Глава 210

«Альбус Поттер на свободе! Нездоров и очень опасен!»

Так гласил мерцающий свежими чернилами утренний номер «Нью-Йоркского Призрака». Читатель заинтригован, ничего не сказать. «Призрак» вообще любил использовать разнообразие шрифтов, рамок, вензелей и чернил, чтоб его страницы выглядели пестро и броско, привлекая внимание, а заголовок про сбежавшего психопата на первой полосе и вовсе был напечатан такими жирными и большими буквами, что главную новость МАКУСА этой весны было видно, когда почтовая сова была еще на подлете.

«В ночь на шестнадцатое мая из магической больницы «Уотерфорд-лейк» поступило сообщение о побеге особо опасного пациента отделения помешательств и истерий. Администрация больницы не комментирует подробности, но призывает граждан МАКУСА проявить бдительность и крайнюю осторожность.

– Альбус Северус Поттер с первого своего дня пребывания на лечении в отделения помешательств и истерий зарекомендовал себя как агрессивная и пребывающая в плену своих фантазий личность. Он нередко устраивал бунты и провокации, мгновенно отличился нарушением всех существующих правил и неоднократно становился провокатором конфликтных ситуаций с персоналом и пациентами,– сообщает главный целитель отделения Талботт Лимус. – Поттер имеет склонность ко лжи, манипуляциям и абсолютную внутреннюю уверенность в том, что его действиями руководят некие высшие силы....

В ходе побега из больницы, сообщается, были многочисленные жертвы среди персонала. Также сообщается, что Поттер, проникнув в женское крыло отделения, убил одну из пациенток.

– У него может быть волшебная палочка, - предупреждает администрация больницы, призывая волшебников МАКУСА быть осторожными и бдительными. – Вполне возможно, что он может менять свое местоположение, трансгрессируя по всей стране.

По сообщениям очевидцев, Поттера видели в Олбани при попытке вломиться в дом волшебников. Его новыми жертвами едва не стала молодая семья с их двумя малолетними детьми. Всем им уже оказана необходимая помощь.

– По информации от пострадавших, было около двух часов ночи, когда миссис Мейфер поднялась в детскую, чтоб покормить новорожденную дочь, когда услышала сигнальную реакцию вредноскопов на проникновение постороннего во двор, – поделился с нашей редакцией директор штаб-квартиры мракоборцев Эйвери Грейвз. – Вооруженный пациент больницы, как было определено очевидцами по его соответствующей пижаме, держал семью Мейфер в заложниках, угрожая расправой и требуя деньги. Его спугнул звук детской игрушки, которую Поттер очевидно принял за сигнализацию. Штаб-квартира мракоборцев прибыла на место, когда Поттера уже и след простыл. Сейчас ведется работа, в которой задействовано более сотни вовлеченных специалистов, и все силы штаб-квартиры нацелены на то, чтоб поймать сбежавшего пациента отделения помешательств и истерий прежде, чем на его пути окажутся новые жертвы.

Поттер вооружен и очень опасен. Он не отдает отчет своим действиям и не всегда различает явь и свои больные фантазии.

– То, что запустило необратимый механизм острого психоза – это повышенное общественное внимание к в персоне, – говорит целитель Лимус, основываясь на истории болезни Поттера. – Психозам нельзя потакать ни в коем случае, чтоб не загонять больного еще глубже в ловушку его иллюзий, что в случае Поттера произошло в точности до наоборот. Пациент, обладая хорошо развитой эмпатией и харизмой (что свойственно всем психопатам), заставил себя и других поверить в то, что якобы обладает даром ясновидения, что является абсолютнейшей фантазией. Я хочу обратиться к волшебникам, которые поверили в дар Поттера – перестаньте обманывать себя и перестаньте баюкать в больном человеке уверенность в его избранности и исключительности! Чем глубже Поттер ныряет в свои фантазии, тем меньше позитивных прогнозов на его выздоровление. О полном выздоровлении и речи быть не может, я говорю о контролируемой форме его психического недуга и попытках адаптации в обществе.

Напоминаем, что Поттер вооружен и очень опасен. Ни при каких обстоятельствах не пытайтесь задержать его самостоятельно, не вступайте с ним в беседы и как можно скорее проинформируйте штаб-квартиру мракоборцев, если столкнулись с ним»

Я опустил газету с чувством, будто только что на меня вылили сверху доверху полный отхожий горшок дерьма. Меня, давным-давно с высокой башни плевавшего на чужое мнение, с каждым прочитанным словом одолевало противное липкое ощущение накрепко и надолго прицепившейся клеветы. Единственное, чего мне тогда хотелось, после прочтения, это свернуть газету трубку и прибить ею всех причастных к появлению этой статейки на свет.

Такое гадкое, такое гнусное... Я сбежал, оставив за собой гору искалеченных трупов? Напал на семью волшебников в городе, где никогда не бывал? Пациентку в женском отделении убил? Серьезно, да тот труп на койке в двадцать девятой палате начал вонять и растекаться в жижу еще до того, как я просек кого и где искать!

Меня, наивно полагавшего, что его уже ничего не заденет в этой жизни, уничтожила и размазала статья из «Нью-Йоркского Призрака». В полнейшем бессилии что-либо сделать, я совсем сник. Я ведь не опасный кровожадный психопат, а вполне себе безобидный и понимающий, когда мой рассудок шагал дальше, чем нужно. Ну максимум могу ночью от чертиков бегать, но это прям максимум! Я на семью напал, детей каких-то испугал? Это удар ниже пояса – я в принципе не способен обидеть ребенка. Агрессивный и манипулятивный, да? Да, но где ремарка, что рука, которую я могу отгрызть, прежде должна на меня пару раз замахнуться?

Газету из моих рук выдернула Сильвия. Она, не здороваясь в своей привычной манере нежелания тратить на убогих слова и мимику, вернулась в свою квартиру и выхватила газету так, что я вздрогнул от того, как ее руки скомкали свежие пергаментные листы.

– Я уже прочитал, – протянул я, воззрившись на нее и ее бесплодные попытки защитить остатки моей психики от новостей.

Сильвия, эффектно скрывшая свою изможденную худобу за широкими кожаными брюками и белой рубашкой свободного кроя, скосила на меня взгляд, насмешливо гласивший: если мне вдруг показалось, что она обо мне беспокоится, то мне показалось.

– Наконец-то ты повысил технику чтения до уровня четвертого класса, – протянула она, опустив свою поклажу на стол. – Ну и что пишут?

– Меня ищут по всему МАКУСА.

– С тем административным бардаком повсюду и граммулькой мозга у Эйвери Грейвза, будь спокоен, сообщение о том, что тебя кто-то где-то видел, рассмотрят месяца через два, не раньше.

Хоть выражение ее лица явственно гласило о том, что ей плевать на мои переживания и проблемы, прошлые, настоящие и будущие, я оценил ее попытку оградить меня от того, что вокруг моей скромной персоны вспыхнуло за сутки.

– Ты читала?

Сильвия обернулась, вдавив пальцем кнопку запуска кофеварки.

– Да.

– И?

– Боже, Поттер, если ты думаешь, что из-за газетки я стану думать о тебе хуже, то успокойся. Я знаю тебя слишком давно, будь уверен, в моих глазах ниже падать тебе давно уже некуда. Кофе?

– Спасибо. Мне стало легче.

Сильвия похлопала меня по спине. И, нахмурившись, но не настолько, чтоб омрачать свое лицо морщинами недоумения, поинтересовалась:

– Ну и что ты зациклился? Это просто газета.

– Награда за мою поимку – тысяча галлеонов. Тысяча! – обидно, честное слово, обидно. – Я на рынке стою дешевле экстракта сопли тролля.

– И по жизни тоже, Поттер, это не новость. Мы давно с этим смирились.

Сильвия – друг, посланный в качестве испытания на прочность.

– Дай угадаю, – я ухмыльнулся. – И сейчас ты побежишь сдавать меня властям.

– Я? – Украшенные тонкими колечками пальцы прижались к груди, как бы не давая выплеснуться всему праведному негодованию. – Побегу сдавать тебя сейчас? Милый, да за тысячу галлеонов я с дивана не встану, сейчас я никуда не побегу.

Сильвия отпила из чашки крепкий кофе.

– Я подожду пару недель, подброшу в редакцию «Призрака» побольше нагнетающих атмосферу слухов, и когда ценник за тебя возрастет хотя бы до пятидесяти тысяч, вот тогда я сдам тебя обратно в дурдом.

Сильвия – друг, посланный в качестве я вообще не понимаю каких грехов и за что.

Я откинулся на спинку дивана, тяжело вздохнув.

– Не поверишь, но это последнее, что меня беспокоит.

– А что тогда?

– Эту газету прочитают или уже прочитали множество людей. Мои родители, Шелли, вся учительская Дурмстранга, люди, которые мне верили. И что они узнают из этой газеты? Что я психопат, которого однажды подпустили работать к детям, и который сейчас сбежал из дурдома, оставив позади кровавый след?

Только, казалось бы, от лабиринта Мохаве отмылся, и вот вам, пожалуйста, новый красный шрифт в моей биографии. Псих беглый.

– Наша жизнь – это сплошное испытание на то, кто действительно тебе верен. Чаще – никто. Но те, кто действительно на твоей стороне, не изменят о тебе своего мнения после какой-то статьи из «Нью-Йоркского Призрака», – заверила Сильвия, мягко улыбнувшись. – Ты же понимаешь, что стоит за этой статьей?

Ее большие выразительные глаза попытались отыскать на моем лице проблески понимания скрытого смысла. Но будет чудо, если на моем лице можно было отыскать признаки того, что я хоть немного выспался, и понимал, что от меня хотят.

– Выставить тебя сумасшедшим и опасным – лучший ход, который может сделать администрация президента Эландер, чтоб отвернуть от тебя думающую часть населения и продвигать тему того, как все под контролем, – пояснила Сильвия. – Если бы мне заплатили больше, чем платит Свонсон, я бы предложила точно такой же вариант, как размазать авторитет неугодного конкурента.

Конечно, я понимал это.

– Айрис не дура, – и только сумел сказать.

– Айрис далеко не дура. А когда уже не связана токсичными обязательствами со своим хромоножкой-живодером, не жди от нее случайных ошибок. Не использовать твой побег было бы ошибкой. Кстати о хромоножках и ошибках. – Сильвия придвинула ко мне коробку в упаковочной бумаге. – Свонсон прислал тебе что-то.

Я вскинул бровь. Вот уж спасибо, ничего не сказать. Хромой Свонсон во многом был похож на саму Сильвию, да вот хотя бы тем, что за его подарками и посылками тянется обычно три километра мелкого шрифта подвоха. Этот типок неприятный, мамкина звездочка, просто так и открытки на праздники, казалось, не отправляет. Только уточнение в их с Сильвией некоторой схожести – Сильвия была много кем в одинаковой степени лживо, но честно и накрепко – моим верным другом. Паренек из Лэнгли, который сделал мне заманчивое предложение несколько лет назад, был кем угодно, но только не другом. Поразительно, но абсолютно все, кто действовали из-под его руки, были того же мнения.

В коробке, перевязанной ленточкой, могло быть вообще что угодно: может быть там моя волшебная палочка и личные вещи, оставшиеся с момента моего заключения в отделение помешательств и истерий. А может быть там список моих дальнейших шагов по возвращению было репутации. Но не угадал. Когда я развязал ленту и разорвал упаковочную бумагу, мои брови поползли вверх от изумления, граничащего с ощущением, будто надо мной издевались.

– Какого...

Свонсон передал мне большую коробку «Морского царства». Это такие шоколадные конфеты в форме обитателей морских глубин. К коробке была прикреплена открытка, в которой мне размыто желали всех благ и удачного дня.

– Че за херня?

Вот и думайте, что он имел в виду. Но Сильвия думала недолго.

– Слушай, ну его мама как научила проявлять благодарность, так он и делает. Когда Диего застрелил Максвелла, то получил на следующий день корзину кексов. Думал, что отравленных, и не ел, но потом их нашел Матиас и... ну короче кексы были обычными, с голубикой, вкусными.

– То есть это, – я помахал коробкой конфет. – Дружеский жест?

– Типа того, да.

– Блеск.

Я вытянул из почтовой коробки еще один подарочек, тоже дружеский, очевидно. Под коробкой конфет была еще одна коробочка, с наклейкой описания товара на обратной стороне. В коробочке, явно купленной в аптеке, оказались пять маленьких флаконов, полных до самой пробки зельем нежно-зеленого цвета.

