Глава 205

– Свидетель обвинения, пожалуйста.

Верховный судья Лофтус, похожий на обтянутого мантией угрюмого мопса, был вынужден повторить дважды. Он, сдвинув на переносице крохотные круглые очки, глядел в зал, потом, не дождавшись и на второй оклик от свидетеля обвинения хоть какой-нибудь реакции, кроме очевидного ступора, недоуменно повернул голову. По залу, в котором пустых мест было куда больше, чем занятых участниками судебного процесса, пробежал шепот.

– Свидетель обвинения...

Судья Лофтус кашлянул в кулак и воззрился все еще терпеливым взглядом. В отличие от судьи, директор мракоборцев МАКУСА, сидевший в первом ряду на стороне обвинения, терпением похвастать не мог. Мистер Роквелл, сверля спину застывшей на полпути к кафедре Селесты уничтожающим взглядом, был близок к тому, чтоб вскочить с места и в спину дотолкать свидетельницу до нужного места. На этом заседании Роквелл был просто зеленым от подавленного гнева. Этот человек за столом на стороне защиты долго не сводил с него своих ясных синих глаз, так и подогревая в директоре мракоборцев мигрень. Пророк Гарза в здание суда вошел, как звезда на стадион, махая рукой журналистам, приветствуя свою немалую группу поддержки и улыбаясь так, будто его не судить собрались, а награждать. И, казалось, ни своей участи, ни приговора, ни фактов против него, он не страшился вообще. И уж кого не страшился больше всего, так это, очевидно, свидетеля обвинения. Он глядел на нее внимательно, не моргая, наблюдая за ступором, в который, споткнувшись на ровном месте, будто о невидимую на полу крохотную ступенечку, впала вдруг Селеста, чем озадачила всех.

Она замерла. Ее лицо не выражало никаких эмоций, а большие черные глаза словно остекленели. Селеста напоминала манекен на витрине магазина – лишь присмотревшись вблизи, можно было видеть, как дрожали ее ресницы. Она что-то прошептала пересохшими губами, прежде чем повторила это севшим от напряжения голосом:

– Надо уходить.

– Что вы сказали? – судья Лофтус приподнялся в своем кресле.

Селеста заморгала, оглядываясь по сторонам.

– Здание сейчас рухнет! – и прокричала, а голос ее растворился в визге, с которым закрутился на длинном судейском столе вредноскоп. – Всем нужно уходить, быстро!

На каменных стенах проступали путаные узоры, сотканные из тонких линий светлых искр. Они, будто оплетая зал сияющей сетью, подрагивали и мелко гудели. Мистер Роквелл, вскочив на ноги, глядел на то, как защитные чары пришли в действие, подтверждая крик Селесты и взмахом палочки немедленно отправил сияющий Патронус куда-то за пределы здания суда.

В узкий проход к дверям бросились в панике ничего не понимающие волшебники, которых лишь подгонял в спину визг вредноскопов и сияющие сети на стенах. У дверей начали толкаться, пока кто-то не догадался выбить ее заклинанием, и толпа повалила из здания по длинному мраморному коридору. Сотрудники суда выглядывали из других помещений, недоумевали, но быстро заметив, как защитные чары приходят в действие, растягивая по стенам сеть, подхватили уверенность в том, что здание вот-вот захлестнет что-то нехорошее. Вспыхивали зеленым пламенем камины, к которым бросилась часть толпы, и едва не слетели с петель тяжелые главные двери из резного дерева, когда волшебники выбежали на улицу. Округу заглушили хлопки трансгрессии, над зданием суда растягивался похожий на поблескивающее желтоватое желе защитный купол, мракоборцы оцепили периметр, получив сигнальный Патронус, и уже выглядывали опасность. Окружившие здание пресса и группа поддержка пророка Гарзы в полнейшем недоумении разом стихли – все глядели на вырвавшихся будто от погони участников судебного процесса, недоумевая, что происходит. По виду те как минимум убегали от сильного пожара, но из холла на улицу ничего больше не вырвалось.

С минуту простояла звенящая тишина, прежде чем наблюдатели «очнулись» и бросились засыпать всех вопросами:

– Что происходит?

– Что там произошло?

– Мы слышали крики, что произошло?

Мистер Роквелл, отклонив голову, когда штатив камеры чуть не задел его по носу, оглядывал здание суда. Оно казалось украшенным уличными огнями – хитросплетенья светлых искр опутывали уже и внешний фасад. Защитный купол, не встречая никакого рвущегося изнутри сопротивления в виде опасности, плотно натянулся и несколько заглушил вой десятков вредноскопов внутри. Но больше со зданием не случилось ничего. Лишь где-то в пустом коридоре прозвучал раскатистый смех пророка Гарзы, неспешно покинувшему зал суда и, улыбающегося во все зубы, выглянувшего из окна второго этажа на ничего не понимающих волшебников.

– По-вашему, – задыхаясь, проговорил багровый судья Лофтус, для которого такие физически нагрузки и такие стрессы, были под строжайшим запретом. – Это смешная шутка?

Его возмущенный вопрос был обращен совсем не к расхохотавшемуся пророку.

– Черт знает что, – буркнул судья и, тяжело ковыляя в своей мантии, обмахивался свитком пергамента.

Судебное заседание по делу пророка Гарзы было с сорвано и перенесено, что значило, в контексте случившегося, очень ощутимый удар по стороне обвинения.

– Я видела, – раздраженно повторила Селеста, мотнув головой. – Видела, как рушатся стены, падают колонны, людей давят завалы. Я видела!

Мистер Роквелл ничего не ответил, лишь развел руками. Опустившись в кресло за своим рабочим столом, он впился в Селесту бесцветным взглядом. Та, всклокоченная и задыхающаяся, будто до предпоследнего этажа Вулворт-билдинг добралась пешком по лестнице, казалась совсем разбитой.

– Детекторы сработали, – в беспомощной попытке уверить, что она не лжет, заявила Селеста, запустив руку в волосы. – Вы же видели, вредноскопы, сеть маятников, все как по щелчку сработало. Что-то было в том здании...

– Они сработали на тебя. На твое беспокойство.

Селеста опустилась на стул и закрыла лицо рукой.

– Я видела, – почти взмолилась она. – Видела так же, как... как многое, что я иногда вижу, как чужие воспоминания или как дежа вю того, чего еще не было, или...

Она, не зная, как понятно и коротко объяснить так, чтоб ее услышали и перестали смотреть так, зажмурилась на миг.

– Детекторы сработали на твои эмоции, – произнес мистер Роквелл. – Как когда-то в аэропорту и как сейчас.

Он указал кивком на абсолютно бесполезный сувенирный вредноскоп на своем столе. Тот, подарочная безделушка, был скорее красивым, чем полезным, и тот волчком вертелся, скрипя по столу.

– Вы считаете, я всех обманула? Серьезно? – вспылила Селеста. – Меня что, недостаточно ненавидит американский гражданин, а я заскучала на заседании, чтоб устроить ложную тревогу?

Мистер Роквелл хотел было что-то сказать, но Селеста обернулась на дверь, за которой спустя пару мгновений послышались приглушенные шаги, которые сопровождались звонким стуком тонких каблуков.

– Господи, – мистер Роквелл закрыл лицо руками.

– Не угадали, – протянула Селеста.

Без стука распахнув дверь таким рывком, что ручка едва не осталась у нее в руке, на пороге кабинета директора мракоборцев без пропуска, предварительной записи и стыда с совестью, стояла недовольная Сильвия. Судя по всему, недовольна она была тем, что заседание суда так вот сорвалось некрасиво, и еще не все в здании успели восхититься ее роскошной и похожей на теплый халат бордовой шубой.

