5.

После «инцидента на складе» что-то изменилось. Не в режиме, не в приказах — Сан оставался таким же требовательным, резким, безжалостным на тренировках. Но в его отношении к Уёну появилась новая, необъяснимая ярость. Как будто тот стал олицетворением его собственной слабости, и Сан пытался выжечь эту слабость из них обоих каленым железом.

— Снова! — его голос резал тишину тира, где Уён в сотый раз за день разбирал и собирал пистолет. — Быстрее! Твои пальцы путаются, как спагетти! Ты думаешь, они будут ждать, пока ты найдешь нужную пружинку?

Уён молчал, стиснув зубы. Его пальцы болели, на подушечках появились мозоли и ссадины. Он ненавидел этот металлический холод, ненавидел запах оружейной смазки, но больше всего он ненавидел себя за то, что не мог сделать это идеально. Сан наблюдал за каждым его движением, стоя так близко, что Уён чувствовал исходящее от него тепло и напряжение.

— Ненавижу тебя, — наконец, сорвалось с его губ тихим, сдавленным шепотом, когда пружина в очередной раз выскользнула и улетела под стол.

Сан не рассердился. Наоборот, уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Он наклонился, поднял пружину и положил ее перед Уёном.— Знаю, — сказал он просто. — Ненавидь. Но делай. Ненависть — хорошее топливо. Лучше страха. Страх парализует, а ненависть… она заставляет двигаться. Собирай. Сейчас.

И Уён собирал. С каждым разом быстрее. С каждым разом злее. И Сан наблюдал, и в его глазах, казалось, теплилось некое странное удовлетворение.

Тем временем в бункере тихо зарождались другие связи. Уён замечал их краем глаза, когда они с Ёсаном и Сонхва выполняли свои обязанности по кухне или уборке.

Хонджун и Сонхва. Их союз был самым тихим и, на первый взгляд, незаметным. Но Уён видел, как Хонджун, обычно погруженный в карты и логистику, оставлял на столе в столовой для Сонхва чашку с горячим чаем, когда тот засиживался над старыми книгами, принесенными с вылазок. Сонхва, в свою очередь, тихо переводил для Хонджуна обрывки документов, найденных на заброшенных объектах, превращая бессмысленные символы в ценные данные о расположении складов или характере местности. Они редко разговаривали при других, но когда их взгляды встречались, в воздухе повисало некое взаимопонимание, тихая синхронность двух острых умов.

Чонхо и Ёсан. Это было еще более удивительно. Молчаливый механик, чей мир состоял из шестеренок и схем, начал брать Ёсана в свою мастерскую. Сначала под предлогом помощи в сортировке мелких деталей — «у тебя пальцы тонкие, видишь лучше». Ёсан, всегда робкий, расцветал в этой атмосфере упорядоченности. Он научился различать виды болтов, аккуратно раскладывал инструменты. А однажды Чонхо принес ему старый, потрепанный набор парикмахерских инструментов, найденный в разрушенной парикмахерской. Ёсан заплакал. В тот же вечер он, с разрешения Чонхо и под его наблюдением, подстриг нескольких жителей бункера. Его руки, державшие ножницы, не дрожали. А Чонхо смотрел на него с тем же сосредоточенным, оценивающим взглядом, с каким смотрел на работающий двигатель, но в глубине его глаз теплилось что-то мягкое, почти отеческое.

Минги и Юнхо. Их отношения строились на общей ответственности. Минги, стратег, отвечавший за безопасность и планирование, и Юнхо, медик, отвечавший за здоровье — их миры постоянно пересекались. Они могли часами сидеть над картами и медицинскими журналами, обсуждая, как лучше организовать оборону с учетом слабых мест или где разбить огород для лекарственных трав. Их диалоги были лишены сантиментов, полны терминов и цифр, но в том, как Минги подавал Юнхо нужную книгу, или в том, как Юнхо молча ставил перед уставшим Минги тарелку с едой, когда тот забывал поужинать, читалась глубокая, молчаливая взаимозависимость.

Уён наблюдал за этим с горьковатым чувством. Они находили свое место. Своих людей. А он… он был яблоком раздора, вечным раздражителем для их лидера.

Однажды вечером, после особенно изматывающей тренировки по рукопашному бою, где Сан раз за разом бросал его на маты с безжалостной легкостью, Уён лежал в душе, чувствуя, как каждая мышца кричит от боли. Синяки цветистыми узорами расползались по его ребрам, бедрам, рукам. Сан не щадил. Он бил по-настоящему, хоть и старался не ломать кости. «Боль — учитель. Запомнишь, где открылся, где потерял баланс».

Уён вышел из душа, завернувшись в тонкое, жесткое полотенце, и поплелся по коридору в свою комнату. В полумраке он не заметил высокую фигуру, прислонившуюся к стене возле его двери. И столкнулся с ней почти вплотную.