– Очищающая сыворотка Наварро, – прочитал я на сопроводительном клочке пергамента. – Один флакон – раз в две недели. От неприятных последствий пребывания в отделении помешательств и истерий.

Я глянул на флаконы через свет.

– Я слышала о ней, – вдруг сказала Сильвия. – Безумно редкая вещь, в аптеках ее не отыскать сейчас. Половину ингредиентов в составе сложно найти даже за границей.

– А ты откуда знаешь?

– Больше, чем по розовому опиуму бомонд МАКУСА изнывает по этой сыворотке. Говорят, она выводит из организма даже сильнодействующие яды, хотя в основном ее используют, чтоб избавиться от отеков и сбросить пару кило перед важным мероприятием. Так что, если не будешь это пить, не выливай, я продам.

У меня в перспективе не намечалось никаких важных мероприятий, а ничто так не сподвигает попробовать нечто, как знание, что оно стоит все деньги мира. К тому же шутки шутками, но я не мог заверить, что пять месяцев лечения в отделении помешательств и истерий прошли бесследно. Пилюли и зелья держали меня в полусонном состоянии даже недели спустя, когда я хитрил и прекращал их принимать, вдобавок я замечал за своими руками дрожь, и особенно заметно это было при попытках наколоть на вилку что-нибудь мелкое в тарелке, вроде горошины или небольшой макаронины. Я знал, что точка невозврата того, что тело было до предела пропитано зельями, являлись неспособность глотать и ослабшие челюстные мышцы, но не знал, сколько нужно жить на Умиротворяющем бальзаме, чтоб заработать этот неисправимый побочный эффект. Год? Два? Полжизни? Я понятия не имел, но часто чувствуя в горле ком во время еды в столовой, не мог не думать, что началось. И не потому что склизкая безвкусная каша отторгается организмом, а потому что все, я обречен доживать жизнь лежачим коматозником с приоткрытым ртом и капающей слюной.

Так или иначе смысл в том, чтоб пропить курс зелий для того, чтоб вывести из моего организма все выпитые за почти полгода зелья, был, как бы парадоксально это не звучало. К тому же очищающая сыворотка Наварро очень приятно пахла – свежим зеленым яблоком. На вкус была никакой, чуть-чуть сладенькой, и я, легко осушив флакон, отправился спать с полной уверенностью, что магия сыворотки сделает все сама, а наутро я проснусь свежим, отдохнувшим и румяным.

Но знал бы я! Знал бы я, что это будет одна из худших ночь в моей жизни. Из меня, всю ночь пролежавшего на кафеле в обнимку с холодным унитазом, безудержно лилось, казалось, все, что я успел выпить и съесть за последние несколько лет. Наутро же я, похудевший по ощущениям килограмм на тридцать, держась за стены, выполз из ванной комнаты Сильвии, которая, скорей всего после этого ночного детокса продаст квартиру и уедет в другой штат, чтоб оттуда каждый день оскорбленно напоминать мне об этой ночи. Каково же было мое удивление, когда на кухонной тумбе меня ждали чашка остывшего и едва крепкого мятного чая, вареное яйцо, два рисовых хлебца и порезанный кружочками огурец.

Высшая степень привязанности Сильвии – она оставила мне завтрак. И хоть мой желудок от одного вида еды сковало мучительным спазмом, я решился съесть огурец – зашел на «ура», безвкусный, холодный, так вкусно огурец никто в мире не нарезает, как Сильвия. Оставшиеся четыре флакона сыворотки, при виде которых меня аж пошатнуло в ужасе, я решил не пить. Оставил коробочку в пустом холодильнике Сильвии, а позже, передумав, вылил в раковину, потому что так и представил, что эта очищающая чудо-сыворотка станет для мой заклятой подруги не так средством обогащения на пару сотен галлеонов, как главным блюдом на ужин.

Более гостеприимством Сильвии не злоупотребляя, я решил вернуться в Детройт. Хотя, признаться, боялся покинуть пределы квартиры – судя по панике, раздутой в газетах, меня по всей Америке с собаками искали. Каково же было мое удивление, когда то, чего наговорил репортерам Эйвери Грейвз, несколько не совпадало с реальным положением дел! Так оказалось, что я свободно смог не только выйти из квартиры Сильвии, но и спокойно прогуляться по улице – никакого ареста, никакой засады. Когда я смог воспользоваться банковской картой, то едва подавил в себе идиотское рискованное желание заявиться в волшебный банк и обменять доллары на галлеоны, так, чисто поглядеть, ищут меня на самом деле или нет.

В Детройте меня ждал сюрприз. Другой, кроме того, что старик Диего снова не попытался препятствовать моим попыткам войти в дом заверениями, что здесь я ошибся адресом, и здесь не проводят ПЕТУШИНЫЕ БОИ (цитаты великих людей из авторского сборника «Тысяча и один афоризм гомофоба», скоро в продаже, девочки). Никогда не думал, что буду скучать по тем временам, когда я считался признанным позором семьи – казалось, что Диего делал над собой усилие, общаясь со мной. Так вот, к сюрпризам в Детройте – Матиас.

Взгляд, с которым меня встретил Диего на пороге, заставил мое сердце рухнуть – что-то случилось, и случилось с Матиасом, который, наскоро заштопанный Сойером после происшествия у каменного круга, отлеживался дома. Что случилось? Да что угодно! Рана снова открылась, кровоточила, воспалилась, загноилась, начался сепсис – я так себе это на мгновение представил ясно и четко, эту рану на боку, зияющую, мокрую, горячую бронзовую кожу вокруг, натянутую и затвердевшую вокруг, будто уже это видел и помнил. Я начал лихорадочно думать, что делать: в больницу волшебников – нельзя, в больницу маглов – наверное, тоже нельзя, ведь не дай Бог Матиас неосторожно улыбнется или заговорит, и бедные люди увидят его острозубый рот и длинный раздвоенный язык. Что делать? Вызывать Сойера? А черт знает, что тот сможет сделать? Пытаться дозвониться кузену Луи, который работает в хосписе? Искать советы в интернете?

Короче еще ничего не узнав, я себя накрутил, ясно представив масштабы катастрофы, и уже накидывал варианты решения проблемы, как вдруг оторопел, когда на кухне увидел вполне себе живого и даже здорового Матиаса.

– Привет, Ал.

Матиас был в своей естественной среде обитания – на кухне, опустошал холодильник. Он стоял и двигался вполне уверенно, а не как еще вчера, когда передвигался полусогнутым, придерживая живот и цепляясь за Диего. И он, кабанчик мой малюсенький-метр-девяносто-три–сантиметровый, был такой бедный, такое еле-еле ходящий и дышащий через раз, что, честно, я сам скорее чуть не отъехал в мир иной, чем он. И вдруг, за сутки, что-то произошло такое, что Матиасу резко полегчало. Он выглядел как обычно. В спортивных штанах, с голым торсом и возле холодильника – максимально приближенные к обычности условия. Не сутулился, боясь выпрямиться, не придерживал рану, а когда я рискнул скосить взгляд, то и вовсе не увидел на его животе повязки. Страшная глубокая рана, которую зашил Сойер (и которая от того не перестала выглядеть страшнее), напоминала шрамик от аппендицита. Знаете, такой, чуть красненький, тонкий, аккуратный – и близко не дыра, сквозь которую органы выпадут, стоит чихнуть.

Матиас пил молоко из картонной упаковки. Залпом, в чудовищные непрерывающиеся глотки он осушил почти галлон – огромную упаковку, которые так популярны в Штатах для, в принципе, всего. То, что мой сын мог четыре литра молока выпить и тунцом из банки закусить – это последнее, что меня удивляло. Я смотрел, как от каждого глотка напрягался его живот, а крепкие кубики пресса сокращались. Рана на животе не просто не беспокоила Матиаса при этом. В какой-то момент на сухих мышцах лопнула последняя металлическая скоба – популярная в волшебном мире штука для быстрого заживления даже самых глубоких ран, ничуть на первый взгляд не отличимая от скобы степлера. Скоба на сокращающихся мышцах лопнула и часть ее отлетела мимо меня в стену.

– Матиас, – позвал я.

Тот оторвался от пакета молока и вскинул бровь.

– Ты как себя чувствуешь?

– Нормально, – пожал плечами Матиас. – Сегодня выхожу на работу.

– Что? Нет! Сойер же отпустил тебя до... сколько нужно.

– Я нормально себя чувствую, – заверил Матиас.

Причем так, будто это не он совсем недавно не мог без посторонней помощи просто привстать на кровати. Я не понимал, что произошло за какие-то чуть больше суток. От моего побега их больницы прошло все несколько дней, столько же Матиас лечился после ранения, и еще вчера он жадно глотал обезболивающее и передвигался только поддерживаемый дедом.

Я понял, почему Диего был в замешательстве. Несколько минут мы молча наблюдали в окно за тем, как на заднем дворе Матиас рывками подтягивался на перекладине.

– Так и должно быть? – первым заговорил Диего.

– А я знаю?

А я не знал. Мы ничего не знаем о вампирах на самом деле, а о полукровках, как Матиас, и подавно. Не уверен, что до конца понимал, как работало его тело. Оно было гораздо крепче и выносливее моего.

– Это потому что я его все детство и в дождь, и в жару, и сквозь слезы-сопли-хочу спать, заставлял бегать и отжиматься, – возразил Диего, снисходительно оглядев мое тщедушное телосложение.

– Ну, знаете, меня папа тоже приучал бегать в детстве.

– От кого? От маленьких лупоглазых собачек? В страхе и соплях?

– От ответственности, неплохо получилось, да, с малым?

Че-то я в дурдоме подзабыл об инстинкте самосохранения напрочь, а потому ляпнул и едва успел увернуться от подзатыльника, способного разделить мой череп на два симметричных перелома.

– Нет, в смысле, да, – потирая затылок, уже ощутивший волну боли, протянул я. – То, как выглядит Матиас, это ваша заслуга, от меня у него только аллергия и комплексы.

– Это да, – кивнул Диего.

– Но я к тому, что спорт в целом ничего не решает.

Мрачно наблюдая за мной, будто прикидывая, на какой фразе я-таки договорюсь до избиения, старик Диего медленно завязывал шумовку в узел.

– Ну то есть, спорт решает, – мгновенно оценив перспективу получить этим узлом по зубам, протянул я. – Спорт и Бог – вообще два столпа, на которых держится мироздание, это да. Но суть в том, что вы же только что это видели! И видели раньше, что умеет Матиас. При всем уважении к вашей физкультурной муштре, вы же не думаете, что малой может машину без домкрата поднимать, потому что вы его в детстве приучили подтягиваться и кормили ведрами?

Диего задумался над моим вопросом. Не думал, очевидно. Как бы там ни было, Диего не был слеп и всегда понимал, что Матиас был не таким, как все. От акульей челюсти молочных зубов, которые выпадали все детство и озадачивали всех стоматологов Коста-Рики и до феноменальной способности тысячу раз отжаться и не запыхаться даже, Матиас был особенным, и дед, его вырастивший, это понимал и видел. Но, парадокс, стоило кому угодно, а чаще всего мне, раскрыть свой рот и сказать то, что Диего и так знал о специфической физиологии Матиаса – все, это смертный приговор. Старик раскрывал свой рот, пригвождая разъяренным криком рискнувшего пикнуть наблюдателя к месту, а потом еще и треснуть мог, чтоб лучше впечатать в тупую голову понимание, что Матиас у нас нормальный.

– Но в целом же, – протянул Диего. – Это ведь нормально?

И непонятно о чем именно спросил, указав взглядом в окно: о том, нормально ли после недавнего ранения выходить на работу так скоро, или о том, нормально ли одной рукой прижимать к уху телефон, а другой – подтягиваться на перекладине.

– Ну, – не очень уверенно произнес я. – Наверное, да. Да, точно да. Главное же, что ему лучше.

Это прям не очень уверенно прозвучало, потому что Диего, скрестив руки на груди, скосил на меня тяжелый взгляд.

– Знаешь, если за тобой придут из дурдома, я тебя сдам обратно.

– В очередь. За Сильвией.

