равно зайдёт, но позже. Можно оттянуть конец... Конец!!! Костя, затаив дыхание, мысленно прощупал рецепторы своего члена. Охватить картину целиком не выходило. А нос внезапно уловил навязчивый мятный аромат...

Подрагивающая Костина ладонь виновато занырнула на разведку в уютное постельное тепло. Тут же сработали сигналы тревоги: "Алярм! Ахтунг! Немедленно вынь руки!" В маминой системе чрезвычайных ситуаций руки под одеялом означали возмутительное непотребство и маркировались опасным красным цветом. Костик сглотнул, зажмурился и продолжил усугублять. Живот, хоть и нервно дышащий, на месте. Бельё!.. Наизнанку, шовчиками наружу. Костя пытался выдавить хоть какую-то фразу, соответствующую агонии момента, но в голове пенился шампанским белый шум с невнятным, едва различимым эхом – "...ять! ...ять!" В паху отчётливо засвербило. Преступница-ладонь решительно и отчаянно, ведь терять всё равно уже нечего, устремилась под резинку нижнего белья. Костя даже произнёс про себя это слово целиком, во всём его омерзительном неприличии – трусы.

Подушечки пальцев торопливо исследовали окологенитальное пространство, как прожекторы, ощупывающие опасную пограничную зону на предмет злонамеренного проникновения на родную территорию незваных гостей. Вопреки ожиданиям вкупе с сумбурной недомолитвой, поверхность кожи не желала быть гладкой – явственно прощупывались небольшие твёрдые крупинки, именно они и зудели в запретном месте. Горло сдавила ледяная длань предчувствия беды: в памяти заворочались покрытые дурно пахнущей тиной чудовища – "шанкр", "остроконечная кондилома", "моллюски", "пустулы", "везикулы" – что-то из темы о заболеваниях, передающихся половым путём. Костя всегда был уверен: встреча с этими чудовищами ему, хорошему и правильному мальчику, не грозит даже в страшном сне. Но пальцы категорично заявили: враг уже прямо в...

Звонок мобильного отвлёк от изучения последствий вчерашней ночи для Костиного тела, и от неожиданности его подбросило на полметра над кроватью. Благо телефон был рядом, и Костя, воровато озираясь на закрытую дверь своей комнаты в надежде, что звук рингтона не привлечёт мамино внимание, спешно принял вызов.

– Алло, Веточкин, ты живой?! – Голос старосты в трубке выдавал неслабое волнение.

– Частично, – честно признался Костя

– Фух, слава богу... Вчера все так нажрались... И я тоже. Но когда мне сказали, что ты с великом укатил, я аж протрезвел. Пиздец, думаю, твоя мать меня первого линчует, когда узнает... Она мне так и сказала, когда я просил тебя отпустить с нами: "Головой за него отвечаешь, Вадим!". А тут ещё девки блевать начали...

Староста сбивчиво пересказывал события вчерашней ночи. Костя слушал внимательно, стараясь вычленять информацию, которая могла бы хоть сколько-то пролить свет на случившееся. Но получалось плохо: Вадим путался в хронологии, рассказывал по второму кругу про какие-то велики и блюющих девок, резюмировав свою речь тем, что счёт оплатил своей кредиткой и сумму на круг раскидал:

– Три штуки с тебя, Веточкин. Кинь мне тогда на Сбер, лады? – и сбросил вызов.

Мало того что трахнули не пойми кто, не пойми чем, как и где, так Костик ещё и денег должен. Шикарно просто. Он поднял руку, чтобы сделать фейспалм – жест, объединяющий народы получше дипломатических переговоров, и замер, ошарашенно вытаращив глаза на внутреннюю сторону своего предплечья.

"Звякни мне, заинька. +7999 909 99 09. Велимир Ключевский"

Как только губы Кости, старательно выговаривающие каждую букву обнаруженного фрагмента нательной живописи (кто знает, что ещё скрывает его пользованное тело), дошептали последнюю, ему поплохело окончательно. Велимир. Так вот какой Велик укатал до состояния переваренного пельменя! Хотя пельмень — кажется, это что-то ассоциирующееся с девушками... Костя не помнил, да и не понимал, что конкретно, но остальные парни при упоминания "пельменя", "солёного пельменя" или "пельменя протухшего" обычно скабрёзно ржали.