— Осторожнее, — низкий голос Сана прозвучал прямо над его головой.

Уён отпрыгнул, как ошпаренный, судорожно ухватившись за полотенце. — Что ты здесь делаешь?

Сан не ответил. Его глаза в темноте казались совсем черными. Они медленно скользнули по Уёну, от мокрых волос, падающих на лоб, по каплям воды, стекающим по шее, по открытым плечам и ключицам, выступающим под бледной кожей, к краю полотенца на груди и дальше — к худым, синячными ногам.

Этот взгляд был не таким, как обычно. Не оценивающим, не презрительным. Он был… изучающим. Голодным. И от этого Уёну стало не по себе, но и жарко одновременно.

— Синяки, — наконец, произнес Сан, его голос был непривычно тихим, почти хриплым. — Покажи.

— Что?— Покажи ушибы. Должен оценить повреждения. Чтобы знать, с чем можно работать завтра.

— Юнхо уже…— Юнхо не знает, как я тебя укладывал. Покажи.

Это не было просьбой. Уён почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он стоял, замерший, под этим тяжелым взглядом. И странное упрямство, смешанное с чем-то новым, колким и опасным, поднялось в нем.

— Иди к черту, — прошептал он.

Сан не двинулся с места. Только его глаза сузились. — Ты забыл, кто здесь командир?

— Ты командир в отсеке, на вылазке, на плацу. Здесь, у моей двери, поздно вечером, когда я почти голый — ты просто Сан. Иди к черту.

Он видел, как напряглись челюсти Сана, как сжались кулаки. Он ждал вспышки гнева, удара, чего угодно. Но Сан лишь тихо, беззвучно рассмеялся.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, «просто Сан». Тогда «просто Сан» приказывает тебе как командир: завтра в пять утра на плацу. Полная экипировка. Марш-бросок на десять километров. Если опоздаешь на секунду — побежишь двадцать. Понял, Принцесса?

Уён стиснул зубы, чувствуя, как гнев снова закипает в груди, смывая все остальные чувства. — Понял.

Сан кивнул и, наконец, отодвинулся от стены. Но прежде чем уйти, он сделал шаг вперед, настолько близко, что Уён почувствовал его дыхание на своей мокрой коже. Его рука поднялась, и грубый палец провел по свежему, лиловому синяку на ключице Уёна. Прикосновение было легким, почти невесомым, но оно обожгло, как раскаленное железо.

— Заживет, — пробормотал Сан, и его взгляд снова встретился с взглядом Уёна. В нем бушевала целая буря — гнев, раздражение, усталость и что-то еще, темное, глубокое, что Уён не мог распознать. — Ты крепче, чем выглядишь. К сожалению.

И он ушел, его тяжелые шаги затихли в темноте коридора.

Уён влетел в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Его сердце бешено колотилось. Место, где палец Сана коснулся его кожи, пылало. Он медленно провел своими пальцами по тому же месту, пытаясь стереть это ощущение. Но оно только углубилось.

«Он ненавидит меня, — думал он, сжимая полотенце в кулаках. — Он действительно ненавидит. Но почему тогда он смотрит на меня так? Почему прикасается?»

Он подошел к маленькому, потрескавшемуся зеркалу над умывальником. В отражении на него смотрело худое, бледное лицо с большими, темными глазами, полными смятения. Синяки на коже действительно были яркими, как кляксы. Он тронул тот, на ключице. Вспомнил прикосновение.

И вдруг осознал страшную правду: он ждал этого. Ждал этих взглядов, этого внимания, даже этой жестокости. Потому что в мире, где все было серым и мертвым, Сан был единственным, кто заставлял его чувствовать что-то острое, живое, пусть даже это была боль и ненависть.

«Я сойду с ума, — прошептал он своему отражению. — Он сведет меня с ума».

А Сан в своей каморке стоял перед запотевшим зеркалом и смотрел на свое отражение — на изможденное лицо солдата, на глаза, в которых поселилась одержимость. Он поднял руку, посмотрел на палец, которым коснулся Уёна. На подушечке все еще, казалось, оставалось ощущение той горячей, влажной кожи, хрупкой кости под ней.

— Слабое звено, — прошипел он. — Просто слабое звено. Надо сломать. Надо…

Он ударил кулаком по зеркалу. Стекло треснуло, разлетелось осколками, разрезав его костяшки. Он смотрел на кровь, медленно выступающую из порезов, и чувствовал, как трещина в его собственном ледяном панцире расширяется, угрожая разломить его пополам.

Он не мог позволить этому случиться. Значит, нужно было заморозить все снова. Сильнее. Жестче. Даже если для этого придется заморозить и это странное, хрупкое, ненавистное пламя в глазах танцора.

Но в глубине души он уже знал, что не сможет. Огонь был заразен. И он уже горел внутри него самого.