Я запоздало прикусил язык и уставился в окно, наблюдая за Матиасом. С Диего нужно было быть осторожным. До того, как за мной захлопнулись двери отделения помешательств и истерий, я старался вести себя с Диего так, будто «Сильвия» – это какое-то незнакомое нам обоим имя, которое никак не связано ни с нами, ни с чем-то вообще в этом мире. Что было невероятно сложно, особенно когда Сильвия перестала скрываться в тени от похожего на подпирающий потолок шкаф призрака своего прошлого, видимо, напрочь перестав в этой жизни хоть чего-то бояться. И хоть актерское мастерство Сильвии давно и всегда заслуживало какой-нибудь национальной премии, и моя старая во всех смыслах подруга умело вела себя так, будто искренне удивлена, что я еще не сдох и все еще цепляюсь за Диего ни на что не способным ничтожным кровопьющим клопом, я понимал умом, что однажды правда о том, что с Сильвией я встретился задолго до того, как та решила перестать скрываться, вскроется. Кто бы знал, что творящееся в голове узколобого и прямолинейного Диего однажды станет для меня полнейшей загадкой. Я не понимал винил ли он Сильвию за то, чем закончилось их некогда неделимое прошлое, не понимал, простил ли он ей то, что стало с его домом, не понимал, думал ли он до сих пор, что за всем этим стоял один грандиозный расчет одной талантливой мошенницы. Я ничего не понимал, и, главное, понятия не имел, знал ли Диего, что все эти годы, когда он искал ее, я знал адрес и номер телефона.

И снова на это имя Диего не среагировал никак. А я, прокручивая в голове лазейки и заранее обдумывая возможные объяснения, скрасил молчание за глотком содовой из холодной банки.

– Ее зовут не Ленора Энн Спенсер. Она попала в ваши списки под чужим именем.

Когда я видел эти списки, которые Лэнгли выдавал своим агентам, как волшебникам, так и не-магам, завербованных для незаметного наблюдения за обстановкой, мне становилось плохо. В списках были имена и очень краткие личные данные женщин, которые может и были, а может и нет, связаны с культом путаной паутиной родственных связей. Списки, вверенные Диего, толщиной были с ладонь – и это лишь какая-то часть.

Я не представлял, как работал этот конвейер поиска информации, как люди, завербованные Лэнгли, выискивали данные, прослеживали генеалогию и вели этот учет потенциальных культисток. Не представлял, как их всех проверить. И знал наверняка – всех не проверить, их множество, этих женщин. Они по всей стране, по всему миру, многие понятия не имеют о существовании мира магии и истинной сущности своей далекой прабабушки или бабушки, или матери, или кем была им жрица, наплодившая за столетия своей жизни великое множество наследниц. А как отсеять тех, кто непричастен? Какая вообще со всеми этими женщинами проводилась работа? Поиск, наблюдение, сбор информации... и что еще, учитывая, что одним из тех, кому это было вверено, был Диего?

Диего листал бумаги, выискивая то самое имя. Та еще задачка, ведь текста на этих бумагах было столько, что он рябил в глазах. Длинный пронумерованный список с тремя-четырьмя строчками краткого досье под каждым пунктом казался бесконечным, и на четвертой странице в конце концов было найдено то самое имя.

– Ленора Энн Спенсер, – прочитал Диего. – Тридцать девять лет, место жительства – Тампа. Род деятельности: владелица питомника мим...

Он нахмурился и наклонился над листом.

– Мимб... Что это такое? – И протянул мне лист.

По-английски Диего говорил очень хорошо, как для закоренелого расиста, пусть и с акцентом, который давно стал мне привычным: эти вот жесткие выговоры звуков «эл» и «эр» (последнее звучало как «эр-р-р», жестко так, резко, от души. Немые согласные? Нет, не слышал, мр-р-ракобесие). Поэтому я недоуменно склонился над листом и прочитал.

– Мимбулус мимблетоний. А, – я почесал висок. – Это такие растения... плюются Смердящим гноем. Не знаю, зачем их выращивать специально, выглядят они мерзко.

Откуда я это знаю? Привет из детства! Мой крестный отец обожает эти растения. А учитывая, что мой крестный отец по совместительству еще и хогвартский профессор травологии, то этими мимблетониями разных видов и пород. И это не то же самое, что разводить, например, розы – мимбулус мимблетонии были на редкость отвратительными растениями, похожими на прыщавые кактусы, плюющиеся зловонным теплым гноем.

– Мимбулус мимблетония? – Неизменно слышавший нас через две стены Матиас вошел в дом и распахнул холодильник, на случай, если в нем вдруг чудом появилось что-то новое. – Ее Смердящий сок используют в половине известных магической ветеринарии рецептах зелий. А еще сухими корешками можно нормально так пыхнуть, если есть фольга...

– Молодец, сыночек, иди, пока я тебя не убил.

Матиас прищурился, прикидывая свои шансы уйти, не получив по лбу запущенным в него пультом, а потому зажал ранку на животе и захромал, кряхтя мученически, к себе в комнату.

Я проводил его взглядом и, надеясь, что закрывшаяся дверь помешает подслушивать разговоры взрослых, понизил голос до шепота.

– Ее зовут не Ленора, и вся эта личность – это подделка. То есть, да, я верю, что она осела в Тампе и занималась разведением волшебных растений. Но я помню ее, точно помню, до того, как она выбрала себе эту роль. Ее зовут Мария Лаво, и она состояла в культе, точно говорю. Она была за главную в деревне на рынке Сонора и прикрывала то, что девки из шатра рожают постоянно, новорожденные мрут через одного, а сама жрица, та самая, все это время прикидывается дурочкой, которая продает кукол вуду и присматривается, от кого из туристов зачать потомство. Она прикрывала все, что творилось в их шатре: и срач, и беременных малолеток, и мертвых младенцев, если рождался мальчик. – Я потупил взгляд, разглядывая стол. – И в той деревне все этому верили. Или выбирали этому верить.

Я невесело фыркнул.

– И сейчас эта Мария Лаво, после того пожара, поняв, что она в списке наследниц культа – одна из следующих, спряталась в «Уотерфорд-лейк», до зубов защищенной, в надежде, что культ ее не отыщет. Сука, а когда за ее спиной младенцев живых в землю закапывали, она была не такой перепуганной!

Выругавшись от души, я не сразу спохватился, что из моих воспоминаний, откровений и подозрений старик Диего, магл, не понял абсолютно ничего. Но каково же было мое изумление, когда услышал:

– Я был в той деревне. В начале двухтысячных.

Застыв с зажигалкой у зажатой в зубах сигареты, я вытаращил глаза.

– Искал Флэтчера, который храбро прятался за барьером. Я навертел несколько десятков кругов по всему рынку, пытаясь отыскать его.

Сказать, что я оторопел – ничего не сказать. Диего, стиснул зубы, будто эти воспоминания были ему неприятны, как все, что было связано с Наземникусом Флэтчером, задолжавшему ему боюсь представить сколько тысяч долларов. Редко, очень редко Диего говорил о моем старом учителе, и никогда не выставлял мне за него счет.

– Там барьер в подворотне.

Да, там был барьер. Стенка, изрисованная граффити, и заставленная мусорными баками. Я это помнил. И, не просто помнил. Так, глядя на Диего, я вполне мог представить его в том душном, пахнущим жаренными в масле лепешками, переулке. Только лет на тридцать младше, молодого, красивого, такого, что, честно, я б дал, не задумываясь. На его лице не было еще тогда ни морщин, ни шрама, рассекающего бровь, и он был хорош, очень хорош. Таким молодым, еще не похоронившим, ни жену, ни дочь, ни сына. Таким каким-то вообще другим, похожим скорей на Матиаса, чем на себя сейчас – сильный и красивый, и как хотите себе это представляйте, но вот таким он был когда-то, совсем не стариком.

– Сколько вам было тогда? Едва ли тридцать? – протянул я, глядя в его лицо. – Одиночка, брошенный на волю судьбы, но при этом подгоняемый в спину неодобрением? Не то делающий, не так воспитанный, не ту свернувший, не с той женщиной спутавшийся, бедовый, ненадежный, и совсем не такой, как его брат, а брат, вот брат – совсем другое дело. А Диего... с Диего ничего путного не выйдет. Как ты смел, кем ты стал... Но когда все же выйдет, мы присосемся к нему, как пиявки, он богат, очень богат, и что нам его ночные кошмары, его белые дети, его жены –шлюхи всей палитры цветов, что нам его болезнь, коляска, больницы – мы подождем. И охуеем, когда все унаследует его внук.

Я вздрогнул и моргнул, когда Диего ударил рукой по столу. Я снова уставился на недружелюбного мужчину.

– Извините.

Не знаю, что это было. Вдруг я все ясно понял, глядя в знакомое лицо. Все, что там могло болеть, за этим сильным телом, было обрублено и заставлено быть забытым.

– Меня считают кем-то, вроде провидца, – усмехнулся я. – Я в это не верю, но если это спасет меня от вашего подзатыльника...

– Я тебе верю.

Я осекся.

– Почему?

Диего был одним из первых, кто поверил мне.

– Я поверил тебе тридцать лет назад, когда ты пришел в мой дом, – и пояснил, почему. – И ты ни разу не подвел меня с тех пор.

Я бы продал душу, чтоб мой родной отец сказал мне то же самое. Или хоть кто-нибудь, кого я не разочаровал столько лет спустя.

Диего заметно помрачнел. Зять-провидец – горе в семье. Конечно он, скала, глыба, не хотел слышать то, что я вывалил. Родня родней, а были рамки, за которые заходить нельзя.

– И вы нашли Флэтчера в деревне? Вы бы не смогли, – возразил я. – Маглам никак не пройти барьер.

Я попытался вспомнить это хитросплетенье подворотен. Не туда сверни – и впереди глухая стена, бейся в нее и жди чуда.

Диего хмуро уставился в списки, прежде чем проговорить.

– Меня провела Сильвия. Хотя ее тогда звали иначе, и она была совсем ребенком. Взамен она попросила ее увезти с рынка. Годы спустя она узнала меня по татуировкам.

Я застыл, обдумывая информацию. Если представить Диего молодым и совсем другим я мог, то представить Сильвию ребенком – ну это простым смертным не под силу. Таким страшным бредом звучало: если бы незнакомец ее не увез, ребенка, посадив в свою машину, какой бы была ее судьба? Наверняка бы родила спустя пару лет, как и сестры из синего шатра, и стала бы неотъемлемой частью неведомого культа, пока не изжила бы себя, подпитывая жизненными силами жрицу и рожая все новых и новых наследниц. А если бы незнакомец, который ее увез в итоге, имел в голове помыслы совсем иные, чем уговор, которым руководствовался Диего?

– Вы говорили об этом хоть раз?

Диего покачал головой.

– Я не знал, от чего она бежала.

– Зато она знала. И доверилась первому левому незнакомцу в Мехико.

– Я купил ей еду и обувь. И никак не обидел!

– Она никак не могла об этом знать, когда просила забрать ее из шатра.

Беспомощный ребенок, который все понимает, понимает больше всей деревни, но ничего не может сделать, теряясь в бесконечных гудящих рыночных рядах. Она села в машину первого же незнакомца, который согласился ее увезти – неужели в этой истории хоть что-то могло закончиться хорошо?

Сильвия жила под лживым именем жизнью, полной лжи, и такой же попала в списки потенциальных наследниц культа. В кратком досье о ней не было ни слова правды. Тем не менее, ее имя было в списках, так или иначе переданных Диего на проверку. Уж лучше бы им в конце концов примириться.

Вздрогнуть меня заставил звук, с которым Диего зачеркнул имя Леноры Энн Спенсер черной гелевой ручкой так сильно надавив, что, казалось, оставил на столе царапину и продырявил бумагу. Я нахмурился. Не рано ли списывать ее, эту женщину из двадцать девятой палаты, со счетов?

– Она ликвидирована, – сказал Диего. – Сообщили на днях.

Что случилось с Марией Лаво и как закончилась ее история я так и не узнал – кто-то расправился с ней после того, как я оставил ее в палате двадцать девять, и оставалось лишь гадать, кто именно. Думаю, это был начальник ликвидаторов проклятий – именно он явился в отделение помешательств и истерий сразу после моего побега в числе отряда мракоборцев. Другое дело – остальные имена в списке. Каждое из них не проверить, их было слишком много.

Одна ликвидирована, приступаем к другой. Ищем ее, и... и что дальше?

Эти списки, эта вся грандиозная работа соответствующего подразделения Лэнгли, это было так нужно, и одновременно, так сложно, жестоко и несправедливо. Я вспомнил давний эпизод со стюардессой, которой просто не повезло родиться чьей-то внучкой – я помнил, как Диего, не спрашивая и не уточняя даже ее имени, просто выстрелил ей в голову. Это было так давно и так жутко, но осознание того, как это жутко было на самом деле пришло ко мне гораздо позже – вот примерно в то время, когда мне было о чем подумать в отделении помешательств и истерий. Женщина погибла просто потому что ей не повезло родиться с наследием, о котором она знать не знала – теперь я понимал, что она попала в списки так же, как и сто, триста таких же, как те, кого предстояло проверить. С проверками Диего, очевидно, не заморачивался.