Зуд вернулся с удвоенной силой: теперь чесалось не только тело, но и лицо. А когда пальцы нащупали ещё и на скуле твёрдое уплотнение, которое свербело похлеще комариного укуса, Костя, забыв про то, что нужно остерегаться маму, пулей вылетел из комнаты, преодолев расстояние по коридору до ванной с такой скоростью, что и Усейн Болт бы обзавидовался. Включил воду, шагнул под струи, одновременно поливая себя изо всех пузырьков, активно взбил сначала ладонями, а потом и мочалкой пену. Смыл, снова намылился, остервенело терзая нежную кожу петельками сизаля. "Никакого нейлона, Костя! Только натуральные материалы!" – раздался в голове назидательный тон родительницы. Он сейчас не просто от зуда старался избавиться, он оттирал со своей кожи все следы прошедшей ночи, фантомные прикосновения чужих пальцев, позволяющих себе настолько много, что от одних предположений бросало в краску. Следуя логике, получалось, что и меж булок стоит потереть, и по аккуратно выбритой мошонке пройтись, и член... Костя решился, наконец, опустил голову вниз, через всхлип глянул на свой розовый, выглядывающий сквозь белую пену понурый пенис, будто тот понимал, как проштрафился.

– Предатель! – в сердцах буркнул он и, зажмурившись, намылил и член тоже. Кто знает, кто там его в своих ладонях жамкал. – Боже! – взвыл Костя теперь в голос. – Куда я вляпался?!

Вымытый до скрипа и распаренный, он напоминал сейчас цветом кожи молочного поросёнка, даром что худой как велосипед. "Велик!" – завыло в мозгу с силой тифона. Костя тряхнул головой. Не думать об этом, забыть как страшный сон, с той же лёгкостью, как смылись чернильные цифры с кожи руки...

Внимание привлекло отражение в зеркале: глаза лихорадочно горят, влажные волосы всклокочены, на шее и щёках красными пятнами пылает румянец... Костя подался ближе: уплотнение на скуле, которое он нащупал ещё в спальне, на поверку оказалось прыщом огромного размера, только-только проклюнувшимся. Вот же гадство! Костя очень щепетильно относился к вопросу личной гигиены ("Да-да, рассказывай, гигиенист. Вчера, подставляя меня незнакомцу, ты таким педантичным не был", – задница, видимо, решила припоминать ему о ночных похождениях при любом удобном случае) и весь пубертат, в отличие от одноклассников, блистал свежей и ровной кожей и источал тонкий запах мыла. Зато теперь: "Познакомьтесь, пожалуйста, это – акне". Всё когда-нибудь случается впервые, но для одного утра как-то перебор с перворазами. И если растраханный анус можно хотя бы прикрыть трусами, то прыщ располагался на максимально видном месте, потому гулять с ним наперевес Косте от всего сердца претило. Хорошо, что хотя бы зуд в паху померещился, а напугавшие до усрачки пустулы на деле оказались растревоженными энергичным трением волосяными фолликулами.

Благослови боже того, кто придумал лейкопластыри телесного цвета! Костя аккуратно расправил на своей скуле липкие края квадратика медицинского назначения, придирчиво осмотрел плоды своих усилий в зеркале, с удовольствием отмечая, что "заплатка" придаёт его лицу немного вызывающий и дерзкий вид, словно под ним не плебейский прыщ, а след от бандитской пули. Зализал ладонью назад влажные вихры чёлки, дабы ещё больше соответствовать сложившемуся в голове образу "героя", приосанился и вышел из ванной, морально готовый наконец ко встрече с мамой.

Больше матери, рвущейся проявлять заботу, Костя боялся мать, читающую нотации с последующим объявлением бойкота – это означало разрыв всех дипломатических отношений, максимально холодную войну и массированную атаку длинными и пространными монологами вкупе с презрительно-уничижительными взглядами. Он нашёл её в гостиной: мама стояла у окна, завернувшись в шаль, и, обнимая себя руками за плечи, старательно воссоздавая образ Елены Тальберг из её любимого фильма "Дни Турбиных". Костя ненавидел этот фильм, потому что всё детство и отрочество, когда остальные сверстники постигали премудрости жизни по кинокартинам студии "Дисней", ему приходилось довольствоваться просмотром классики советской кинематографии, а чаще всего – именно Турбиными.

Он собрался было ретироваться, стараясь и дальше оставаться незамеченным матерью, как вдруг она с надрывом сказала:

– Константин! Останься...

Если в ночи Костю отымели в зад, то сейчас ему предстояло вытерпеть сеанс сношения в мозг, усугублённый отвратительной актёрской игрой.

– Могла ли я помыслить, что мой сын, плоть от плоти моей, опустится до такого непотребства! – В этом месте монолога Костя был бы не прочь услышать подробности сотворённых непотребств, свидетелем которых стала родительница, но перебивать её в таком состоянии было себе дороже. – Да видел бы тебя отец, этот практически святой человек, он бы отказался от тебя повторно. – Ипостаси отца, растворившегося в тумане аккурат после пятилетия Кости, варьировались по необходимости от демона во плоти и никчёмного провинциала до светлого ума человека и святого мученика. – Ты втоптал моё доверие к тебе в грязь, разбил моё сердце... А ведь я на тебя всю жизнь положила...

