10

Новый год мы едем встречать в Карелию. Места там потрясающие. Кругом лежит снег, и сосны такие, что кажется вот-вот проткнут макушками небо. Дышится здесь легко и свободно, не то что в городе.      — Ну и зачем мы сюда приехали? — ворчу я, вытаскивая из вагона чемодан на колёсиках. — Нет чтобы дома сидеть, мандарины лопать. Притащились чёрт знает куда.      — А вот и мама. Мама! — Дима радостно машет рукой встречающей нас на платформе Анне Леонидовне. Она быстрым шагом приближается к нам, обнимает и целует нас по очереди.      — Димочка, Валя! Как же я по вас соскучилась, — улыбается она. — Ну, идёмте же скорее. Рудик нас совсем заждался. Сегодня обещали метель, надо поторопиться. Антон будет очень рад вас видеть, он так ждал вашего приезда.      Дима обнимает мать и идёт с ней к лестнице, ведущей с платформы. Я недовольно волоку чемодан следом за ними и ревниво поглядываю на Анну Леонидовну. Мне не нравится, что стоит ей только появиться, как всё Димино внимание переключается на неё.      У выхода с вокзала нас ждёт внедорожник. За рулём парень под стать машине. Такой же огромный, как она, с большими ручищами и чёрной густой бородой. Тёмные волосы собраны на макушке в хвост, крепкая шея справа покрыта татуировкой, уходящей куда-то вниз под джемпер. Выглядит очень сурово, впрочем, как и все мои новые знакомые.      Мы садимся в машину, и Дима обменивается с водителем рукопожатием.      — Знакомьтесь. Это Рудик, это Валя.      — Так вот ты какой, — ухмыляется Рудик, тянется ко мне с водительского места, протягивая огромную ладонь. — Ну что, будем знакомы? Много о тебе слышал.      Похоже, я звезда. Я о Рудике ни сном ни духом, зато он, видите ли, обо мне много слышал. Интересно что? В голову закрадываются не самые приятные мысли. А ну их к чёрту! Не желаю больше вступать в бессмысленные дискуссии с представителями волчьей стаи. Несмотря на то, что вокруг все только и твердят о моей беременности, я стараюсь абстрагироваться от этой мысли. И даже не пытаюсь искать причину резкого увеличения некоторых частей своего тела. Я настолько устал, что мне по фигу, что там внутри меня происходит. Даже если там целый выводок волков, мне всё равно. Магия это или природная аномалия — неважно! Меня всю жизнь учили, что мужчины рожать не умеют. И вот в это я буду верить, а всё остальное меня не касается.      Я кисло улыбаюсь, глядя на Рудика, и пожимаю его твёрдую мозолистую ладонь.      Мы долго едем по заснеженной трассе, пока не сворачиваем на просёлочную дорогу и не начинаем петлять. Джип идёт тяжело, переваливается по ухабам, то и дело грозит опрокинуться на бок. Я вцепляюсь в спинку переднего сиденья и напряжённо слежу за дорогой. Вскоре из вида пропадают последние постройки, и на душе становится тоскливо. Мы пробираемся сквозь заснеженный лес. Сугробы здесь такие, что виднеются только безлистные кроны деревьев. Дороги совсем не видно. То ли её занесло, то ли вовсе никогда тут и не было.      — А мы не застрянем? — начинаю волноваться я. Мне не нравятся порывы ветра, бросающие в машину пригоршни льдинок, с неприятным треском рассыпающихся по лобовому стеклу. От сгущающихся между голых ветвей сумерек неприятно сосёт под ложечкой.      — Не волнуйся. — Дима хлопает меня по коленке. — Рудик отличный водитель. Да и места он знает как свои пять пальцев.      Вскоре машина выбирается на открытое пространство, и я вижу дом, возведённый самым чудесным образом посреди непролазного леса. Огромное двухэтажное здание со стеклянными стенами и большой прямоугольной трубой обнесено высоким забором. Выглядит как на картинке рекламного проспекта.      — Ого! — присвистываю я.      — Приехали, — говорит Анна Леонидовна и первой выходит из машины. Мы выбираемся следом, идём в дом.      В доме тепло. Пахнет пирогами и дровяной печью. За большим столом, удобно устроившись возле Антона Михайловича с кружкой чая, сидит Нинка.      — Нина?! — охаю я. — Вот так встреча!      — Валька! Валечка! — Она с визгом кидается мне на шею, целует в холодные с мороза щёки. — Приехал! Наконец-то! Как же я по тебе соскучилась!      — Нина, ты что здесь делаешь? — Я часто моргаю. Никак не могу поверить, что это не сон, что Нина мне не снится.      — Живу я тут, представляешь?! — весело хохочет она.      — Как живёшь? Зачем? Почему?      — А ты думал, они меня отпустят? — Нинка хмурится и, сдвинув брови, недовольно кивает на вошедшего следом за мной Рудика. — Этот вот, как вытащил меня из твоей комнаты, так с тех пор глаз не спускает.      Я начинаю припоминать. А ведь точно! Видел я Рудика раньше. Как раз в тот самый мой последний день в общаге. Это он тащил брыкающуюся Нинку в коридор. Не зря мне его рожа сразу не понравилась.      — Что вы с ней собираетесь делать? — Я испуганно оборачиваюсь на Диму. Меня тревожит Нинкино проживание в лесной чаще.      — Ничего, — пожимает плечами Дима. Подходит к столу, садится рядом с отцом и крепко пожимает ему руку. Антон Михайлович наливает ему дымящийся ароматный чай.      — Тогда зачем вы её держите? — Я продолжаю хлопать глазами, не понимая, что происходит.      — Видишь ли, Валя, — спокойно отвечает Дима, отхлёбывая из кружки, — за то, что вы с Ниной проникли на нашу территорию, вас полагалось убить. Но так как в этом виноваты не только вы, — он вскидывает взгляд на Рудика, тот прячет глаза, — то вместе с вами пришлось бы умертвить и моего троюродного брата. Но ты мой соулмейт, а Рудик — горячо любимый всеми нами родственник. И убить вас я попросту не мог. А убивать одну Нину было бы нечестно. Поэтому я решил…      — Дима спрятал нас тут, — перебивает его Нинка. — Подальше от любопытных глаз. Этот дом и лосиная ферма, за которой мы теперь вместе присматриваем, принадлежат Диминым родителям. И после свадьбы Антон Михайлович обещает нам их подарить…

      Рудик подходит к Нинке и кладёт руку ей на плечо.      — Рудольф, это правда? — Анна Леонидовна смотрит на племянника.      — Да, мы с Ниной решили пожениться.      — Пожениться?      Ох, ни фига себе! Я таращусь на Нинку. Когда она только успела? Она что, серьёзно собралась замуж за этого хмыря?      — Я рада за вас! — Анна Леонидовна обнимает сначала Рудика, потом Нину.      — Нина! — В моей голове, словно лампочки, вспыхивают картины одна ужаснее другой. — Ты вообще соображаешь, что делаешь?! Ты хоть в курсе, кто они такие?!      Мало того, что они меня сделали монстром, так теперь хотят прибрать к рукам ещё и Нинку? Не позволю! Не дам!      — Они же не люди! Они — чудовища!      На меня устремляются четыре пары внимательных волчьих глаз.      — Что ты такое говоришь, Валя? — Нинка вскидывает на меня по-детски удивлённый взгляд. Она такая наивная, такая дурочка. Бедная моя Нинка! Они её обманули, как и меня. Ничего ей не рассказали.      — Я говорю правду, Нина.       Мне становится страшно. Я чувствую на себе пристальные взгляды, и по спине у меняструится холодок. Наверное, сейчас я нарушил какой-то закон, выдав их страшную тайну, и меня ждёт наказание. Но я не могу молчать. Нина должна знать правду.      — Они не люди, — тихо повторяю я. — Они древний род волколаков.      — Валя…      — Думаешь, я сбрендил? Не веришь мне? Тогда смотри. Смотри, что они со мной сделали!      Я задираю свитер и показываю Нинке вздувшийся живот с появившимися на нём шишками. Он выглядит устрашающе. С полминуты Нинка пялится, подходит ближе и кладёт руку туда, где образовалась шишка. Тихонько гладит, и шишка вдруг исчезает. Нинка отдёргивает руку.      — Ой! Что это?! — испуганно глядит на меня.      — Это… — Мой подбородок трясётся. Я вспоминаю о своём несчастье и не могу сдержать слёзы. — А ты вон их спроси! Ну же, спроси! Спроси, что они со мной сделали. — Я горько всхлипываю. Терпеть становится невмоготу, и я тихо реву, поскуливая от жалости к самому себе. — Мне страшно, Нина… Я боюсь…      — Не плачь, Валя, не надо…      Она прижимает меня к себя, и я утыкаюсь носом в её плечо.      — Не плачь. Всё будет хорошо. — Она нежно гладит меня по голове. — Я с тобой… Я рядом. Ну не плачь. Ты же парень. А парни не плачут, правда?      — Парни… — Ее слова взрывают мне мозг, и у меня начинается новый приступ истерики. — Я больше не парень. Я теперь хрен знает кто! Нина, они чудовища. Беги от них, Нина… Беги…      — Ну куда же я убегу, Валь? Тут вокруг лес на сотни километров… — вздыхает она.      — Знаешь, Нина… Мне так много надо тебе рассказать…      — Знаю, Валя, знаю. Рудик мне всё рассказал.      — Как рассказал? — Я отрываюсь от неё и недоверчиво кошусь на свой живот. — И про это тоже?      — И про это, и про магический брак, — кивает она. — У них же на тебя вся надежда.      — Так ты что, знала? Знала и молчала?      — А что говорить? Ну да, оборотни. Ну волколаки. Ну и что? Рудик он знаешь какой? Он хороший. Он нежный, ласковый, искренний. Я таких никогда раньше не встречала. А ухаживает как за мной. А подарки какие дарит… Он настоящий, понимаешь?      — Так ты ему за подарки продалась?! — Я зло щурюсь, глядя на неё. — За шмотьё вот за это?      Хватаюсь за дорогой Нинкин свитер.      — Нет, конечно! Но с другой стороны, что плохого в том, что Рудик не бедный? Я не хочу всю жизнь по общагам маяться. А тут дом, хозяйство, ферма своя будет. Стабильность, понимаешь? Всегда сытая, всегда при деньгах. Не надо крохи выкраивать, копить месяцами, чтобы что-то купить.      — Нин! Ты вообще соображаешь, что говоришь?! Они же по ночам в волков превращаются. Им же съесть тебя ничего не стоит…      — Ну так не съели же до сих пор. Зато жизнь какая начинается а?      — Какая?             — Красивая.             — Красивая, ага, — фыркаю я.       — Скажи, тебе что, самому не нравится, что ты на крутой машине катаешься? С ног до головы во всё брендовое одет? Разве плохо?                — Хорошо, вот только… Тебя не смущает, что я немного беременный стал?            — Ну так это же ненадолго,      — пожимает она плечами.            — Ненадолго?! — Меня возмущает её безразличие.      — То есть для тебя нормально, что я скоро рожу? Для тебя это в порядке вещей, да?             — Ну а что, беременность тебе даже идёт!             — Идёт?! Ты сказала — идёт?! Это противоестественно, Нина! — верещу я.       — Ненормально! Ты что, этого не понимаешь? Никакие шмотки не восстановят моё душевное равновесие! Был парнем! А теперь кто? Такому даже названия нет!             — Валь. Ну подумаешь, трагедия. Ну родишь ты детишек. Бабке с дедом на воспитание отдашь. Зато потом заживёшь как человек. Тачки, шмотки, поездки на Бали…       — Ты ещё устриц вспомни.— всхлипываю я, намереваясь снова заплакать, но вдруг замечаю, что в комнате что-то изменилось. — Нин, а куда все подевались?