Я слишком привык к нему, чтоб помнить, что он был страшным человеком на самом деле. С другой же стороны, что бы сделал я, если бы моей платой за покорную работу на волшебную спецслужбу была гарантия, что с нашим уникальным и необычным Матиасом ничего и никогда не случится? И что я вообще собирался делать, когда искал женщину из списков Лэнгли в отделении помешательств и истерий? Что я должен был сделать?

Это все было так неправильно, так жестоко и несправедливо! Должен был быть другой выход. Сколько женщин, даже не подозревающих о культе, магии и своей незавидной участи, оказались порабощены темной силой, и сколько оказались убиты прежде, чем это произошло? Я снова задумался о том, что мы куда-то не туда движемся, совсем не туда.

Я глянул на Диего, гадая, запомнил ли из своего вверенного списка хоть одно имя. Спал ли он по ночам крепко, сожалел ли о чем-то, думал ли, в какой момент его жизнь снова свернула в русло аморальщины, за которую ни извиниться в итоге, ни исповедаться. Мы оба так хотели защитить Матиаса, как могли, и вот Матиас в штате ликвидаторов проклятий, в самом эпицентре того, от чего ему бы держаться подальше, и на днях был так близко от своей незавидной участи... Мы не смогли защитить его на самом деле, мы куда-то вообще не туда двигались. С одной стороны, такая это была годная идея с этими поисками, списками, такая грандиозная работа на опережение катастрофы, с другой же – ну разве это нормально? Ну разве по-человечески? Как что-то правильное и продуманное, нацеленное на благо тысяч людей и спасения многочисленных жизней, может быть таким жестоким и нечестным? Какова цена того, что на штат Мичиган, к примеру, не обрушится проклятье с разрушениями и инферналами? Сколько жизней женщин из списка? Три? Тридцать?

И вот у Диего на руках списки, в этих списках есть имя Сильвии, Матиас собирается выйти на работу после ранения, а я сидел, думал об этом и понимал, что в этой круговой поруке никто никого не спасает – все это мало того, что жестоко, но еще и бессмысленно. Пять месяцев я гнил в информационной изоляции, поглощая зелья и питаясь склизким клейстером разваренной каши в отделении помешательств и истерий, придумывал, обдумывал, сбегал, пытался искать имя из списка, во что-то верил, и не так в себя, как в важность того, что я должен сделать. И вот я вышел, и что оказалось по ту сторону фальшивых окон больницы? Ничего. Газеты пишут о мнимых успехах, люди говорят о том, как невозможно сложно и дорого стало жить. По радио говорят о строительстве Вулворт-билдинг, в коридорах шепчутся о разрухе в Ильверморни. Ничего не изменилось за последние пять месяцев, и ничего не изменится, даже если Диего проверит каждое имя в списке. Нас уничтожает не культ, мы сами неплохо со всем этим справляемся. Все, во что я верил, все, на что надеялся и за что держался в отделении помешательств и истерий – все было ложной картинкой с самого начала.

Что ж, я должен был быть благодарен за то, что в отличие от Матиаса сплю по ночам, иначе эти раздумья затянули бы меня в пучину еще на дополнительные часов шесть-восемь вынужденного бодрствования. Так, думая и не в силах занять голову ничем другим, я вдруг понял, что сам ничем не отличаюсь от тех читающих газеты экспертов, которых всю сознательную жизнь осуждал. Нет, не тех экспертов, которые учат из куска сыра и куриной ножки приготовить обед на всю семью, не из тех, безобидных, которые блистают в рубрике «Вырасти себе кусачую капусту» и раздают идиотские житейские советы. А из тех, которые, наблюдая за всем и читая новости, заявляют, что все это, что творится вокруг, это так неправильно, так глупо, надо не так, как есть, а иначе, а лучше – чтоб кто-то это «иначе» организовал, возглавил и обеспечил исполнение.

Тот день показался мне бесконечным. Оказалось, что по ту сторону отделения помешательств и истерий мне было делать ровно так же нечего, как и там, в палате. Только ждать приема пищи и отбоя. Я не помнил, чем занимался до того, как попал в отделение сумасшедших – будто в тумане все осталось, но чем-то же занимался, и чем-то важным, во что верил, за что болел и держался, как за спасательный круг. Новая жизнь, новый этап, и я так ничего не хотел и ни во что не верил, что и подумать не мог, что буду рад порции пилюль с приемом пищи, чтоб уснуть часов на семь и не думать.

Тот день, который показался мне бесконечным, я решил посвятить маленьким свершениям, от которых мироздание, как мне казалось, не зависело. Я трансгрессировал, снова поразившись тому, как спокойно могу это делать, и никто меня не ищет, и никакого Надзора на мне нет, и оказался перед длинным кирпичным домом с отдельными высокими крылечками к каждой квартире. Красивая улица нисколько не изменилась с тех пор, как я был здесь в последний раз, открыв своим ключом квартиру, в которой никто не жил. Трансгрессия так меня резко выплюнула, что я не сразу спохватился, что трансгрессировал прямо на тротуар перед квартирой шестьсот шестьдесят девять, а не за угол дома, где обычно можно было появиться безопасно и не попасть ни на камеры наблюдения, ни на глаза маглам. Впрочем, пусть меня начнут искать серьезней, хотя бы за нарушение Статута о неразглашении, да и внимания я, кажется ни привлек никакого, появившись за спиной не обернувшейся на хлопок компании. Мне было действительно все рано, и я бы нашел еще с десяток удобных оправданий и заверений, что все обошлось, а потому поднялся на крыльцо и машинально хлопнул себя по карманам.

Ключей не было. Ах да, ключи от квартиры в Бостоне, моя волшебная палочка, сигареты и одежда, в которой меня забрали, до сих пор оставались где-то в отделении помешательств и истерий. Да ну что за... все немногое, что еще мне принадлежало, а именно волшебная палочка, пачка сигарет, ключи от квартиры в Бостоне и одежда, которая со мной дольше, чем некоторые люди живут, уже даже и не мои, а остались где-то в больнице. И, скорей всего, уже отправлены в печь.

Проводив взглядом прохожих, я крепко сжал дверную ручку. И, навалившись на дверь, резко толкнул ее вперед, сломав замок, на треск которого из окна соседской квартиры заливисто залаял бдительный сторожевой мопс. Пытаясь выглядеть максимально естественно, будто ни разу не взломщик, я одними губами прошептал «дрс-с-сте» выглянувшей в окно на лай любимца старушке, и скользнул за сломанную дверь. И все бы получилось, но стоило переступить порог и прикрыть за собой дверь с угрюмо повисшей ручкой, как на всю квартиру и, казалось, на всю длинную Массачусетс-авеню завыла гулкая сигнализация.

Такой звук мерзкий, такой громкий, будто мне в уши по обе стороны дудели клаксоны. Я принялся лихорадочно искать, как эту сигнализацию выключить: пульт, кнопку, панель управления или хоть что-то похожее, принялся судорожно рыскать по коридору в напрасных поисках, как вдруг услышал сквозь сигнальный гул хлопок. Обернувшись, как раз ощупывая какой-то выключатель (который на деле включал свет под козырьком крыльца), я увидел появившуюся у лестницы знакомую фигуру.

– Привет, Джанин. – И поднял руку в неловком приветствии.

В максимально неловком приветствии сквозь гудящую сигнализацию. Джанин скользнула взглядом по незакрывающейся входной двери и взмахнула волшебной палочкой. Гул сигнализации стих и закончился сдавленным чириканьем бронзовой птички, едва заметно красовавшейся в маленькой рамочке на стене.

Джанин Локвуд, бывшая первая леди, до сих пор не способная выдохнуть и расслабить прямую спину, выглядела в точности так же, как двадцать, десять лет и как четыре года назад – безукоризненной и сдержанной. С годами эти две черты так плотно с ней слились, что мне в который раз захотелось потыкать Джанин палкой, проверить, она вообще живая. И воды плеснуть, проверить, не заискрит ли этот робот от короткого замыкания.

Джанин была красива. И была бы красивее, если бы выглядела немного более живой. Ее блестящие светлые волосы были собраны в безукоризненный узел – ни единой выбившейся волосинки, пробор – как под линейку. На ней был светло-голубой костюм с коротким твидовым жакетом и неудобной на вид юбкой, облегающей ноги ниже колен и сковывающей широкий шаг. Была б ее одежда черной, а на голове – маленькая шляпка с вуалью, и она бы выглядела точь в точь как на похоронах брата четыре года назад. Крой костюма тот же, та же нитка жемчуга, та же осанка и безучастное лицо, сдерживающее своим каменным выражением все нормальное и естественное. Только на сей раз ее не фотографировали камеры, а руку не сжимал периодически супруг, напоминая о важности роли первой леди.

Она была такой если не каменной, то деревянной, ненастоящей, что я даже не знал, о чем с ней говорить, даже сейчас, когда меня поймали на проникновении в запертую квартиру – по крайней мере, как оно казалось.

– У меня не было ключей, – признался я. И обернулся на сломанную дверь. – Я починю.

Но отколотые щепки уже собирались обратно, дверь выровнялась и закрылась, а замок исправно щелкнул. Коротко улыбнувшись, Джанин опустила волшебную палочку.

– Или так, – протянул я. – Ладно, я здесь не задержусь, просто заберу свои вещи.

Не скажу, что оставил здесь много чего. В один пакет поместится все то, чем я так и не смог обжить квартиру на Массачусетс-авеню, куда когда-то обещал переехать. Тем более что квартира явно готовилась к продаже за последние месяцы – она была не просто очень чистой, но и пустой. Кухня с опустевшими полками и выключенной из розеток техникой. Гостиная с вычищенным камином без единого следа копоти, полупустыми книжными шкафами, на полках которых остались лишь безопасные магловские томики. Прилизанно-чисто, пусто, никак было вокруг.

– Заберешь свои вещи? – каблучки Джанин стучали по полу, когда она решила от меня не отставать (на случай, если сопру что-нибудь). – Зачем? Тебе не нужно это делать...

– Джанин, – произнес я, обернувшись у шкафа в спальне, где болтались на пустые плечики для одежды. – Мы об этом уже говорили. Я ни на что не претендую, и не собираюсь воевать с тобой за квартиру.

«Ну и дурак», – цокнул языком осуждающий голос Сильвии, которым в моей голове обычно звучала Алчность.

Джанин заламывала руки. Ей было неприятен этот разговор снова, она так хотела казаться хорошей и нормальной, и так я понимал, почему у нее этого не получалось. В завещании ее брата появляется какой-то неблагонадежный шнырь, который, вдобавок, только что сбежал из отделения помешательств и истерий, его ищут, о нем пишут все газеты, а он опять сюда заявляется, ломает дверь...

И я не лукавил, когда ответил Джанин, что ни на что не претендую. А как мне жить здесь? С какими мыслями? Все, не состоялся мой переезд однажды, не состоится и сейчас.

– Пришлось поставить сигнальную защиту, – сообщила Джанин, переводя разговор. – В квартиру постоянно пытались залезть журналисты, сейчас уже реже, но иногда я получаю маячок, что кто-то ломится в дверь.

Она вздохнула.

– Не представляю, что в голове у этих людей. В конце концов, это частная собственность.

– Все правильно, – кивнул я.

– Я оставлю тебе инструкцию, как управлять сигнальной...

– Джанин, я просто заберу свои вещи.

Джинин сжала губы.

– Я все собрала и сложила в нижний ящик комода.

Кивнув, я направился к комоду, присел на корточки и выдвинул ящик. Мои немногочисленные вещи вполне умещались в один пакет, вот уж не прогадал.

– Иногда я здесь прибираюсь, – снова сообщила Джанин, когда молчание затянулось, как ей показалось. – И создаю видимость у соседей, что здесь кто-то периодически появляется.

– Умно.

– Может это глупо, но я очень-то доверяю соседям.

– Нет, это правильно, – заверил я. – Милые соседи – очень приятная компания, но только отвернись, и они вынесут из чужой квартиры все, до последней наволочки, я точно знаю, я сам так... читал где-то. В любом случае, приглядывать за пустым жильем нужно, пока не решишь продать квартиру или пока сюда не заедет Шарлотта или...