– Как ты сюда попала? – вздохнул мистер Роквелл. – Я отдал приказ задержать лифт, в который ты зайдешь, между этажами.

Не ответив, Сильвия опустилась на диван и закинула ногу на ногу. Обтянутая кожаной штаниной нога нетерпеливо подрагивала, а остроносый сапожок тихо притоптывал по полу.

– Это он, – произнесла Сильвия. – Гарза. Он что-то наслал, чтоб спровоцировать срыв заседания.

– Я это понимаю, - кивнул мистер Роквелл. – Но это не отменяет того, что теперь суд будет считать свидетеля обвинения, наш главный козырь, нестабильной. Боюсь, может быть так, что показания Селесты вообще не примут во внимание...

– Он выставил ее сумасшедшей!

– И я не знаю, Рената, что сделать, чтоб выставить все иначе...

Стук позади заставил мистера Роквелла вздрогнуть и обернуться. Это в оконное стекло врезался голубь и сполз вниз, оставляя на нем, мокром от дождевых капель, мелкие налипшие перья.

Цокнув языком, Селеста, мелко подрагивая, покинула кабинет и не обернулась на оклик Сильвии дождаться ее у лифта.

– Я говорила тебе, – протянула Сильвия негромко, повернув голову. – Но может всем будет легче, если пророк Гарза вдруг, не знаю, не доживет в своей камере до следующего заседания?

И, подхватив сумочку, мотнула головой, одновременно убеждая, что уходит, и что совсем ничего не имела в виду.

– Просто дай знать, – улыбнулась она. – Я все устрою. Просто намекни.

Эл не подслушивала под дверью, хотя очень хотелось. Она знала, что в суде что-то пошло не так, ведь была одной из первых, кто получил Патронус мистера Роквелла и, бросив все, трансгрессировала к зданию суда и получила команду держать защитный купол. Это оказалось шуткой, хотя по выражению лица мистера Роквелла не было заметно, что шутка удалась. По лицу же Селесты было очевидно – еще одной подобной шутки она вынесет.

– Эй, – Эл перехватила ее за руку у лифта. – Ты молодец.

И тут же осекалась. Ты молодец. Идиотская фраза, которой учили заумные психологи в интернете, которые реальной жизни по ту сторону экрана вряд ли понюхать успели. Как эта фраза должна была поддержать, и, в то же время, как иначе тугая на эмпатию Эл могла выразить то, как действительно ей было жаль, что все случилось именно так.

Если бы на месте Селесты был кто угодно другой, кто не знал, что Эл... такая, сложная, скованная и холодной, он бы ударил ее по лицу. Иногда лучше промолчать. Селеста, обернувшись у лифта, воззрилась на нее беззлобным усталым взглядом.

– Вряд ли. Я все испортила.

Двери лифта, едва не прищемив успевшую заскочить в кабину Эл, захлопнулись с таким тяжелым скрежетом, будто в их механизме присутствовало битое стекло. Эл не знала, зачем запрыгнула в лифт – внизу ей не нужно было ничего. Пожалуй, можно было наведаться в почтовую службу и снова попытаться выяснить, где свежие письма и посылки с медикаментами и канцтоварами, ведь они их так и не получили с прошлой пятницы. Еще можно было бы спуститься в буфет и взять что-то к чаю, который Эл собиралась пить из коллекционного мейсенского фарфора, чтоб показать стажеру ликвидаторов, что она не пальцем деланная и тоже кой-чего и поболее многих в хорошей посуде смыслит. Да, определенно нужно было взять что-то к чаю – в последний раз Эл ела вчера в обед. Короче говоря, поводов спуститься вниз было предостаточно на самом деле, но рука Эл все равно дернулась и крепко сжала руку Селесты, в надежде, что та все поймет без слов.

Та обычно так и понимала. Она, моргнув грустными глазами, улыбнулась и повернула голову.

– Я так горжусь тобой, Эл, – произнесла она, глядя в хорошо знакомое бледное лицо так, будто увидела в нем какие-то новые черты.

Эл невесело улыбнулась.

– Нечем.

– Ты просто не видишь. Если бы ты только видела, – вздохнула Селеста. – Это твое время. Ничего не сломалось.

Прозвучало еще одной несмешной шуткой.

– Сломалось все, что только можно, Селеста.

Селеста возвела взгляд вверх, рассматривая потолок с мерцающей под ним лампой, в которой горел крошечный огонек.

– Селеста.

Эл нахмурилась.

– Да, я так и сказала.

– Как странно звучит мое имя. – Черные глаза заморгали, но казались остекленевшими, неживыми. Голос Селесты вдруг начал звучать иначе – хрипловато и сдавленно, будто ей вдруг не хватило воздуха. – Селеста.

Эл внимательно глядела на нее, будто оцепеневшую на миг и что-то безмолвно бормочущую. Черные глаза, огромные, распахнутые, не моргали, не видели, казалось, ничего, просто слепо застыли, глядя в двери лифта.

– Когда ты услышишь мое имя снова, ты поймешь, что все делаешь правильно.

Так звучало пророчество Селесты в этом времени, которое никто и никогда так и не успел сохранить. Пророчество Селесты в том времени было о мире, об огромном необъятном мире. Пророчество Селесты в этом времени скомкалось до того мира, который она себе выбрала – до капитана Эл Арден.

Это пророчество никогда не попадет в Отдел Тайн. Время все же было уже не тем.

Тот февраль, который наступил вопреки размусоленным газетчиками и экспертами в области...эм-м–м, чего-то прогнозами, и не стал для человечества последним в предвкушении зловещего языческого Имболка из колеса года, наверняка попадет в учебники истории магии. Имболк, который случился первого февраля, не был каким-то страшным, славящим дьявола и его чертей праздником. Про него мало что было известно за пределами Западной Европы – в Штатах этот праздник отождествляли с Днем Сурка, когда самое время предсказывать погоду. Раздутая прессой паника, в которой весь мир ожидал в Имболк явления бога из-под каменного круга, не оправдалась. По крайней мере в МАКУСА, где несмотря на устроенную тысячами зеваками засаду у разломанных солнечных часов Салема, не случилось в Имболк ни чуда, ни беды. Имболк прошел, ничего не произошло и, надо сказать, народ почувствовал, что его разыграли. Ждали, ждали, а оно взяло и не случилось! Ну что за дела?

Тем не менее, тот февраль определенно войдет в историю, как месяц, когда волшебники МАКУСА были очень близки к тому, чтоб друг друга просто поубивать.

Особенно это чувствовалось в Нью-Йорке и его окрестностях. Что-то нехорошее, но непонятное, чувствовалось даже не-магами. Началось все с непогоды, которая затянулась уже на почти две недели и даже не думала отступать. Небо над городом было аж черным, с нависшими тяжелыми тучами, гремевших громом и проливающих вниз ледяные ливни. Небо будто кто-то застелил сплошным темным полотном, ведь даже днем в городе было темно. В городе был мокро, сыро и очень холодное: лужи замерзали, отчего скользота на дорогах замедляла движение и практически через каждые две улицы случалась авария. Если взглянуть на Нью-Йорк с высоты птичьего полета, то этот город казался серым, почти затопленным, с пустыми тротуарами и парками, зато переполненными сигналящими друг другу автомобилями дорогами. Сложно было все: и припарковаться, и вклиниться в ряд машин, и разъехаться из затора, когда где-то впереди кто-то в кого-то въехал. Из окна любой квартиры было слышно неутихающую симфонию этого омерзительного месяца: шум дождевых капель, раскаты грома, треск веток на ветру и бесконечные сигналы раздраженных водителей друг другу. Люди встревали в пробках, опаздывали, нервничали, опускали стекла и орали друг на друга, вразумляя, мол, да проедь ты уже эти три метра хоть куда-нибудь!