Костя опять начал злиться и чесаться. Заунывный голос матери разжигал в нём костёр противоречий, чего ранее за ним не наблюдалось. Остро чувствовалась несправедливость этого мира – его сношают все, кому не лень, в той форме и позах, которые удобны им, и никто даже не озаботился вопросом: что чувствует и хочет сам Костя. А мама, приближаясь к апогею своего монолога, выдала абсолютно нетипичное для неё:

– Господи, а ведь я мучилась почти десять часов, рожая тебя через!..

– Я, конечно, извиняюсь, – перебил Костя, не позволяя матери перейти на упоминания причинного места, ответственного за роды, – но в тот момент никоим образом не мог влиять на выбор технологического отверстия для выхода из твоего организма. Зато теперь не упущу такой возможности – я ухожу!

Сказал, и как-то вмиг полегчало, даже чесаться стало меньше. На удивление, хватило сил оставить обескураженную таким заявлением маму и удалиться из гостиной преисполненным чувства собственного достоинства. И ведь правда: лоб он вполне совершеннолетний, институт почти окончивший, наследством от бабули в виде квартиры и депозита на счёте в банке, распоряжаться право имеет. А терпеть угнетение личности и подавление воли он больше не намерен! Всё это Костя проговаривал мысленно, будто обосновывал собственные действия, пока шёл в свою комнату. "И с чего это мы такие дерзкие? Или тебя не только трахнули, но и мозг отсосали?" – захлопнувшаяся за его спиной дверь в "детскую" разбудила задремавшее занудство пострадавшей задницы. Костя вздрогнул. Точно, трахнули. И сосали... Боже, ему сосали!.. На автомате перевёл взгляд на аккуратно отстроченный гульф своих домашних штанов, где шелохнулся в подтверждение его догадки обласканный ночью всеми способами член. И, судя по увеличивающемуся бугру, он был не прочь повторить.

– Да чтоб тебя! Озабот! – вспылил Костя и, зажмурившись, пискнул: – Блядь!

С обсценной лексикой он был знаком только на слух, в компании делал вид, что и смысл расхожих в студенческих кулуарах выражений ему понятен. Но на практике данные слова не употреблялись им от слова "совсем". Косте абсолютно не нравилось, как кардинально и стремительно меняется его привычный мир: вчера с незнакомцем переспал, сегодня материться начал, а завтра что – Родину передаст?! Тьфу, – предаст! Но отступать Костя не намеревался. В кои-то веки пора уже стать мужиком и твёрдо стоять на своём. "Только для того, чтобы стать мужиком, необязательно было спать с мужиком", – задница своей обличающей философией продолжала капать на мозги похлеще совести.

Костя собирался с каким-то остервенением, проговаривая про себя известные слова Миямото Мусаси: "У самурая нет цели, только путь"*, старательно открещиваясь от неутешительного финала данной цитаты. Совсем уж кидаться в крайности в своём противостоянии с матерью он не стал, да и не святой (уже) поди уходить из дома в рубище: под джинсы было надето термобельё, под худи с капюшоном – лонгслив, на ноги – две пары носков. В рюкзак полетело несколько смен нижнего белья, любимая пижама с Друппи, свитер с высоким горлом на случай усиления мороза, запасные джинсы, зарядка для телефона, документы, включая медицинский полис и СНИЛС, портмоне... "Ещё же конспекты!" – спохватился Костя, оглядел внушительную стопку тетрадей на столе, но вспомнив, что благодаря "автоматам" впереди пять свободных от сессии дней, решительно застегнул молнию. Он присел на дорожку, не из суеверия, а отдышаться перед последним рывком к свободе, сильнее сжал лямку рюкзака и, стараясь не бежать, направился в сторону прихожей. Сердце колотилось, бухало уже где-то в горле, руки дрожали, когда Костя старательно вязал аккуратные банты из шнурков ботинок. Виски пульсировали из-за того, что он усиленно прислушивался к каждому шороху в квартире. Если бы мама сейчас вышла к нему и сказала: "Костя, ты никуда не пойдёшь", он бы подчинился, остался, всё стало бы на свои места и катилось бы по накатанной – у него просто не получилось бы сопротивляться ей второй раз за час. Но мама так и не появилась, и Костя, справившись со шнурками, выскочил в подъезд в распахнутом пуховике и с шапкой в руках, подгоняемый острым желанием сделать наконец по-своему. Спустился на два пролёта по лестнице, вцепился до белых костяшек в грязный подоконник окна и прислонился лбом к ледяному стеклу.