– Нет, никто не планирует здесь жить, – отрезала Джанин. – Мы переезжаем в Канаду.

– О. Здорово.

Джанин снова коротко и совершенно обезличено улыбнулась. Я отвернулся к своим вещам, собирая все в рюкзак, который также оказался там же, в нижнем ящике комода. Что сказать, как поддержать этот светско-никакой разговор? Молодцы, что смогли договориться о переезде – это все, что можно сказать. Покинуть МАКУСА волшебникам сейчас ой как непросто, и то, что семья Джанин сможет уехать в безопасную гавань, это наверняка заслуга ее супруга, экс-президента. Без его влияния наверняка не обошлось, хотя вряд ли Тео Локвуд сохранил хоть что-то от былой важности.

– Как дела дома? – полюбопытствовал я, точно как и Джанин скрасив затянувшуюся паузу неважной ерундой.

– Все хорошо, спасибо, – соврала она, улыбнувшись.

Джанин огляделась в комнате.

– Проверю, все ли выключено из сети. И оставлю тебя, – сказала она. – Комплект ключей – в тумбочке, закроешь, пожалуйста...

– Да. Я верну ключи совой.

– Да, конечно. Но, если тебе нужно время или...

– Нет, – покачал головой я. – Спасибо.

Джанин кивнула и направилась прочь. Каблучки ее лаковых туфель перестали стучать спустя пару шагов, но хлопка трансгрессии не последовало. Я обернулся, и увидел Джанин на пороге комнаты, тоскливо оглядывающую пустые углы коридора второго этажа. Почувствовав мой взгляд, Джанин повернула голову.

– Знаешь, Джон никого никогда не любил так, как тебя, – произнесла она. – Я даже не представляла, что он так умеет.

Я задвинул ящик комода, отправив в рюкзак последнее из своих вещей – Орден Мерлина первой степени.

– Знаю.

– Что ж, поэтому я тоже ни на что не претендую, и не собираюсь воевать с тобой за квартиру. Буду благодарна, если ты иногда сможешь за ней приглядывать, когда мы уедем в Канаду, поэтому ключи... пускай будут у тебя, да.

Джанин кивнула и, вздохнув, снова улыбнулась на прощание улыбкой статуи и направилась вниз по лестнице, делать прощальный обход. Мои плечи аж сгорбило от неловкого тяжелого ощущения того, как Джанин тактично подковырнула что-то очень личное, хотя, честно, я не могу представить мистера Роквелла, откровенничавшего хоть с кем-нибудь хоть о чем-нибудь. Я продолжил собирать паковать свои несчастные две футболки в рюкзак, застегнул молнию, и вдруг задумался.

Снова открыл рукой и перерыл аккуратно сложенные вещи. Но не нашел того, что совершенно точно должно было остаться в этой квартире – моей записной книжки, той самой, в которой я годами копил все заметки и сведения о каменных кругах. Свои наблюдения и рисунки, распечатки интернетных статей, вырванные страницы книг, хронология активности дурмстрангского капища и многие другие записи, количество которых делало обычную записную книжку огромной и до конца не захлопывающейся. Она была потрепанной и с тоненькой засаленой закладкой меж страниц, и я не нащупал ни эту ленточку-закладку, ни, ни исцарапанную твердую обложку, ни вообще ничего похожего на острый угол книжки. Снова открыл комод, пересмотрел все ящики, но не нашел свою записную книжку.

Инстинктивно обернулся назад, но Джанин в комнате не было. Да ну, бред. Нет, избавляться от вещей наглого жильца – не бред, но выбрасывать блокнот, и при этом постирать, отпарить и аккуратной стопочкой сложить мои футболки... Я даже не смог окликнуть Джанин сначала – ну как я заявлю, что что-то пропало? Идиотская ситуация.

«То есть, Орден Мерлина – не пропал», – подумал я вдруг, повертев в руке свою давнюю незаслуженную награду из Северного Содружества. – «А блокнот – исчез».

А в Ордене Мерлина ценности куда больше – если бы я хотел его продать, то это тысячи три галлеонов, без торга.

Думая, я покинул спальню. И, слыша какой-то непонятный звук внизу, выглянул на первый этаж.

– Джанин...

Та показалась из кладовой под лестницей, таща за собой огромный кусок ком темно-зеленого цвета тряпья.

– Штора, – пояснила Джанин. – Ужасная. Эти ламбрекены и цвет...Наверное тот, кто заставил Джона ее повесить, держал его в заложниках...

– Это не я, я даже не знаю, что такое ламбрекены.

Джанин, комкая штору, которая долгие годы пылилась в кладовой и никого не трогала, вздохнула.

– Нужно хорошенько простирнуть ее перед тем, как сжечь.

Как нужно было зубной щеткой и полностью игнорируя умение использовать магию, очистить камин. Кто может винить Джанин в поиске поводов остаться здесь еще на немножко, прежде чем она уедет и никогда больше не явиться в эту квартиру без приглашения?

– Хотел спросить, – протянул я. – Когда ты успела сложить мои вещи?

– Когда ты попал в больницу, – ответила Джанин осторожно. – Я решила здесь немного прибраться на случай... тебе явно было бы не до уборки по возвращении.

Я не заикнулся, что не мог найти блокнот. Потому что это была не случайность. Ведь над камином раньше была путанная схема – множество заметок, скрепленных нитями, колдографии, отрывки собственных мыслей, которые хозяин квартиры упорядочивал по только ему понятному принципу. Здесь были бумаги, отчеты, газеты – эта гостиная, ее угол у окна, там где были кресло и книжный шкаф, были продолжением Вулворт-билдинг, кабинета на предпоследнем этаже и рабочим местом. Здесь мистер Роквелл годами копил все, что так или иначе относилось к делу культа, таская с работы папки и коробки свитков, делая копии отчетов, собирая показания и картотеку мелькавших имен, чтоб потом сидеть над этим всем, глядеть, пить и думать. Все эти нагромождения бумаг и путаная схема над камином исчезли. Вот почему книжный шкаф и сам угол казался мне пустым, а без схемы с листочками и парящими самолетиками гостиная казалась такой чужой и пустой.

Джанин бы не выбросила это все. Между ними с братом была пропасть во всем: в ценностях, приоритетах и образе жизни, но Джанин, ищущая повод не расставаться с этой квартирой, никогда бы не отправила все, над чем в последние двадцать лет корпел ее брат, в мусорное ведро.

Кто проник в квартиру и обошел сигнальные чары, чтоб забрать все, что могло помочь в борьбе против культа. Моя записная книжка, схемы и документы Роквелла – кто-то забрал это все, когда я угодил в отделение помешательств и истерий.

Мне явно было о чем подумать. Кто-то проник в квартиру на Массачусетс-авеню, никак не потревожил сигнализацию. Кто-то знал, что и где искать, и не тронул ничего, что действительно стоило дорого: Орден Мерлина, бытовую технику. Я бы посвятил этой детективной задачке вечер, и наверняка бы вышел на след одного хромоногого коротышки. Но вечер того бесконечно-длинного дня подкинул внезапно столько событий, что мне стало совсем не до размышлений.

Порталом здесь оказавшаяся, но успевшая арендовать внедорожник, чтоб упаси Господь десять метров пройти ногами, а не показать среднему классу, кто в этом вашем Детройте королева-мать, жгучая брюнетка, полтора метра секса и ярости, самая горячая пенсионерка МАКУСА (прости, я должен был это написать хоть раз) и просто моя лучшая подруга Сильвия.

– Вот же... – я выругался.

Блядь, ну как так-то? То есть я годами не сплю, фильтрую речь, эмоции и взгляды, чтоб ничто не выдало моей к Сильвии лояльности и нашего секрета долго дружбы, а она заявляется, провоцирует Диего одним своим видом и ничуть не считается с тем, как опасно ей быть живой и рядом, когда ее имя – в списках Лэнгли, а сама она для Диего – что красная тряпка для быка.

Издевка или нет, но она была в красном, как будто молодея и душой отдыхая, когда напоминала о своем существовании тому, от кого так долго пряталась. Темно-красная струящаяся комбинация из шелка, ни дать ни взять ночнушка, прикрытая черным кожаным тренчем, грубые ботинки, золотые кольца в ушах и длинна подвеска, тонущая в необремененном бельем декольте – как Сильвия не демонстрировала, что ей здесь не перед кем гранями сверкать, а не с первой же вешалки мятые тряпки напялила, очевидно. Так она и вышла из внедорожника и стянула большие темные очки, одним лишь взглядом демонстрируя, что она купит эту улицу и, если останется время, уведет нашего деда из семьи.

Так и померкла ее багряная от помады улыбка, когда взгляд проследил за тем, как наш не пальцем деланный дед проводил к машине другую женщину – высокую, не менее знойную и цепляющую внимание. Но только не утонченной хрупкостью обтянутых шелком косточек, а дикой гривой спутанных кудрей до самых бедер, яркой блестящей подводкой глаз, микроскопически-короткими джинсовыми шортами и расшитой сияющими стразами майкой, слабо скрывающей кружево леопардового бюстгальтера. Длинная невесомая кофта висела на плечах, волочась краями по земле и взметнулась, когда тонкую руку перехватил сильный захват и уход женщины не сопроводил крепкий, по-собственнически жадный короткий поцелуй на прощание.

Багряная от помады улыбка померкла, но только лишь на миг. Взгляд выразительных темных глаз застыл, дожидаясь, когда наконец эта показная страсть уйдет домой и оставит свои жалкие попытки чем-то и как-то задеть, ведь глаза, обведенные россыпью сиреневых блесток, поймали хитрый взгляд, и забыли и о поцелуе на прощание, и о цели своего сюда визита, и о своем имени, когда багряные губы Сильвии растянулись в улыбке. Из одного поцелуя, короткого и жадного, женщина в блестках нырнула в другой – долгий, неподдельно страстный, нежный, оставляющий следы помады на бледных закусанных губах. Приоткрыв рот и отклонив голову, когда длинные ногти оцарапали ее вытянутую шею и спустились ниже, нырнув под алое платье и сжав что-то, Сильвия задержала на виновнике сцены короткий распахнутый взгляд. Прежде чем прикрыть глаза снова и глубоко поцеловать пахнущие вином и сладким табаком губы на прощание, которое одновременно было и приветствием.

Я сходу семь лет жизни потерял, глядя из окна на эти высокие отношения с элементами Вэлмы Вейн, и подозревая, что я что-то пропустил, пока торчал в отделении помешательств и истерий . Фейерверк экспрессий по имени Вэлма уехал на своем фургоне, и немигающие взгляды давних и вновь друг на друга обозленных кармических любовников, ее провожали.

– Уже почти по ней скучаю, – проговорил Диего. – Хотя в этот раз она приехала с ночевкой.

– Я передам от тебя привет, – произнесла Сильвия. – Когда погощу с ночевкой у нее.

От напряжения, казалось, сейчас гром прогремит в ясном небе.

Девочка: ревнует бывшего к его бывшей. Женщина: отбивает у бывшего его бывшую и загадочно улыбается, ничего не объясняя.

– Хоть с кем-то не приходится симулировать оргазм.

Или почти ничего не объясняя. Довольная собой Сильвия, сияющая от каждого оттенка с которым мерк медленно повернувший к ней голову Диего, понимающе похлопала его по руке и направилась в дом без приглашения войти.

Я встретил ее, проводив взглядом из кухни.

– Ну ты и сука.

Сильвия повернула голову.

– Учись, – и посоветовала беззлобно. – Пока это еще бесплатно.

Ее лицо быстро изменилось в маске едва сдерживаемого презрения, и я скорчил то же самое в ответ. Наверняка вышло вполне правдоподобно, ведь Диего, вернувшись в дом, даже не зыркнул на меня, не подметив ничего необычного.

– Обновленные списки, – произнесла Сильвия, опустив на кухонную тумбу папку. – С некоторыми вычеркнутыми именами. Видимо, кто-то справляется лучше тебя, что ж...

Запрещенный прием! Запрещенный! Сравнивать старика Диего с кем-то, подмечая не его превосходство ––– опасно, подло. Судя по тому, что Сильвия жала на давно ей известные рычаги слабостей, Диего в чем-то провинился, и будет за это расплачиваться следующие лет десять, пока кто-нибудь кого-нибудь не прибьет.

– ... что ж, я подумаю, что сделать и как выставить все так, будто ты не перестал приносить пользу.