Но то, что творилось у волшебников, не шло ни в какое сравнение с массовыми стрессами не-магов. Будто чувствуя усиливающееся давление сверху, волшебники жили в состоянии круглосуточной усталости и раздражения. Ярким примером был небоскреб Вулворт-билдинг: пробирающиеся на работу через подземную парковку служащие торчали в очередях, где ругались и уставали так, что, в конце концов, добираясь до своих рабочих мест, уже чувствовали себя измотанными. Люди ругались, что меры безопасности, на редкость идиотские, не позволяют как раньше спокойно трансгрессировать в свой собственный кабинет. Вместо этого приходилось, особенно в последнее время, топтаться на промозглой и вонючей подземной парковке в огромной, конца и края не имевшей очереди к узкой двери в здание. Чтоб потом толкаться на лестнице, а потом еще полчаса стоять в очереди к лифтам. Или идти по винтовой лестнице пешком, ага, этаж эдак на двадцать шестой! Пока поднимешься, чуть не умрешь по ходу, и в кабинете в итоге окажешься усталый, потный, еще больше злой и раздраженный, а целый день, до пяти вечера, еще предстоит работать!

Обыденные вещи, с которыми служащие Вулворт-билдинг жили уже не один год, в какой-то момент начали выбешивать всех – эти гудящие очереди, полные недовольных и уже заранее обессиленных людей, у которых впереди рабочий день, заряжали всех еще с самого утра. Люди ругались, кривились, друг с другом не разговаривали – ну какая эффективная работа может быть, когда один гаркнул на другого, рассорился с третьим и принципиально не подпишет поднесет к нему от четвертого неугодного важный документ? Словно подогревая повисшее в Вулворт-билдинг напряжение, ломались лифты, обязательно битком набитые волшебниками, они застревали где-то меж этажей на неопределенное время. В кафетерии подавали какое-то дерьмо: мокрые бургеры с потекшими томатами, прокисшие салаты и мясо с душком – домовые эльфы, к работе которых никогда не было претензий, будто перестали справляться. И не только на кухне: они будто не успевали прибирать небоскреб, а потому местами была заметна пыль, а мусорные корзины на многих этажах по нескольку дней стояли переполненными. Сплошной хаос случился с и без того несовершенной и сложной системой распределения почты. Посылки не успевали, срочные письма проверялись по нескольку дней. Служащие, как парализованные, ничего не успевали, то и дело спускались в почтовую службу ругаться.

Злость, раздражение и напряжение передавалось, как по цепочке. Ни одно совещание не обходилось без горячей откровенной ругани, будто во всех вежливых и сдержанных участниках просыпалось в один миг подавленное нутро, причем не лучшая его сторона. Президент Локвуд сидел, аж скукоженный весь, просто серый – два титана с радикально разными подходами, Айрис Эландер и Джон Роквелл, сцепились над ними, подавляя каждый своим подходом. Тактичная Эландер, нацеленная на укрепление международного имиджа МАКУСА как сильного государства, против радикального Роквелла, который требовал закрыть страну для иностранцев, укрепить границы и не попускать чрезвычайное положение до тех пор, пока из могил периодически перестанут вылезать инферналы. Совещания на повышенных тонах заканчивались ничем, кроме того, что участники злостно избегали друг друга и, не имея иного варианта, куда срочно выплеснуть накопившееся раздражения, устраивали своим подчиненным каторгу. Подчиненные, из последних сил выдерживая все это вот уже который день, раз за разом возвращались домой и выливали гнев на близких, заряжая их этой тяжелой энергией Вулворт-билдинг.

И это было повсюду. Это распространялось по стране, как вирус. Неудачи, неудовлетворение, гнев, усталость и слабость передавались от одного мага к другому. Это же происходило и в больнице «Уотерфорд-лейк» – в месте, где царят болезни, мучения и должна царить благодетель, целители и дежурные сестры срывались на пациентах, друг друге и своих близких. То же происходило и в Ильверморни – какой-то один преподаватель, который получал какую-то бумажку в Вулворт-билдинг, так там зарядился всеобщим лютым настроем, что, вернувшись в школу, передал это все сначала ученикам, на которых выплеснув гнев, а затем и коллегам. Цепочка злости, где каждое ее звено найдет на кого отвести душу, оплетала и душила МАКУСА абсолютно во всех его уголках. К середине февраля, казалось, не осталось ни единого клочка волшебного мира, где было бы спокойно. В больницах – грубость и безразличие. В Вулворт-билдинг – напряжение, раздражение и усталость. В магазинах – скандалы, очереди и медлительность за прилавком. В барах и пабах громкие ссоры постоянно перерастали в драки и магические дуэли.

На мракоборцев МАКУСА смотреть было тяжело. Их этаж превратился в точку кипения. Как никогда давил и угнетал недостаток людей. Мракоборцы, ощущая себя обессиленными, мотались с вызова на вызов и ничего не успевали: ни вникать в текущие дела, ни уж тем более соблюдать необходимое документальное сопровождение. Бытовые преступления, серии и, вишенка на торте, очередная активность на кладбищах, где порой из свежих могил торчали кончики пальцев возившихся под землей инферналов доводили до белого каления даже самых стойких. Все это приправлялось отвратительным настроем мистера Роквелла – его, взбешенного на совещаниях и отчетах наверх, просто разрывало от желания распустить этот никчемный детский сад, гордо именуемый мракоборцами, написать рапорт о выходе на пенсию и пожелать всему миру красноречивое: «Удачи!».

Вулворт-билдинг походил на кипящий котел. Этаж мракоборцев и башня ликвидаторов – и того хуже. Там аж пол казался горячим, раскаленным шагами и злость. Роквелл страдал мигренями и усталостью, не забывая срываться на подчиненных. На его столе собирались стопки заявлений на увольнение. Мракоборцы держались на последних нервных клеток, переругиваясь друг с другом. Так в штаб-квартире образовались компании против компаний, а некоторые, такие обособленные одиночки, как капитан Арден, не примыкали ни к одному лагерю, все думая о том, как бы не убить в один прекрасный день своего откроенного тупого напарника и придирчивого начальника.

Мистер Роквелл лютовал как никогда – действительно никогда прежде он, славившийся своим непростым нравом, не имел такого откровенного желания одной подписью уволить просто всех. Его чихвостили на совещаниях, ожидая хоть каких-то результатов, выставляли дураком и старым солдафоном, кипятили по всему небоскребу в этих бесконечных очередях у лифтов и у дверей на подземной парковке. Когда же первое судебное заседание по делу Иезакииля Гарзы оказалось перенесено по причинам ложной тревоги об опасности и ухудшившегося самочувствия верховного судьи, а караулящая пресса и негодующая общественность разнесла сторону обвинения как последних преступников, с мистером Роквеллом милосерднее было вообще не пересекаться.

Круговая порука злости не отступала – казалось, МАКУСА, измученный долгими опасностями и неопределенностью бояться или не обращать вниманиями, достиг наивысшей точки кипения. Утомленные и разгоряченные рабочими буднями волшебники возвращались домой и продолжали исходить на ярость там. В феврале капитан Арден рисковала остаться без напарника.