– Боже, что я творю?..

Чёткого плана не было, как и друзей, у которых он мог попросить пристанища на какое-то время. Точнее, Косте попросту было стыдно напрашиваться в гости к своим одногруппникам: мало того, что три дня до Нового года, все в суете и праздничных заботах, так ещё и рассказывать придётся, по какой такой причине он остался без крыши над головой. Потому просто решил довериться воле случая – куда-нибудь да вывезет.

Снег скрипел под его ботинками, искрился в воздухе от яркого солнца, заставляя Костю щуриться и улыбаться – он уже и забыл, когда гулял вот так бездумно и не спеша, позволяя себе подолгу рассматривать фантазийно оформленные витрины магазинов, глазеть на уток, копошащихся в узкой полынье Чистого пруда. Щёки кусал мороз, но даже это нравилось – Костя чувствовал себя живым. Вполне вероятно, завтра он станет корить себя за импульсивность и недальновидность – подумает об этом после.

Телефон рингтоном уведомления из мессенджера вернул его в реальность. "Веточкин, гони бабки!". Точно, он же Владу должен за вчера. Клуб...Алкоголь... Велик... Да чтоб его!

Костя остервенело тыкал пальцем в экран гаджета, словно держал в руках куклу вуду ночного истязателя. "Так уж истязателя. Ведь понравилось..." Замер посреди тротуара с выпученными глазами, будто ему снова присунули, причём тут же, на улице. Две девчушки, едва вышедшие из подросткового возраста в смешных шапках с помпонами и длинными косичками вместо завязок, шарахнулись в сторону, увидев его выражение лица. А Костя так и стоял столбом посреди тротуара, шокированный нахлынувшими воспоминаниями. Чувство заполненности, принадлежности, нужности... мягкие, будто дразнящие толчки, задевающие что-то там внутри такое, отчего тело становилось бутылкой с колой, которую долго трясли – ещё чуть и рванёт... собственный член, уютно устроившийся в чужом кулаке, в котором хотелось двигаться, вульгарно пачкая сочащейся смазкой... и стонать, стонать в голос на каждый рывок, просить не останавливаться...

Теперь щёки Кости горели вовсе не от мороза. Он заметался, стыдливо пряча глаза от прохожих, неловко поскользнулся и со всего маху шмякнулся на задницу. "Ну да, мне же мало подвигов..." Костя поднялся, отряхнулся и сломя голову понёсся в ближайшую подворотню – подальше от толпы, от людей, спрятаться... Ему казалось, что на лице всё написано, проступило алыми буквами. Что ангел, который должен сидеть на правом плече, вздёрнулся ещё вчера, демон же, ответственный за левое, – праздновал свою победу, упиваясь в каком-нибудь адском баре премией, выписанной ему Сатаной за погубленную Костину душу. Забился в бревенчатый домик на детской площадке какого-то двора, сычом выглядывая из маленького окошка и отпугивая мирно гуляющую детвору. Просто на тот момент Костя не мог придумать для себя достойного наказания за аморальный поступок в виде спонтанного секса с незнакомцем. Огненных розг для Пульсе́й де-ну́ра* раздобыть посреди Москвы было проблематично, зато мороза минус пятнадцать градусов (а к вечеру все двадцать три) – пожалуйста. Минут двадцать просидел стоически, не обращая внимания на клацающие зубы и деревенеющую от ледяной лавочки задницу. А потом его озарило: с чего бы вообще он убивается? Ну сделал, так ведь свою жопу на кон поставил, не чужую, и плохо ему на данный момент не из-за того, что он секс поимел ("Хоспади, поимел он... Тебя, то есть меня, поимели!"), а что вот так спонтанно вышло, не запомнилось толком...

И вот уже Костя в задумчивости выводит на припорошенной снегом деревяшке что-то отдалённо напоминающее велосипед, смотрит вдаль мечтая не о том, чтобы вчерашнего вечера не было, а о том, чтобы всё прошло совсем не так...

Более-менее успокоившись морально и эмоционально, он решил порадовать себя теплом и сытным обедом, заодно стоило о ночлеге позаботиться. Если бы Костя только знал, что пока он, счастливо щурясь от аппетитного запаха жаркого в горшочке, оттаивал душой и телом в уютном кафе на Покровке, его жизнь стремительно неслась если не под откос, то уж точно вошла в мёртвую петлю – никто не давал гарантии, что можно будет завершить её без серьёзных последствий и вообще живым.

__________________*Тифон - чрезвычайно громкий, мощный воздушный гудок поезда.

* "У самурая нет цели, только путь, а путь самурая - это смерть"

*Огненных розг для Пульсе́й де-ну́ра - оборот используемый в отношении людей для описания духовного гнева или порицания