– Подумай, – кивнул Диего, даже не глянув на список. – Если тебе больше нечего и не для кого больше делать.

И тоже скользнул по больному месту. Я даже не знал на кого ставить, если эти двое обозлятся друг против друга! Да что здесь было-то, пока я торчал в дурдоме?!

Я скосил взгляд на то, что принесла Сильвия. Обновленный список имен. Какие-то зачеркнутые, какие-то добавленные, и... что теперь с ним делать? Понятно, что это еще на три ночи размышлений о том, как нужно поступать, а как нет, но в тот самый миг мне бы искренне пожалеть, что я оказался в этом доме, на этой улице, в этом штате между двух полыхающих огней. Чтоб сделать вид, будто меня здесь нет, и вообще я занят, и ничуть не разглядываю тайные посылы ваши друг дружке, я принялся пить воду и смотреть в окно. Казалось бы, более неловкого момента быть не могло, но именно тогда, когда градус накала в комнате достиг рекордной отметки, такой рекордной, что хоть кондиционер включай, за дверью послышался звучный хлопок. Это мой сын Матиас, нутром чуя неловкие и неподходящие моменты, вернулся с работы, появившись во дворе в хлопке и густом зареве алого дыма.

– А че вы тут? – Матиас скользнул взглядом, закрыв дверь. Но, казалось, любой ответ и откровение не вызвали бы у него реакции, отличной от «пожал плечами и хрен с ним».

Да, любая деятельность, которая становится обязательной и постоянной, так или иначе утомляет. Но совсем это не то же самое, что надеяться попасть в штат ликвидаторов проклятий МАКУСА, в итоге попасть и, отработав немножко, несколько устать от того. Матиас, повзрослев за последние четыре года лет на десять, стал улыбаться и шутить куда реже, чем раньше, но это было ничто по сравнению с тем, что в тот вечер он опять вернулся домой обляпанный с ног до головы коричнево-красным гнилостным месивом внутренностей инферналов. На лице, кроме потеков и уцепившейся за ресницы коричневой жилки – каменное спокойствие, во взгляде черных глаз – смирение и полное безразличие ко всему, что творилось там, и ко всему, что творилось здесь.

– Матиас, – окликнул я. – Как день?

Матиас обернулся.

– Нормально. – За волшебным посохом, который он нес, волочился по полу тот же красно-коричневый след гнили. – Неплохо.

Он оторвал кусок бумажных полотенец и вытер с лица малоприятные зловонные следы.

– Эл вернулась, – сообщил он невзначай, бросив скомканные грязные полотенца в мусорное ведро под раковиной.

Я звучно выплюнул воду, которой давился. На пол шлепнулась папка, которую выронил Диего, а Сильвия замерла с приоткрытым ртом, но, быстро спохватившись, мотнула головой. Матиас направился в свою старую комнату, никого не удостоив вниманием, будто в упор не видел, и после того, как дверь наверху закрылась, еще с минуту в доме провисела звенящая тишина. Тишину заглушил скрип петель кухонного шкафчика.

– Все, – произнес Диего, звучно опустив на кухонную тумбу три стопки и бутылку текилы. – Пиздец.

И никто не сказал бы точнее.

– Сучка, блядь, – но я попытался.

Как вы уже, наверное, поняли, по версии нашей семьи, то есть единственной правильной версии, главным антагонистом второй части была капитан Элизабет Арден, а культ, бюрократия и внутренние демоны – так, вторичное зло. А как иначе? Или вы думали, что, я проглочу и переварю, как одна великосветская прошмандовка два года крутила и вертела моим сыном, как хотела, запудрила буйную голову, совратила малюточку безвинную, а потом потопталась по его разбитому сердцу и оставила за бортом?

– Я, конечно, понимаю, что то, что я сейчас скажу, это как об стену горох, – протянула Сильвия, оглядев меня и Диего, мрачно цедящих текилу и глядевших в окно. – Но не надо лезть. Взрослый парень сам разберется, не надо нагнетать и надумывать...

– А кто нагнетает? – Диего скосил взгляд.

– И ничего не надумываем, – буркнул я. – Мы точно знаем, что Эл Арден – тварь.

Мы с Диего переглянулись, чокнулись стопками и снова уставились в окно. Сильвия, качая головой, цокнула языком.

– Я тогда сказал и сейчас скажу. Приворожила.

– Свожу Матиаса в церковь еще раз, блок поставить.

– И почему я еще здесь. – Сильвия, с трудом поборов желание звонить в отделение помешательств и истерий с информацией о том, что у нее на примете есть два тяжелоконченных пациента в Детройте, подхватила сумочку и направилась прочь.

Мы смотрели ей вслед.

– Женская солидарность.

– Она не рожала, ей не понять, – согласился я.

Альбус Северус – мыслитель, провидец, двукратная роженица.

Нет, ну извините меня, если я не прав! А с чего радоваться? С того, что напомнила о себе стервятница, исклевавшая самые светлые чувства моего мальчика? И это когда Матиас целый год выстрадал, на три килограмма от стрессов похудел (правда потом в ближайшие полдник все наел обратно, но все равно он очень переживал!), ни с кем своими переживаниями не делился, приходилось подслушивать и самому додумывать, что там произошло у влюбленных, прости Господи, ушлепков.

Подумать только, а я еще ругал Матиаса за связь с дурмстрангской профессоршей! Кто бы знал, что будет хуже!

– Нет, ну Матиас тоже не невинный гладиолус, конечно, – справедливости ради заметил Диего.

Ради какой справедливости, Диего? Ради той, что мнений много, а зять у тебя один-единственный? Я медленно повернул голову.

– Но Эл – тварь, – намек Диего понял.

– Тварь, – кивнул я.

Что делают родители, которым нечем заполнить пустоту в собственной душе? Правильно, капают на мозги своим взрослым детям. Откуда я это знаю? Прочитал на форуме, где тем же вечером, ожидая советов, поделился историей о том, как в одну приличную семью пришла бледная, как жопа, беда. С советом я был категорически несогласен, а потому мог понадеяться, как и всегда в этой жизни, только на самого себя и свою мудрость.

– Ал, да че ты хочешь?! – не вытерпел Матиас, рывком распахнув дверь комнаты, за которой я монотонно зачитывал ему тридцать лучших способов восстановить ментальное здоровье после выхода из токсичных отношений.

Совет пятнадцатый настоятельно рекомендовал найти себе новое хобби, вроде танцев, и я так и не понял, почему Матиас взбесился, и что опять не так.

– Поговори со мной. – Я даже спрятал телефон с недочитанной статьей. – Я за тебя переживаю.

Матиас мученически закатил глаза и вернулся в комнату, не захлопывая передо мной дверь.

Конечно я за него переживал! И вернувшаяся Эл – лишь верхушка айсберга, пусть и тяжело тянувшая огромную глыбу на дно. То, что Матиас изменился, я понимал и прежде, и, не видя его почти полгода, не мог не поразиться тому, насколько эти перемены были заметны. Работа ликвидатором проклятий уже не казалась ему прикольным способом утереть кому-то нос. Каждый день, без выходных и отпусков, а часто и без обычных для людей перерывов на сон, он неустанно занимался какой-то лютейшей дичью, и далеко не всегда я знал, какой конкретно. Работа измотала его, закалила и малость осадила, и пусть его глаза уже не горели восторгом от каждой новой задачи, свою мальчишескую глупость и до горя упертый нрав он не утратил. Матиас, будучи фактическим очевидцев всего: от разбора завалов Вулворт-билдинг до стычек с полчищами инферналов, держался куда крепче многих, куда крепче меня бы на его месте. По крайней мере, так было, пока он, попугаем-неразлучником всегда, куда не глядел, видел пестрящую в темно-серых картинках пролетающих дней белоснежную голову Эл Арден. Когда белоснежная голова исчезла, не обернувшись, не скажу, что смог до конца представить, как оборвалось, и тут же наспех склеилось, потому что так нужно было, то, что держало Матиаса на плаву стойким и периодически отшучивающимся.

– Ал, может тебе самому на танцы записаться или че там, какие еще были пункты?

– Я пытаюсь тебя поддержать.

– Ал, не надо!

Уперся, ты глянь на него! Я прищурился.

– А у тебя, блядь, язык отпадет, если с отцом хоть раз поговоришь, прежде чем его опять на полгода в дурдоме закроют?

Матиас стиснул зубы.

– Хорошо. Давай поговорим.

Я с готовностью уселся рядом и... было бы проще, если бы Матиас не смотрел на меня с таким постным выражением лица. Черные глазищи глядели на меня строго и раздраженно.

– Ну так че, как оно? Нормально все? – спросил я.

Матиас пожал плечи.

– Да, огонь.

– Ну, хорошо, – обрадовался я, хлопнув Матиаса по плечу. – Молодец.

На том разговор был закончен. Коротко, понятно, по делу.

– Я люблю тебя, кабанчик, – но у двери я обернулся, напомнив.

– Ал, а че такое? – Матиас бдительно прищурился снова. – Ты опять собрался бросить меня на остановке и уйти за хлебом на следующие десять лет?

Я сжал губы и воззрился на умника долгим тяжелым взглядом. Матиас фыркнул и заткнул уши наушниками.

«Сын – гнида, что делать, девочки», – руки уже мысленно писали крик о помощи на форуме.

И несмотря на то, что девочки с форума – это лучший источник жизненной мудрости и дельных советов, многие ответы, в которых так нуждался я так и не получил, хотя бы потому, что не мог сформулировать вопрос.

Что делать? Сколько же у этого вопроса есть значений, вариантов и полутонов. Что делать? Можно пойти и съесть сэндвич, можно воспользоваться статусом нерезидента МАКУСА и покинуть страну без страха, что кто-то посмеет мне помешать. Можно найти новую работу и начать новую жизнь, оградившись от всего окружающего плотной завесой нежелания воспринимать эту унылую реальность. А можно начать с малого и придумать, как сделать так, чтоб тремор рук, ставший на долгие годы моим неизменным спутником, как-то вылечился... можно купить эспандер, например.

После отделения помешательств и истерий я, чувствуя себя пустым и вяло ковыляющим, не попадая в ритм жизни, отчаянно нуждался в подробных инструкциях, что делать дальше. Мой беспокойный запал исчез, и я с трудом помнил эти годы до заключения в больницу. Вот уж подведенная черта, разделившая четыре года на «до» и «после». Я вышел из отделения помешательств и истерий будто все еще полусонный от лекарств и с не понимающим, что происходит, пока спустя несколько бессмысленных недель я вдруг не получил... инструкцию.

Это сложно было назвать инструкцией, впрочем. В коротком послании, которое принесла сова и сбросила на крыльцо прямо поверх размокшего от недавнего дождя выпуска «Золотого Рупора», я получил неподписанный конверт. В нем не содержалось попунктных действий в приказном тоне. Скорей это было приглашение, которое, если я надумаю им воспользоваться, превратиться в портал к указанным восьми часам вечера.

Неподписанный конверт, сова, которая безошибочно отыскала меня, короткое обезличенное изложение текста на печатной машинке, а не написанном от руки чернилами – не понадобилось ни одной подсказки, чтоб понять, кто назначил мне встречу. Едва не порвав письмо поначалу, я до восьми вечера так и не сумел найти ни единой причины не воспользоваться приглашением.

Портал скомкался в руке хрупким пергаментом, когда я почувствовал под ногами опору и повалился на стену, отчего звякнула в старомодном серванте коллекция расписных тарелочек. Часы как раз пробили в последний, восьмой раз, заставив вздрогнуть и выпрямиться. Я огляделся и совершенно точно не узнал комнату, в которой оказался.

Это была просторная столовая с большим круглым столом, вокруг которого были расположены стулья с полосатой обивкой. Над столом тяжелела большая люстра с хрустальными подвесками, а кружевные салфетки на столе казались больше пылесборником, нежели предметом изысканного декора. И точно, было очень пыльно – на столе по пыли хоть пальцем рисуй. Воздух был тяжелым спертым. Пахло старым ковром и забитым сажей дымоходом горящего камина. Сквозь запах пыли я чуял еще один запах, человеческий, солоноватый. Спиной ощущал нацеленную волшебную палочку, услышав тонкий короткий звук шаркнувшей костюмной ткани, с которым палочку вытащили из кармана брюк. Моя рука дернулась рефлекторно к бронзовому канделябру на стене и сжала его с готовностью метнуть в голову стоявшего позади меня. Я резко обернулся и поймал взгляд холеного коротышки Свонсона, который действительно сжимал волшебную палочку. Свонсон кивнул головой в сторону, молча требуя посторониться, что я и сделал. Волшебная палочка сделала быстрый взмах, и тяжелые шторы на окнах, раздвинулись, а окно распахнулось, впустив в столовую свежий ветер.