– Пошел-ка ты нахуй, - одно утро в штаб-квартире началось с того, что Даггер хлопнул дверью в кабинет директора и, не оглядываясь, подписали его заявление об уходе, не подписали, просто ушел, ни с кем не говоря и ни на кого не оборачиваясь.

Таких, как он, на этаже оказалось большинство. Без отпусков, без нормальных выходных, круглые сутки на ногах, туда-сюда трансгрессирующие и впитывающие негатив по всем штатам, но при этом не имеющие ни четких инструкций, что делать, ни понятного ориентира, когда хоть что-то изменится в лучшую сторону, при этом еще и с грузом домашних проблем, которые только одновременно были и причиной и следствием взвинченного настроя, таких, как Даггер было по десятку на каждом этаже. В какой-то момент, когда чаша оказалась переполнена, нервы начали сдавать у всех, даже у тех, за кем прежде не водилось ни конфликтности, ни даже эмоциональности.

– Знаете, – высунув наушник из уха и негромким голосом заглушив очередную склоку в общем зале, проговорил мракоборец Мориарти. – Мне не дает покоя то, что я знаю, как звучит Смертоносное проклятье. Я еще не начал утро с него по вам, потому что боюсь перейти грань. А так я вас всех ненавижу.

Шутки над ним стали жестче и несмешнее – на правах самого младшего и несколько странного после тяжелой травмы головы, Мориарти стал своего рода козлом отпущения, на котором все раздраженные и угнетенные упражнялись в облегчительном сарказме. При этом он дверями не хлопал и заявления на увольнение не писал – тихоня был опасным, тихоне накипело, и что-то он, по ходу, вынашивал нехорошее в своей раненой голове.

В один из дней утром рано мистер Сойер, заслуженно самый уравновешенный волшебник в Вулворт-билдинг, пришел на работу с сумкой вещей. Утомленный работой, отсутствием на ней помощников, болеющим и устраивающим по ночам истерики маленьким сыном, скандалами дочерей и взвинченным состоянием красавицы-жены, он, кажется, планировал побег куда-нибудь подальше, желательно обратно в Центральную Америку, где его с трудом смогут отыскать альянсом заинтересованных государств.

Капитан Арден, прежде считавшаяся себе самой хладнокровной и лучше всех умеющей собраться, хотела вжаться в стену и беспомощно разрыдаться. Она устала. Ощущая себя заложницей чертового небоскреба, в котором просто невозможно стало находиться, она не могла отделаться от ощущения, что все разваливается. Эл давно уже не верила в то, что все будет хорошо, но в феврале ее наконец захлестнуло осознание – больше она не может.

В феврале Вулворт-билдинг облюбовали полтергейсты. Этих злобных потусторонних существ так и тянуло туда, где витала тяжелая атмосфера злости и уныния, и полтергейсты, казалось, слетелись в главном волшебном здании страны, как на шабаш. Мелкие паразиты наводнили Вулворт-билдинг, внося в будни служащих еще больше негатива: ну как тут сохранять спокойствие, когда важные документы перепутывались и терялись, разлетались по коридорам, столы и личные вещи заливались чернилами, с верхних ярусов винтовой лестницы разлетался мусор, а над головой и за спиной постоянно тоненько хихикали бестелесные проказники-полтергейсты, у которых было очень своеобразное чувство юмора.

– Пусти-пусти-пусти! – верещал один из проказников, пойманный за шапку с позвякивающими бубенцами стражем башни ликвидаторов – обрубком чьей-то руки, заспиртованной, но периодически выпускаемой из банки Сойером. – Пусти-и-и!!!

Но рука, нещадно таща извивающегося полтергейста в направлении мужского туалета, не обратила внимания ни на писклявые мольбы, ни на глубокий обморок, который при виде этой картины рухнула волшебница со стопкой пергаментных свитков. И хотя полтергейстам явно казалось, что их проделки созданы для того, чтоб поднять этим скучным людишкам настроение, скучные людишки, скалящиеся друг на друга и бесцельно глотающие успокоительные пилюли, этого своеобразного юмора не понимали.

Удивительно, но, пожалуй, едва ли не единственным, кто не поддавался цепочке уныния и злобы, был Матиас. Сказать, что он стойко держался на плаву, нельзя было – такой стажировки, как у него, врагу не пожелаешь. Так, день ото дня, оттирая с лица и шеи гнилостные останки очередного раскопанного инфернала, Матиас не был бодрым и веселым, а скорее приближался к тому, чтоб осознать – его не зря отговаривали от профессии ликвидатора проклятий. Стараясь держаться подальше от Вулворт-билдинг, где все друг на друга рычали и вызверялись по поводу и без, он продолжал делать карты кладбищ. В те недолгие моменты, когда он все же возвращался в здание, Матиас не мог не ощущать тяжелый всепроникающий смог чего-то недоброго, тяжелевший в воздухе. Везде собачились волшебники: на парковке у входа, у лифтов, у стойки администратора, у службы распределения почты – везде, в каждом углу здания люди были словно в зените своего плохого настроения. Так было всегда, но прежде это считалось странной частью корпоративной этики, о которой не остается гнетущего ощущения на сутки вперед. Матиас, притом, что хлебом и супом его не корми, а дай поругаться и поорать (ибо наследственно кавалер ордена «Бабка суетная»), жевал собственный язык, с трудом сдерживаясь чтоб кому-нибудь чего-нибудь не ответить. Получалось тяжело, что и послужило причиной решения практически не появляться в Вулворт-билдинг, а продолжать заниматься кладбищами и не видеть всех этих унылых злобных людей вокруг.

Сам того не зная, Матиас оказался тем самым рычагом, который приоткрыл завесу на то, что вообще происходило в феврале. Первым догадался Сойер, и догадался случайно – задержал взгляд на голой спине Матиаса, над умывальником оттирающего с лица гнилостные брызги очередного инфернала.

– Что это у тебя на спине? – все еще несколько сварливым после неудачного собеседования кандидатов к себе в штат, удивился Сойер, приблизившись, чтоб разглядеть получше

Вопрос этот был вот вообще не тем, что хочется услышать, когда над умывальником с мылом оттираешься от того, что капало из ожившего в свежей могиле мертвеца. А капало из свежих инферналов многое: и гнилые соки, и комья склизкой плоти, пронзенной посохом или расквашенной ударом обломка надгробного камня, и даже черви. Матиас застыл над умывальником, глядя как в сливе исчезает грязно-розовая вода с тоненькими волокнами невесть чего, и рефлекторно свел лопатки. По спине тут же пробежал холодок – что бы там ни было, оно уже чесалось, болело и нарывало.

На спине, над лопатками, была татуировка – путаная руна. На смуглой коже руна была не черной, искусно выведенной чернилами, а темно-красной, и похожей больше не на татуировку, а на причудливый свежий шрам. Кожа вокруг казалась натянутой и воспаленной, горячей наощупь. Защитная руна Эгисхъялм сигнализировала об опасности, предупреждала, взывала, но Матиас не был бы Матиасом, если бы в самом начале немножечко не протупил. Он набил защитную руну на спине – хоть извернись, а не увидишь ее. В случае же Матиаса ситуация была несколько осложнена еще и некоторыми особенностями его развития.

– Че там, че там? – он вертелся у зеркала, в котором не отражалось ничего, кроме растерянного Сойера, наблюдающего за тем, как его стажер крутился и суетился, заглядывая себе за лопатки. – Трупный лишай, да? Трупные вши? Я прям чувствовал, мне че-то за шиворот капнуло...