***

Я сижу на коврике у камина. В углу огнями переливается новогодняя елка, за окном завывает метель. Нинка пьёт глинтвейн и хихикает, глядя в телевизор. Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как опять начинает ломить кости. Меня будто переехал трактор, суставы прямо выворачивает наружу. И тянет меня куда-то в лес, в сугробы. Туда, где снежные холмы, где сосны уходят макушками в космическое пространство.

      — Нин, ну дай я свежим воздухом подышу. — Я дёргаю себя за ошейник.      — Я те подышу! А ну, сиди! — хмурит она брови, всовывает мне в руки тарелку с недоеденным пирогом. — Вон, пирог ешь, телек смотри!      Надо же было дать ей себя привязать. «Закрой, — говорит, — глаза. У меня для тебя подарок есть». Хорош подарочек, ничего не скажешь.      — Не могу я больше пирог твой проклятый есть! Сидим тут как сычи! Ни воздухом подышать, ни по снежку побегать!      — Я тебе побегаю! Рудик приказал тебя с цепи не спускать!      — Рудик, Рудик, много твой Рудик знает, — огрызаюсь я.      Не нравится мне этот Рудик. Гад он последний! Что он с Нинкой сделал? Была ведь нормальная девчонка, а теперь что? Подстилка волчья! В рот ему смотрит, что прикажет ей, то и делает.      — Я дышать хочу! Задыхаюсь я тут! Понятно?! — Я резко вскакиваю с места, надеясь порвать цепь.      — А ну, сидеть! — командует Нинка, встаёт с дивана и всовывает мне в руки кружку с магическим отваром. — На-ка, хлебни чутка!      — Надоело мне! Сама хлебай эту гадость!       Я бью Нинку по руке, и отвар расплёскивается на пол. Грозно рычу, скалясь на Нинку. Она отходит к приземистому столику и наливает отвар снова.      — Пей! — тычет она в меня чашкой с вытянутой руки.      — Не буду!      — Пей, кому говорят! Загрызёшь лучшую подругу, всю жизнь расстраиваться будешь! А ну, живо пей!      Я рычу сквозь стиснутые зубы, но повинуюсь. Пью горький отвар с запахом солодки, имбиря и протухшей рыбы. Права Нинка, чтобы оставаться человеком, мне надо всю ночь пить отвар Анны Леонидовны.      — Какая гадость! — Сплёвываю прямо на пол. — Из лягушек она его, что ли, варит?!      — Может, и из лягушек. Твоё какое дело? Ты, главное, пей и вопросов лишних не задавай!      — Да уж, — ворчу я. — Тебе, пожалуй, задашь. Вон ты какая злющая стала. А всё этот твой Рудик, чтоб ему пусто было!      — Что, не нравится? — хмыкает она, глядя на меня.      Кому такое понравится? Была верная подруга, стала прислужница волколаков. Будто шавку, меня на цепи держит.      — Не нравится, — хмурюсь я.      — Придётся привыкать! Назад к людям тебе хода нет. До конца беременности в полнолуние будешь отвары из лягушек пить.      — А тебе-то от этого какая радость?      — Мне Рудик приказал.      — Рудик приказал, — передразниваю её я. — Что же он, раз тебя так любит, с собой не берёт? Может, у него в лесу кто поинтереснее есть?      — Нет у него никого! А в волколака он меня превратить не может, потому что веская причина нужна.      — И что? Теперь всю жизнь у окошка сидеть будешь, Рудика с ночи ждать?      — Не буду! Вот ребёночка ему рожу, и он меня обратит.      — Ребёночка?      — Да, ребёночка. Матери волколака совет не откажет. А пока не забеременею, буду сидеть. Всё равно мне, как и тебе, к людям уже не вернуться.      — Я погляжу, волколаки на детях прям зациклены.      — Так потому что мало их осталось. Их же, как синих китов, в Красную книгу заносить надо. Только вот наука существования оборотней не признаёт. Выживают как могут. Над каждым детёнышем трясутся.      Вспоминаю, как расстроился Дима, когда я сказал ему, что детей у нас не будет. Из него хороший отец получится, не то что из меня. Мне эти дети не нужны.