– Так-то лучше, – облегченно сказал Свонсон. – Здесь дышать нечем, слишком долго дом стоял пустым.

Он закатал рукава рубашки до локтей и принялся водить волшебной палочкой снова, убирая толстый слой пыли.

– Не поможете мне, мистер Поттер? Было бы неплохо привести в порядок еще гостиную. Не думаю, что со своей ногой я смогу залезть на стул и посмотреть, есть ли пыль на шкафу.

Вопрос застал меня врасплох. Вот уж неожиданно.

– У меня нет палочки, – сказал я, пожав плечами.

– О, голова совсем забита. Совсем забыл вернуть вам ваши вещи. С этого надо было начинать. Акцио!

Агент Свонсон снова взмахнул палочкой, и в столовую влетела увесистая коробка. Она опустилась на стол, а я в недоумении приблизился, вспоминая, это с чем же таким огромным угодил в отделение помешательств и истерий. Ответ оказался незамедлительным – все место в коробке занимала потрепанная и никак не складывающаяся тяжелая кожаная куртка. А на дне мелочь звенящая: волшебная палочка, ключи, телефон с трещиной на экране и, ну надо же, целая стопка ореховых шоколадок, которые я хранил под матрасом в своей палате.

– Решил назначить встречу, чтоб лично вернуть мне мои вещи? – полюбопытствовал я, взявшись за волшебную палочку.

И, повторив то же заклинание, что и Свонсон, увидел, как с поверхности шкафа слетело облако давней комковатой пыли.

– Наша последняя встреча случилась несколько на эмоциях, – напомнил Свонсон беззлобно. – Надеялся поговорить здесь, в тишине и спокойствии, с глазу на глаз, пока у нас есть немного времени.

– Чей это дом? Твой?

– Боже избавь, конечно нет. Моя мамуленька меня бы убила на месте, преврати я столовую в такой пылесборник. Нет, – протянул Свонсон. – Этот дом принадлежал семье покинувших МАКУСА волшебников. Боюсь представить, сколько месяцев он пустует, и какая судьба семьи, которая все вещи оставила на своих местах.

– Надеюсь, у них получилось сбежать.

– Я тоже надеюсь, что они в безопасности. Хотя, где сейчас безопасно. Британия тоже думала, что проклятье не доберется до ее островов. – Свонсон распахнул еще одно окно, впуская блаженную вечернюю прохладу. – Таких домов по всей стране множество. Волшебники бросают все как есть, убегая в поисках мнимой безопасности... наш рынок недвижимости просто на дне в последние годы. Этот дом я нашел пару недель назад, и он показался мне очень комфортным и удобным. Хорошо, что я нашел его первым. Вы не представляете, какие типы чаще всего занимают покинутые дома волшебников. Будто у мракоборцев и без того нет работы. Взять хотя бы недавнее происшествие с домом в Род-Айленде, слышали?

Я покачал головой.

– Не читаю газеты.

– Это не попало в газеты. Если коротко, то дом волшебников заняла одна из отбитых банд, которых расплодилось за последние годы... они добывают инферналов и продают в качестве чего-то вроде сторожевых псов для таких же отбитых покупателей.

– Жуть.

– Жизнь, – Свонсон пожал плечами. – Что ж, не буду грузить плохими новостями, тем более на ночь глядя. Я хотел бы спросить, что вы будете делать теперь.

Я вскинул бровь.

– А что я должен делать?

– Никто не вправе говорить вам, что вы должны, мистер Поттер. Я хочу спросить, что вы хотите, о чем думаете, на что нацелены. У вас было время подумать над этим.

– Да, – кивнул я. – В отделении помешательств и истерий у меня было предостаточно времени.

Свонсон уклончиво кивнул в ответ.

– Да, ваша миссия очень затянулась. И мне действительно жаль, что так вышло. Но вы свободны сейчас и думаю, что не удивлю вас, если скажу, что ваши грандиозные поиски существуют только на страницах газет. Директор Грейвз, конечно, что-то там пытается искать, но ему очень мешают... окружающие обстоятельства. Вот мне и любопытно, что дальше, мистер Поттер.

Мне тоже было любопытно, потому что ответа на этот вопрос я не знал.

– Вы не думаете воспользоваться своим статусом и законно покинуть МАКУСА, вернуться в родную Англию и никогда больше не видеть наши безрадостные рожи?

– Ты представляешь себе обстоятельства, при которых я бы смог уехать без моего сына?

Как оказалось, я ответил себе на правильно заданный вопрос лучше, чем любой эксперт с форума. Я остаюсь. Решено, и решено давно.

– Если конечно ты, в обмен на то, как сильно тебе жаль, что моя миссия в отделении помешательств и истерий так затянулась, не сделаешь так, что мой сын сможет покинуть беспрепятственно покинуть страну?

Иен Свонсон коротко пожал плечами, протирая тряпкой канделябр, которым я надеялся сначала проломить ему голову.

– Вы действительно не читаете газет. Иначе знали бы, как сложно сейчас покинуть МАКУСА. Мне было достаточно сложно помочь миссис Сойер и ее детям, и это дорого мне стоило. При всем желании, мистер Поттер, я никак не смогу обещать, что действующий ликвидатор проклятий на государственной службе сможет пересечь границу. Мне очень жаль.

Я это знал. Что ж.

– Значит, я остаюсь.

Свонсон опустил канделябр на стол и взмахом палочки поджег фитили длинных свечей.

– Уверен, вы хотите, чтоб ваш сын был в безопасности. Но я ничего не могу сделать.

– А чего хочешь ты?

– Честно?

– Только так. И не лги мне, мальчик, я ведь провидец, я все вижу.

Свонсон усмехнулся.

– Я хочу прочитать новую запись в вашем блоге. У вас это хорошо получается.

– Писать? – удивился я.

– Писать правду. Как есть. Я бы хотел, чтоб вы продолжили это делать. Ваши предупреждения спасли многих людей, и тем, кто верит вам больше, чем тому, что пишет «Призрак» и болтает радио, нужно ваше возвращение спустя полгода тишины.

Я глядел в лицо первого ценителя моего творчества, который не боялся признаться об этом вслух (но не на людях, конечно), и не мог поверить, что до сих пор у нас этот разговор продолжается. Я знал, что сейчас, вот сейчас, он меня разматывает на продолжение того, во что я ввязался четыре года назад. И он размотает меня снова, и снова я окажусь в каком-нибудь отделении истерий или где похуже с заведомо провальной миссией, за исход которой ему опять будет «очень жаль». Я все понимал и понимал, что Сильвия от начала и до конца была права – хромому щеглу верить нельзя, хитрый слишком, сам себе на уме. Как ему верил Роквелл, почему?

А еще Сильвия говорила щегла опасаться и держать дистанцию. Легко просчитать тех, кем движет интерес, деньги, власть, но что двигало агентом Свонсоном – вот это задачка. Мы понятия не имели.

От раздумий меня отвлек звонкий хлопок из соседней комнаты.

– Мы заболтались, – произнес Свонсон, глянув на наручные часы. – Что ж, надеюсь, вы задержитесь, раз уж на то пошло?

И снова хлопок. Голоса. Я вышел вслед за Свонсоном в соседнюю комнату, оказавшуюся душной и довольно старомодной, будто бабушкиной гостиной, и увидел высокую фигуру Сойера, комкающего конверт. Напротив него, придирчиво оглядывая убранство комнаты, была также явившаяся по адресованному ей порталу Сильвия. Наши взгляды встретились, и ничем Сильвия не выдала, что мы были знакомы.

Следующий хлопок прозвучал так близко рядом со мной, что я вздрогнул и обернулся. Позади меня появилась миниатюрная белокурая волшебница, часть длинных волос которой были собраны в тугой узел. Я узнал в волшебнице директора мракоборцев, давнего и лучшего по версии мистера Роквелла, а ныне преподавателя Брауновского корпуса, Делию Вонг. Ее почти что детское миловидное лицо без единой морщинки, гладкое, светлое, как фарфор, не давало ни малейшего шанса предположить, сколько этой девушке, женщине было лет. Делия расплылась в улыбке, ответив на почтенный поклон мистера Сойера, тоже улыбнувшегося ей.

– Вы знакомы? – удивился я.

И явно озадачил своим здесь присутствием обоих.

– Да, – кивнул Сойер. – Мисс Вонг сумела меня победить и отдала под суд на пожизненное.

– Ты мне поддался тогда, – заверила Делия.

– Я думал, тебе тринадцать лет, конечно я поддался.

Следующий хлопок заставил обернуться в сторону входа всех собравшихся.

Я обернулся и хоть по моему лицу видно не было (а по лицу всегда солидарной со мной в моментах коллективного презрения Сильвии – прям видно за километр), подметил, что Эл Арден выглядела не очень, и убиваться там не за что и не о чем, она того не стоит. Не для этих сухих кочек цвел наш стройный гладиолус.

Эл была высокой и жилистой, и выглядела бы сильной и крепкой, будь в ней хоть немножечко жира. Она походила на одну сплошную напряженную мышцу, а выражение ее лица было бесцветным, пустым, никаким. Глаза блеклые, под ними темнели синяки, так отчетливо заметные на болезненно-бледной коже. Эл приветственно кивнула Делии, скользнула тяжелым неприязненным взглядом по Сильвии и была удивлена, увидев меня.

А Свонсон, мамкина учтивость, со всеми здоровался, всех был рад видеть, как раз уточнял, кто что будет, кофе-чай, и я так понял, что мы здесь надолго. Хотя странно, о чем нам такой разношерстной компанией можно чаи гонять? Я огляделся. Ну и компания, ей-богу: серийный маньяк-некромант, дурдомный беглец, тринадцатилетняя китаянка, мамкин шпион и борзая шаболда...

Я скосил взгляд в сторону Сильвии. Две шаболды.

Мда-а. Нам таким коллективом дорога только в учительскую Дурмстранга, честное слово. Но, делать нечего, уходить уже как-то и невежливо, да и фигура Сойера закрыла дверной проем, поэтому я направился в столовую. Когда вдруг обернулся на еще один, последний хлопок. Это, цокнув посохом об пол, по приглашению-порталу явился Матиас. Я лишился было дара речи на миг, недоумевая, каким чертом он здесь, как вдруг как понял, проследив за Свонсоном, который поприветствовав последнего прибывшего, скользнул взглядом по мне и направился в столовую.

Этот урод завербовал моего сына. Как гарантию, что я никуда не слиняю, ничего не натворю и буду делать все, что потребуется, иначе нашему хромоногому куратору будет «очень жаль», когда вверенное Матиасу задание пойдет как-то не по плану.

Повернув голову и проводив Матиаса беспомощным взглядом, я вдруг увидел, что бесстрастное бледное лицо Эл Арден вытянулось в изумлении, провожая его тоже. Мы переглянулись, и на миг мне показалось, что наши эмоции были абсолютно одинаковыми в одном слове.

Придурок!

Как я горел. Сильвия под столом снова пнула меня ногой. А я не мог, я кипел, что какое-то обсуждение, а я думал только о том, что сейчас стол перекину и убью обоих: и хромого интригана, и моего сына-придурка.

Придурок! Да его даже вербовать наверняка не пришлось, он с первого предложения уже на все согласный, уже в деле, уже в темпе. А почему? А потому что это Матиас, у него мозги и инстинкт самосохранения работают на батарейках, которые еще лет десять назад сломались и поплавились!

– Айрис на днях предложила мне занять место у дипломатов, – сообщила Делия безо всякой радости. – И дала понять, что ждет моего согласия.

– Как интересно, – Свонсон хмыкнул. – Очень интересно. А ты? Что думаешь?

– Я понятия не имею, как работают дипломаты в международном департаменте. Я нужна там только из-за фамилии. Мой дед президентствовал в Международной Конфедерации Магов.

– Вдобавок назначить тебя на высокую дипломатическую должность – это гарантировать себе лояльность Китая на съезде конфедерации. Это хороший шанс, Делия. Ты попадешь в самую приближенную к Айрис среду – к ее международникам. Вдобавок свой человек на съезде конфедерации, это очень немало, – протянул Свонсон.

– Не соглашайся сразу, набей цену, – посоветовала Сильвия. – И понаблюдаем, насколько сильно Айрис хочет получить тебя среди международников.