Так ситуация резко изменилась, и у черной полосы всего Вулворт-билдинг появилось логическое объяснение. Тем же вечером Сойер спустился на этаж мракоборцев и в качестве эксперимента начал чертить на расчищенной от полок стене огромную руну Эгисхъялм. Казалось, едва он успел оторвать от стены указательный палец с острым перстнем-когтем на кончике, как руна ярко засияла, а от ее центра по стене расползлись мелкие трещинки. И тут же ожили многочисленные детекторы темных сил, заглушенные чарами от постоянных назойливых звуков: завыли вредноскопы, задребезжали развешанные маятники, и даже древний экспонат, похожий на маленькую пушку, выстрелил вверх снопом алых сигнальных искр, оставив на потолке подпалину.

Поразительно, но с появлением на стене защитной руны дышать на этаже мракоборцев стало в разы легче. В кой-то веки этаж напоминал тихую гавань – следующим же утром была видна разница, когда в общем зале стояла тишина, а не ругань усталых, распаленных стычками на подземной парковке и взбешенных мелочами, которые, по сути, не стоили таких затрат энергии. Но вместе с тем мракоборцы держались друг с другом вежливо, ну уж слишком вежливо, припоминая, как в последние недели ругались, сбивались в недолговечные группки против других коллег, швырялись заявлениями об уходе, хлопали дверями и вообще знатно начудили, выплеснув наболевшее за годы.

Это походило на прозрение. Сколько же гнев и ярость сжигают сил впустую! Как они тормозят работу – и чем только две недели занимались, если накопились просто горы невыполненных дел. Как такие банальные глупости, ничтожные, вроде на пять минут дольше подождать лифт или выронить папку и рассыпать бумаги по полу, могут завести человеческий разум на установку уничтожать все вокруг: спокойствие, свою рутину, настроение окружающих, дружеские связи, себя самого. Казалось бы, даже против полтергейстов есть заклинание, а беспорядок можно прибрать взмахом палочки, ну неужели это все стоит переполненной чаши, из которой уже за края льет накопленный гнев?

Может быть, и скорей всего, дело совсем не в чудодейственной руне Эгисхъялм – возможно этот сияющий рисунок на стене стал щелчком, который вразумил мракоборцев, что что-то не так. Не знаешь, что делать – возьми себя в руки, это всегда работает. Когда не хватает слов и сил принять сложное решение самому, нам всем порой нужен эдакий сияющий знак свыше, наглядный пример. Руна Эгисхъялм стала наглядным знаком того, что что-то не так, что-то происходит. Так или иначе, ее сияющие контуры на стене если не чудодейственно отрезвили, то точно демонстрировали – обстановка на пределе, а потому мистер Роквелл, с большим трудом держась, донес до уже привычно недовольных и разгоряченных начальников служб и департаментов необходимость немедленно нанести на стены отведенных им кабинетов эту руну и чисто посмотреть, вдруг полегчает.

Что-то было не так – плацебо ли руна на стене или нет, но мистер Роквелл готов был поручиться за то, что видел. Прижав гнев, ставший привычным за последние недели, подальше за прочие, действительно важные чувства, он глядел глазами человека, будто проспавшегося после долгой попойки. И видел людей, которых знал, которые каждый день поднимались в небоскреб Вулворт-билдинг, чтоб делать свою работу. Все эти люди были разными: статус крови, цвет кожи, характеры, зоны ответственности, семейное положение, ценности. Но все как один они были разъяренными, усталыми, готовыми любое слово принимать в штыки. Они не хотели слушать про руну на стене, они хотели спорить, развернуться и уйти, отмахнуться, насмехаться. Какая руна на стене? А солнышко рядом не нарисовать? Роквелл, какая к черту руна, в документах бардак, посылки застряли на почтовой службе, из туалета воняет неисправной канализацией, секретарь – дебил, подчиненные – идиоты, никто ничего не может, ничего не успеваем, чертовы полтергейсты в этот самый момент разносят кабинет, а мы тратим время на какие-то рисовалки рун?

Что-то определенно было не так, ведь не двое-трое, не десять-двадцать, а без малого весь небоскреб погряз в раздражении и злости. Все валилось из рук, все ломалось, за окном бушевала непогода, будто подогревая всеобщий настрой – мистер Роквелл вдруг ясно понял, что руна не ошиблась. Что-то происходило, что-то, что было куда сильнее границ человеческого терпения.

– М-да, – объявил Сойер, с трудом закрыв окно, из которого высовывался, разглядывая что-то в чугунно-черных дождевых тучах. – Пятерка Тертиуса, не меньше.

Сойер был мокрым до нитки – высунулся из окна в затяжную непогоду на пару секунд. На часах было всего около трех часов дня, а на улице – темно из-за плотной завесы гремевших громом облаков. Ливень не прекращался, затапливая дороги, по которым автомобили скорей плыли, чем ехали, а ветер был такой силы, что разболтанные карнизы висели за окнами, дребезжали и грозились по одному рухнуть вниз. Самая погода справлялась с нагнетанием уныния, усталости и раздражения не хуже какого-нибудь сглаза, но даже в этом королевстве негативных эмоций и выгоревших людей, ничто не сломило дух стройного эдельвейса, папиной радости и просто хорошего парня по имени Матиас:

– Эл! – лишь завидев белобрысую макушку на другом конце архива, завопил Матиас во всю мощь фамильного достояния – голоса.

Да так заорал, что вздрогнули заведующий архивом, перекинув на себя тележку с высокой стопкой папок, полтергейсты, замышлявшие где-то меж высоких полок очередную пакость, все волшебники в радиусе этажа и сама Эл, едва не схлопотавшая сердечный приступ.

Эл вспыхнула и раскраснелась до кончиков ушей. Ей наивно казалась, что очевидную симпатию удается скрывать ото всех и даже порой от самой себя, но надо же держать рамки приличия и делать вид, что они со стажером ликвидаторов толком и не знакомы? Ругаясь про себя, она спешно зашагала на оклик с выражением лица, издалека предупреждающим, что еще один децибел в ее сторону, и парню молодому жить останется плюс-минус десять минут.

Намеков, как и разницы между распространенной кожной болезнью и именем величайшего темного мага со вкладыша шоколадной лягушки, Матиас не понимал. Мигом позабыв о том, что делал, а именно расставлял папки на верхней полке отсека «Бытовые проклятья», Матиас спрыгнул с хлипкой стремянки, тут же по воздуху отправившейся вдоль шкафов куда-то прочь.

– Что? – буркнула Эл, так и чувствуя спиной взгляды.

Ну конечно, с ее счастьем, именно в этот момент орде дам из административного, бурчавших гадости о каких-то коллегах и раздраженных проделками полтергейстов, бедламом в почте и отсутствием «нормального человеческого отпуска, а не как обычно», надо было затихнуть и навострить уши.

– Ну я же тебя подвезу домой, – напомнил Матиас. – Там же это... дождь, улицы затопило. Нельзя ходить в такую погоду, а то продует, промокнет и все, цистит жопы до конца дней... Давай, короче, я тебя буду ждать.

– Спасибо, – поблагодарила Эл. – Но не проще ли трансгрессировать с парковки?

Матиас задумался.

– Трансгрессировать в дождь – плохая примета.

Эл фыркнула.

– Н-да?

– Ну конечно. Риск расщепа повышен, это не я придумал, это Сойер так говорит.

Поверив в это чуть больше, чем в перспективы светлого будущего, Эл вздохнула.

– Слушай, – сказала она. – Надо серьезно по...

И не смогла выдавить из себя ни слова, поймав взгляд еще одного новичка в штате ликвидаторов. Тот, длинноволосый и с лохматыми дредами, которого со спины легко было спутать с другим и едва не схлопотать сердечный приступ, сидел за длинным столом меж высоких шкафов для бумаг. И, кажется, откровенно скучал: он развалился на стуле так, что едва не съезжал под стол, и, кажется, дремал. Лишь приоткрыл глаза, глянул на глядевшую на него Эл и в вялом приветствии кивнул.

«Зачем ты здесь?» – негодовала Эл. – «Смысл было сюда устраиваться, если ты ни черта не делаешь?»

Эл глядела в упор, бесстыдно. Стажер номер два сидел за тем же столом, рядом с которым спиной к нему стоял Матиас. На столе – огромная стопка пергаментов. Ну сделай ты вид, патлатый лентяй, что приносишь хоть какую-то пользу! Ну хотя бы при капитане мракоборцев сыграй бурную деятельность: возьми эту стопку, как-то покопайся в ней, посортируй, залезь на эту стремянку к полкам... ну что за бред? У ликвидаторов катастрофическая нехватка людей, им некогда бездельничать. По разному Эл могла относиться к Матиасу, но тот в восемь утра отметился, погнал по кладбищам и в шесть вечера вернулся. Зачем выбирать профессию, чтоб на ней ничего не делать?

Нет, глухо – лохматый намека не понял. Сидел, как сидел, наблюдая.

– Мы можем поговорить наедине? – произнесла Эл чуть строже, чем было необходимо.

Матиас кивнул. А этот, второй новичок, с места не сдвинулся. Прошло полминуты, не меньше, когда под тяжелым взглядом Эл он спохватился, встал из–за стола и неспешным прогулочным шагом направился вглубь прохода меж рядами шкафов для бумаг.

– Нам нужно держать определенную дистанцию, – заявила Эл решительно. – Незачем всему небоскребу знать, что ты иногда, иногда, меня подвозишь домой.

Это было неловко – казалось, они привлекали бы меньше внимания, если бы отправлялись на подземную парковку в сопровождении оркестра. Будто больше не на что было смотреть. Такое внимание, как и любое внимание, Эл было совершенно ненужно.

– Какая разница? – удивился Матиас. – Ну и пусть думают, что хотят.

– Так нельзя, мы работаем вместе.

– Но мы же мутим.

– Что делаем?

– Ну типа... – Матиас в наглядном жесте обрисовал руками нечто тучеобразное. – Стыкуемся.

– Что?

Матиас озадачено потер лоб.

– Любовь у нас, капитан. До гроба. Похуй, до чьего, но если че кого прикопать – я рядом, лопата – в сарае, земля – глубокая.

Эл вспыхнула и замотала головой.

– Нет-нет-нет! У нас – ничего подобного, никакая не любовь.

– Что опять не так, Эл?

– Да, Эл, что у тебя опять не так? – ввернул, не выдержав накала страстей, патлатый новичок из службы ликвидаторов, выглянув из-за шкафа. – С таким носом еще перебирать парнями. Заебала.

– Что-о-о? – опешила Эл.

– А что? – протянул Матиас. На лице его набежала тучка. – Ладно, как скажешь. Спишем на вежливость то, что я тебя провожаю домой.

– Именно так и следует поступить, – кивнула Эл.

– Тогда я могу подвозить еще кого-нибудь, кому по пути....

– Только попробуй, и пожалеешь, что родился на свет, – прищурилась Эл.

В том, что касалось доброты, вежливости и прочих ничуть не сопровождающих влечение качеств, она была яростным монополистом. Матиас, не понимая всех этих тонких материй мечущегося девичьего сердца, беспомощно поднял руки вверх.

– Ладно. Эл, я уже говорил. Нет – это всегда «нет». Если кроме того, чтоб думать, что сделать, чтоб ты улыбнулась, я должен думать еще о том, что по этому поводу подумают сто человек из Вулворт-билдинг, то зачем все это вообще.

– Правильно, не бегай за ней, нахуй надо, – подстрекал патлатый, уже не скрывая, что внимательно подслушивал.

Эл чуть не швырнула в него, знатока и эксперта, стул.

– Да ты кто такой вообще?!

– Я? Лучшее, что случилось с тобой в этой жизни, – раскинув руки, заявил Матиас. Удивительно, но даже не оборачиваясь на комментатора позади. – Да я никогда и ни с кем так не заморачивался! Тебе же хорошо со мной, я же вижу. Ты даже с анекдота про пингвина с пакетом смеялась.

– Я не смеялась.

– Ржала, как гиена, нас даже полиция остановила и полчаса искала травку.

Матиас еще что-то сказал. Судя по тому, что его лицо выглядело усталым и совсем не по-щенячьему восторженным как обычно, когда капитан мракоборцев стояла рядом, ему этот разговор не нравился. Он устал, уже устал, тянуть их обоих, постоянно искать поводы, соответствовать, не разочаровывать, извиняться невесть за что, не понимая, в чем так провинился, что заслужил от капитана Арден предвзятое отношение и холодность. Но если пытаться соответствовать ей ему казалось необходимым и правильным (нет, Матиас, совсем это не правильно), то соответствовать ожидание всего Вулворт-билдинг – глупостью, усложняющей все то, что и без того было сложным.

Короче говоря у Матиаса спектр чувств смазался в самое настоящее торнадо: тут вам и разочарование, и обида, и смущение, и боль, и любовь неразделенная, тяжелая, ведь потенциальная миссис Кабанчик отказала в тысяча семьдесят пятый раз. Тугая на эмоции Эл же вообще потела суть последних секунд разговора. Она даже не смотрела на Матиаса, а глядела через его плечо на то, что творилось позади, и что иначе, как последней каплей ее терпения назвать было невозможно. А позади Матиаса происходил целый сюжет. Его патлатый и сверхленивый коллега вместо того, чтоб спохватиться и сделать в этой жизни хоть что-то полезное мало того, что беспардонно навострил уши и внимательно слушал не свое собачье дело. Эл видела, как он, вообще не стесняясь того, что за ним пристально наблюдают, крутился у стола, потом сделал пару странных движений, будто не с первого раза попытавшись поднять чернильницу. В итоге, наконец, поднял пузырек, зубами вытянул маленькую пробку и, будто десяток запасных жизней имея в запасе, опрокинул чернильницу прямо на стопку свеженьких карт ликвидатора проклятий. Тонкая тягучая чернильная струйка залила пергамент, и лицо Эл, от неожиданности впавшей в ступор, вытянулось.

А патлатый засранец, не смущаясь того, что его проделку видят, продолжал лить чернила, уничтожая работу, над которой корпел Матиас сегодня. Это была такая вопиющая наглость, такая подлость, что Эл обессиленно глядела и не могла даже заставить себя выдавить хоть какой-нибудь звук.

Удивительно, но Матиас, наконец обернувшись, проследив, что его незадачливая собеседница куда-то смотрит, не бросился бить новичку лицо. Бросившись к испорченным картам, раскисших от чернил, он, и сам перепачкавшись, задрал голову и начал выглядывать что-то под потолком. Явно списал пакость на порядком надоевших волшебникам полтергейстов, он испачкался в чернилах и сам, а карты, насквозь промокшие, годились только на то, чтоб их выкинуть. Виновник же, поразительно, но с места преступления успел скрыться, потерявшись где-то в рядах высоких шкафов архива.

– Постой, – не лучшее явно время, но Эл, спохватившись, дернула Матиаса за рукав.

Тот, обернувшись, вскинул бровь.

– Будь осторожен, – выглядывая за его спиной засранца, посоветовала Эл. – В этом здании есть те, кто не хотят, чтоб ты здесь работал.