Что-то обсуждали, что-то говорили, а я сидел за столом, яростно макал в дегтярно-черный крепкий чай чайный пакетик и испепеляющим взглядом намекал Матиасу, что дома ему пиздец. Матиас же, мое почтение, тоже ничего не слышал, ведь был занят – слепо глядел сидящую напротив Эл. Эл молча глядела на него в ответ и не моргала. Ну это все, какие там намеки взглядами. Да если я сейчас стол перекину, шторы подожгу и начну Матиаса за плечи трясти и по щекам бить, приводя в чувство, то дохлый номер, не заметит, ведь в поле зрения появилась Эл.

А если этому парню намекнуть, что если он завербуется в повстанцы, то Эл вернется и снова будет его целовать, то все, он триста раз на все согласный, и еще бывших одноклассников по Дурмстрангу разыщет и тоже завербует.

За что мы боролись все эти годы? Что мы пытались?

– На духов можно рассчитывать? – полюбопытствовал Свонсон.

А обсуждение шло, и я не следил за его ходом.

– На тех, кто соглашается выходить на контакт, да, – кивнул Сойер. – Духов повсюду множество, и они маются без дела кто месяц, кто год, а кто столетиями. Я и раньше предлагал духам кой-какую работенку, и если сейчас предложить им патрулировать улицы, то это позволит занять мракоборцев и ликвидаторов другими задачами.

– Если это возможно организовать, это просто отлично!

– Но в здравом уме это никто не одобрит из высшего руководства. Пока я делаю на свой страх и риск. Не скажу, что Грейвз собирается меня увольнять, но я его напрягаю, это очевидно. Некромантия на службе общественного порядка – сам понимаешь, он не пойдет на такое и спасибо мне за инициативу не скажет.

– Грейвз компрометирует себя сам, вопрос времени, когда этот клоун потеряет свое место.

– Но у нас нет этого времени, поэтому нам важно запускать газету, договориться с Грейнджер-Уизли и выпускать в печать другую сторону подвигов Грейвза. Пока у нас нет этой возможности, можем рассчитывать только на то, что имеем и на чудо.

– Извините, я прослушала, – вклинилась Эл, повернув голову. – Согласна, Грейвз – посмешище, говорящая голова и идиот. Пока он занимает пост директора мракоборцев культ будет игнорироваться, прикрываться несчастными случаями и совпадениями и, короче, ничего нового. Возникает логичный вопрос, по крайней мере, у меня.

Она тихо стучала пальцами по столу.

– Почему мы не можем, ну я знаю, убить его?

Свонсон моргнул.

– Да, кстати, – Сойер повернулся к нему тоже.

– Да. – И Сильвия нахмурилась.

– Действительно, – и я тоже подключился.

– Потому что с вас, с маньяков, с первых спросят. Вы в своем уме вообще? Мы далеко не в том положении, чтоб покушаться на правую руку президента. Никаких убийств, мы договорились действовать осторожно. Ни одна капля волшебной крови не прольется потому что мы такие здесь все умные. Эл.

– Что «Эл»?

– Ой, сиди уже, – я опять подключился.

Свонсон был недоволен. Его Эл тоже напрягала, по ходу. Эл вообще всех напрягала – ну такой человек, что поделать? Разве что вернуть в джунгли, забрать компас и пожелать удачи.

– Никаких необдуманных импульсивных действий, – заявил Свонсон, явно подозревая в саботаже всех за столом. – Грейвз сам себя компрометирует, и наша задача – не мешать ему, помогать с этим по возможности, и наблюдать. Поэтому придерживаемся исключительно плана.

– Тогда предлагаю не засиживаться, – проговорила Сильвия, глянув на часы. – У меня еще максимум полчаса, не больше.

Сойер поставил на стол большой пакет, полный стеклянных контейнеров. Я удивился – он пришел что ли с этим пакетом, а я не заметил.

– То, что снизу – должно быть горячим. Салаты заправишь сама.

– Что? – я опешил вслух, ничего не понимая.

Но мне никто не ответил. Сильвия потянула пакет к себе и заглянула внутрь.

– И что там?

– Все подписано.

– Ты готовишь? – недоумевал я.

– Теща, – бросил Сойер.

Что-то происходило, а у меня вообще ни одной мысли не было. Сойер принес из дома еду в стеклянных контейнерах, меня поразила идиотская мысль, что нас всех сейчас будут кормить в целях...налаживания отношений, не знаю. Еду безропотно забрала Сильвия и подняла взгляд. На миг повисла выжидающая тишина, пока Сойер не щелкнул звонко пальца у лица Матиаса. Тот, моргнув и вздрогнув, отвел взгляд от Эл и, сунув руку в карман, протянул Сильвии через весь стол спичечный коробок.

– Унция.

– Да че происходит! – ахнул я возмущенно.

И вдруг спохватился. Че-то у Сильвии на лице никакого удивления не было. Ни когда Матиас здесь появился, ни когда он протянул ей что-то в спичечном коробке. Значит ли это, что этой компанией они собирались далеко не впервые.

– Сучка, блядь, – прошипел я Сильвии в ухо. – Ты должна была мне сказать.

Не ответила, а я, забрав у нее спичечный коробок, заглянул внутрь.

– Это что такое? – И поднял взгляд на Матиаса.

– Грибы.

– Я вижу, что не барабан, какого черта ты опять со своими грибами...

– Во-первых, я уже не барыга, а фермер-грибовед, – заявил Матиас. И глянул на Делию, уточняя. – Да?

Она неопределенно пожала плечами.

– Нет.

– Че нет, я в Дурмстранге по этим грибам реферат писал, нормально, всем зашло, кого отпустило...

– А, во-вторых, – произнес Свонсон, волшебной палочкой отлевитировал коробок из моих рук обратно к Сильвии. – Пока эти авторские грибы ни в одной классификации ядовитых и галлюциногенных веществ не числятся, и вообще нигде не числятся, молодого человека попрошу словом «барыга» не оскорблять.

– Да!

– В конкретном данном случае, не барыга, а грибовед.

– И вообще, на этих грибах можно нормально подняться, из активов – парник и два мешка любого навоза, а чистая прибыль...

– Рената! – прогромыхало три голоса.

Я всплеснул в ладоши.

– То есть, когда вы двое, – проскрипел я. – Год назад ездили в строительный за тепличной пленкой, это было не чтоб сиротам окна утеплять?

Матиас и Сильвия переглянулись.

– Нет, – признался Матиас.

– Нет, – покачала головой Сильвия.

Начали за государство, закончили за грибы. К успеху так и прем, галопируем. Ненавидя их всех за этим столом, я повернулся к Матиасу и устал на него смотреть уже за сегодня, сил не было.

– Лейси, версия «Нетфликс», – буркнул я, отмахнувшись.

Матиас цокнул языком и скрестил руки на груди.

Обошлось без драки, и на этом решено было считать собрание успешно завершенным.

– Я убью тебя, – шепотом пообещал я, проводив взглядом Сильвию, первую покинувшую чужой дом.

Она понимающе похлопала меня по плечу и, с большим усилием подняв полный домашней еды пакет, свободной рукой едва дотронулась до превращенного в портал клочка пергамента и со звонким хлопком исчезла. И воцарилась тишина. Пока ее не нарушил требовательный вопрос:

– А может сделаем скидку на то, что я почти полгода отдыхал в дурке и объясним мне, что вообще происходит?

С задумчивым видом поглядывая на часы, Сильвия запихивала в бюстгальтер свернутые валиками носки. Приподняв и заметно увеличив объемы своей запасной харизмы, она завязала на талии пояс и, поправив аккуратную прическу с начесом у лба, вернулась на кухню. В духовке подогревалась готовая лазанья, а зеленый салат был переложен из непрезентабельного контейнера в красивую тарелку с золоченным цветочным узором, украшен лимонными дольками и орешками, а закусочные маленькие тарталетки красовались на большом блюде. Раскрошив пальцами еще одну сухую шляпку гриба из спичечного коробка, Сильвия аккуратно присыпала мелкой трухой и салат, перемешала осторожно вилкой и заглянула в духовку. О том, сколько держать лазанью в духовке она не имела ни малейшего понятия, а потому, удовлетворившись видом растекшейся сырной шапочки, долго провозилась в попытках вытянуть горячую форму для запекания. Раскрасневшаяся и раздраженная, Сильвия сдула с лица выбившийся из старомодной прически локон и, опустив треклятую лазанью на подставку для горячего, раскрошила еще один гриб.

Затем выглянула из кухни и недолго слушала тишину и негромкое тиканье часов. Ожидая, принялась накрывать на стол, и только лишь донесла тяжелое блюдо с горячей лазаньей, как с опозданием на четыре минуты в гостиной вспыхнул камин. Из камина вышел, отряхивая мантию и ботинки от сажи, лысоватый человек в причудливой мантии с алой подкладкой и в камзоле с серебряными пуговицами.

– Ну и вечер, – проговорил директор Грейвз, опустив портфель на кресло. – Нет, с этими переработками надо заканчивать.

– Ох, сэр, вы себя совсем не бережете, – вздохнула Сильвия, и зацокала низкими каблучками удобных туфель навстречу, чтоб принять странную безвкусную мантию. – Не в моих правилах жаловаться...

Она придержала мантию, когда директор Грейвз высовывал руки из широких рукавов. –

– ... но я который раз разогреваю ужин по три раза за вечер.

– Знаю, Валентина. Ты совершенно права, эти переработки над документами однажды скажутся на моем здоровье. Что это так вкусно пахнет, неужели...

– Моя фирменная лазанья, – интригующе заявила Сильвия, стрельнув самодовольным взглядом, очерченным жирной черной стрелкой. – По рецепту di mia nonna Alberta.

– Лазанья? Сто лет не ел лазанью. Мое любимое блюдо, представляешь?

– Да вы что.

Сильвия эффектно сняла с блюда крышку, демонстрируя аппетитную сырную корочку.

– Забудьте все, что знали за эти сто лет о лазанье, такую лазанью, как готовят у нас в Сицилии, вы не ели никогда. Секрет в том, что мы добавляем рикотту, но вы никому этого не говорите, иначе итальянская диаспора Америки объявит награду за мою голову, и мне придется скрываться у вас, – очерченный стрелкой глаз заговорщически подмигнул, пока умелые руки опытной алкоголически плавно откупорили бутылку вина с одного поворота штопора.

– Буду горячо на это надеяться, – улыбнулся директор мракоборцев. – Будь уверена, моего любимого повара я просто так не отдам.

Вино заплескалось в предложенном бокале. Директор Грейвз цвел, как куст сирени – какие там усталости, какие там переработки, когда личный повар Валентина, сицилийка с золотыми руками и широкой, под стать обтянутого блузой бюста, душой, так трепетно горячую лазанью, склоняясь над столом и будоража не только аппетит.

Директор Грейвз промокнул лоб салфеткой.

– Не присоединишься? – спросил директор Грейвз, заметив, что повар, как и подобает приличной прислуге (а сицилийка Валентина была, разумеется, именно такой) накладывает лишь одну щедрую порцию и лишь ему.

– О, нет, нет, – покачала головой Сильвия. – Уже очень поздно, я совсем без сил. Хочу лечь пораньше и успеть к завтрашней службе. В последние дни мне, знаете, так неспокойно на душе.

– Почему?

– Никак не выходят из головы эти новости про сбежавшего психа из «Уотерфорд-лейк», – Сильвия глубоко вздохнула. – Подумать только, он может быть где угодно, хоть даже на этой улице...

– Не переживай, дорогая, я уверен, что этот больной к утру уже будет пойман. Мракоборцы не смыкают глаз, а я лично контролирую каждый их шаг.

Сильвия снова вздохнула, прижав руку к груди.

– Тогда я могу спать спокойно. Подумать боюсь, если этот убогий психопат ворвется и в мой дом. С тех пор, как мой муж Эмилио оставил меня со всеми долгами и лег под поезд «Джексонвилл–Майями», меня совсем некому защитить. О, что я болтаю, – Сильвия отмахнулась сама от себя. – Не слушайте меня. Приятного аппетита.

Она, быстро промокнув глаза передником, выпрямилась, расправила плечи и, зашагав прочь, обернулась у дверей, чтоб помахать и сладко улыбнуться на прощание. Директор Грейвз помахал в ответ и улыбнулся, не заметив, как кусок лазаньи выпал из его рта и шмякнулся на рубашку.

Директор Эйвери Грейвз был в большой опасности и двух неделях от того, чтоб лишиться всего своего имущества.