– Я знаю, Эл. Мы это выяснили еще осенью, – буркнул Матиас. – Херовая угроза. Кажется, мы уже договорились друг другу не мешать.

– Что-о-о? – рот Эл широко открылся, выдав неподдельное изумление.

Нет, она, конечно, попервой была бы первой, кто захотел, чтоб с карьерой настойчивого е не сложилось, но не опускалась бы до таких детских гнусностей, вроде порчи чужой работы. Это ведь так подло, так низко... и совсем не изящно. Если бы Эл действительно хотела слить стажера ликвидаторов, то обратилась бы к более сложным методам, вроде старого доброго шантажа. Да и, по правде говоря, ей совсем не хотелось, чтоб Матиас лишился работы – несмотря на личные сложности, сложно было не заметить, что он был упорным трудягой. Он приносил пользу, отвечал за свой кусок работы и не страдал ни завышенными ожиданиями, ни брезгливостью. Какую же пользу приносил тот, кто пытался так откровенно его подставить – да никакую. Эл ни разу за последние две недели не видела его вообще: ни занятым в башне ликвидаторов, ни на вызовах.

Очевидная ситуация – завистник-лентяй подставлял того, кто реально что-то делал. Зачем? Очевидно же: присвоить чужие заслуги, продвинуться на фоне лузера быстрее, личная неприязнь... так или иначе Эл решила сунуть нос не в свое дело и посоревноваться в подлости. Что-то подсказывало ей, с детства одаренной в искусстве поднасрать ближнему правнучке злодея, который с честным лицом трижды (трижды!) умудрился заверить общество, что он совсем ни в чем не виноватый, что у ублюдка с дредами шансов выжить в этом здании осталось очень немного.

Не надо задевать капитана Элизабет Арден, иначе в ней проснется древнее зло под кодовым именем Баронесса.

На подлость Эл решила ответить самой подлой подлостью, придуманной человечеством – ябедничеством. Так, до конца дня дотянув интригу и не делая ничего, чтоб подогревать в патлатом засранце тревогу, Эл и виду не подавала, что в архиве стала свидетелем бесчестной гнусности, а вечером, когда Вулворт-билдинг пустел, а многочисленные служащие, гудя и ругаясь, топтались в очереди к проходу на подземную парковку, направилась не вниз по ступенькам, а вверх – в башню ликвидаторов, ябедничать Сойеру.

«Пизда тебе», – торжествовала Эл с порога.

Ведь не успела она дождаться ответа на два вежливых стука и заглянуть в тесный кабинет Сойера, как увидела обоих: и начальника ликвидаторов, и патлатого подлеца на месте. Они, не обращая на Эл ни малейшего внимания, сидели друг напротив друга на полу в окружении горящих черных свечей. Эл, неловко потоптавшись на пороге, кашлянула. На нее не взглянули. Игнорируя мрачное убранство кабинета, а особенно похрапывающий и щелкающий челюстями череп козла на полке, Эл переступила порог и постучала уже в шкаф, преграждающий кабинет на две секции.

И снова никакой реакции. Не сразу, лишь придвинувшись ближе и заглянув через сидевшего на полу парня с густой гривой дредов, Эл увидела на полу между Сойером и засранцем потертую деревянную доску. На доске были вытесаны два ряда букв по алфавиту и цифры. А треугольный указатель, похожий на большой медиатор, Сойер и его новый подчиненный сжимали вместе, аккуратно держа по краям. И водили его по буквам, останавливая на пару секунд.

– Что вы делаете? – удивилась Эл.

То есть, нет, конечно она знала, что это такое. Спиритическая доска Уиджи была ей хорошо знакома – в детстве Эл часто с ней играла, так и не научившись понимать, двигает ли кто-то указатель с другой стороны, или все дело было в ее воображении. Неудивительно, что такая штука, как спиритическая доска, была у Сойера, ведь Сойер, поговаривали, разбирался в некромантии куда лучше, чем это дозволено международной конфедерацией, чтоб закрывать глаза на такую страшную и темную силу. Сойер наверняка знал, как использовать эту штуку и уж точно не одобрял интереса тех, кто попросту, забавы ради, тревожит духов и задает им вопросы, чтоб поахать с того, как двигается по доске указатель. Но почему ритуал проходил так странно? Насколько Эл знала, заклинатели должны сидеть перед доской, иначе как тот, кто призван с того света, сможет занять свое место и водить направлять указатель на нужные символы?

Взгляд Эл, стоявшей за игнорирующим ее новичком-ликвидатором, хмурившим брови и что-то шепчущим себе под нос, быстро подметил жульничество – указатель двигал патлатый одной рукой. Именно он толкал его то на одну букву, то на другую, при этом не очень уверенно. Он крутил головой, с явным трудом различая символы вверх ногами, щурился и, казалось, игнорировал Эл только потому, что боялся сбиться с мысли – судя по всему, он указателем как минимум «Илиаду» в художественном переводе выводил побуквенно. Эл даже хотела пошутить по этому поводу, как вдруг в ее голове мелькнула слабая мысль о том, что что-то здесь не то.

Эл наклонилась ниже. В свете свечей и керосиновой лампы на полке ей показалось, что в длинных дредах блеснуло что-то. Вглядываться было тяжело – дреды были густые, лохматые у корней, волосы были темными и густыми, но все же было заметно – там, где дреды были частично стянуты в узел, затылок был мокрым и блестящей. Волосы же в том месте – смятыми и липкими. Пропустив тот момент, когда хорошо подумала, Эл осторожно нырнула пальцами в густые дреды. Так и есть, мокрое и липкое что-то было на голове, будто те разлитые чернила, что испортили карты. Как вдруг кончики пальцев ощутили рваные края большой раны, и Эл, ойкнув, одернула руку и прижалась к шкафу. Пальцы ее были в крови.

Указатель хлопнул по доске, и патлатый, не вытерпев, раздраженно обернулся. Стоило ему убрать пальцы с указателя, как черные свечи потухли, будто ветром задутые, а Сойер моргнул и воззрился на Эл недоуменно, словно только заметил. Эл не смотрела на него. Она смотрела на того, кто двигал до того указатель по доске – левый рукав толстовки сидевшего напротив Сойера пустовал, болтался ниже локтя и был пропитан чем-то темным и мокрым. Безумная догадка так ярко поразила голову, что в глазах Эл, не услышавшей заданного ей вопроса, вдруг потемнело.

Вздрогнула и распахнула глаза она тут же. Участливое лицо мистера Сойера, испещренное шрамами, было совсем не тем, что хочется увидеть после шока, и Эл рефлекторно прижалась спиной к шкафу. Содержимое шкафа зазвенело баночками-скляночками, а по одной из банок, изнутри, постучала костяшкой согнутого пальца заспиртованная рука.

– Ничего, – успокоил Сойер, усадив пошатнувшуюся Эл на стул. – Бывает. Воздух здесь и без того заряженный, а после спиритизма и того сильнее. А может опять реагент из тентакулы вытек... вот же... Держи.

И протянул Эл плитку молочного шоколада.

– Съешь, полегчает.

Глядя по сторонам в полнейшей уверенности, что в кабинете Сойера еще кто-то есть, Эл откусила от шоколадки маленький кусочек.

– Что вы делали?

Сойер бросил взгляд на спиритическую доску.

– А-а, – и протянул. – Госпожа Эландер требует немедленно расчистить здание от полтергейстов. Ждем иностранную делегацию, а они проказничают. Полтергейстов просто так не выгнать, если уж поселились. Только проклятьем выкуривать, что для нас не вариант... Ну я и собираю неспокойных помощников по всему Нью-Йорку.

– Вы собираете призраков?

– Духов. Полтергейсты и вообще мелкие волшебные вредители их побаиваются. Поэтому у меня дома нет боггартов – с нами до сих пор живет бабушка...

Эл заморгала.

– А тот, что живет в этом здании, на меня обиделся, не показывается и разговаривать не хочет, пришлось, вот, через доску, – пояснил Сойер. – Полчаса слово «да» на доске искал, а слово «здесь», я думал, до ночи составлять будет... непросто одним словом, я тебя и не заметил даже сразу.

Жуя шоколад, Эл чувствовала, что у нее кружится голова.

– И скольких духов вы сумели уговорить помочь с полтергейстами?

– Два десятка будет.

– Ого! В Нью-Йорке столько духов?

Сойер фыркнул.

– Ты не представляешь, сколько по большому городу может ходить неспокойных бесплотных душ. Два десятка – это, боюсь, даже не сотая часть. Не всем дано идти на свет, не всем хочется уходить.

– И они согласны помогать, если попросить?

– Обычно да. Они очень скучают. А я предложил почти сафари на полтергейстов.

Эл вдруг спохватилась, когда отломила от шоколадки кусочек той же рукой, что нащупала на лохматой голове рану. Кусочек шоколадки застрял в горле, не желая проталкиваться, а Эл, опустив взгляд, глянула на свою руку. Она была чистой, без красных следов крови.

Попрощавшись с Сойером и пожелав хорошего вечера, Эл направилась было прочь из тяжелого кабинета, надеясь, что где угодно, даже в гудящем негативом холле Вулворт-билдинг ей будет легче дышать.

– Что ты видела, Арден? – Но голос начальника ликвидаторов пригвоздил ее к месту у самой двери.

Эл обернулась, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

– Ничего, – ответила она.

Губы ее дрогнули и сжались в тонкую линию.

– Что бы здесь ни произошло, и что бы вы ни умели делать такого, что не умеют другие, – она задержала немигающий взгляд на блеклом шраме, рассекающем короткую шею Сойера после случившейся в Салеме беды. – Я ничего не видела.

Сойер внимательно взглянул ей в лицо. Сложно было сказать, о чем был его взгляд. Глаза у Сойера были нехорошими, лихими, а лицо – вот вообще не то лицо, которое дает надежду на что-нибудь хорошее.

– Ну и хорошо. И снова мы повязаны секретами. Надеюсь, Арден, мы доверяем друг другу больше, чем подозреваем в чем-то.

Эл кивнула. И скованно улыбнувшись, снова повернулась к двери. Она перешагнула порог и вышла в коридор, когда Сойер вдруг окликнул ее снова, не зовя по имени:

– Люциус получил свои фамильные побрякушки или сова еще где-то в полете?

Эл застыла, как вкопанная.

– Что вы сказали?

Сойер, невозмутимо раздвигая на полке склянки и свертки, чтоб запихать на место спиритическую доску.

– Я спросил, получил ли Люциус Малфой свои перстни. Видишь ли, из моего кабинета обычно никогда ничего не пропадает. Нет ничего плохого в том, если перстни вернулись к своему законному владельцу, я не собирался их хранить или продавать на лом.

Шагнув обратно в кабинет, Эл закрыла за собой дверь.

– Кто вы такой? – прошептала она.

Сойер усмехнулся.

– Твой друг, миледи. На случай, если ты в этом сомневаешься.

Ночь Эл не спала.

***

Средь накрытого непогодой города небоскреб Вулворт-билдинг походил на маяк, от которого в разные стороны веяло чем-то нехорошим. Глупо подозревать в плохой погоде здание – это просто здание, и вряд ли уместно будет настраивать радары на теории заговоров и считать, что там, высоко-высоко на крыше небоскреба безумный ученый играется с создающей бури машиной. Сидевшая за рулем своего внедорожника Сильвия, терпеливо выжидающая в пробке на Барклей-стрит момента, когда можно будет продвинуться на полметра вперед, барабанила по рулю и не сводила взгляда с виднеющегося неподалеку небоскреба Вулворт-билдинг. Сильвия настолько не любила это здание, что готова была поверить – кто-то именно оттуда в знак ненависти к не-магам вокруг наколдовал непогоду, которая за последние дни превратилась в стихийное бедствие.

Дождь лишь усиливался. Усиливался так, что дворники на лобовом стекле не справлялись – видимость была ужасной. Дороги превратились в сплошные длинные лужи, а причиной пробки, в которой встрял ряд машин и невесть когда сумеет разъехаться, наверняка стала очередная авария. Казалось, в городе не осталось улицы, на которой за последние несколько недель никто ни в кого не врезался. Тротуары были пустыми, лишь изредка пробегали, брызгая лужами, люди, пытавшиеся совладать с зонтами, вывернутыми наизнанку ветром. За долгое и скучное время, проведенное за рулем на одном и том же лоскутке дороги, Сильвия уже выучила наизусть все вывески вокруг и вяло наблюдала за тем, как худенькая девушка, выбежавшая из магазина косметики, продрогла и вымокла в секунду, пытаясь спасти поваленную ветром сломанную декорацию в виде садовой сетки, обвитой розовым плющом. А затем снова повернула голову к большому рекламному щиту. Ей казалось, что он, покошенный ветром, вот-вот упадет на дорогу. Он уже как-то покосился опасно и казался наклоненным, а полуулыбка женщины на нем казалось уже не довольной, рекламирующей изысканный парфюм, а напряженной.

Отмахнувшись, чтоб еще больше не раздражаться тому, как все медленно движется вокруг этим очередным дождливым вечером, Сильвия глянула в зеркало заднего вида. И, поймав взгляд темноволосой девочки лет шести, глядевшей на нее в зеркало, вздрогнула так, что чуть подпрыгнула на сидении. Большие черные глаза девочки внимательно наблюдали за ней.

– Не делай так, – бросила Сильвия.

Она, цокнув языком, снова глянула перед собой в лобовое стекло. И снова размытые блики улицы, фар и дождевых капель. Позади раздался едва слышный звук, похожий на тихий хруст суставов – девочка исчезла, а вместо нее потягивалась и разминала шею усталая сонная Селеста. От маленькой девочки у нее не осталось ничего: ни остатков одежды, ни кукольного выражения лица, ни блестящего наивного взгляда.

– Мне нравится быть ребенком, – протянула Селеста.

– Отстойно.

– Почему? Никакой ответственности, никаких сложных решений...

– Никаких денег, сисек и свободы, – закатила глаза Сильвия. – Сиди дома в растянутых колготках, жуй полные сахара хлопья и жди, пока твое будущее определят взрослые, которые часто не в состоянии позаботиться о самих себе.

Душевная женщина, доброе сердце. Селеста, вздохнув, уставилась в залитое дождевыми каплями стекло.

– А ты не умеешь так? Менять облик?

– Зачем мне это? – нахмурилась Сильвия. – Я – лучшая версия себя в этом теле, возрасте и... нет, сапоги я бы, пожалуй, переобула, но, в целом, я всем довольна.

Селеста усмехнулась. И, опустив восторженный взгляд, призналась:

– Иногда я думаю о том, чтоб исчезнуть. Как делала Палома – превращалась в старуху, ее подбирал какой-нибудь пансионат или какая-то семья вдруг решала, что она их бабушка. Она жила так годами, потом умирала, а потом опять искала новое пристанище.

– Для женщины, которая мажет дерьмо по стенам и собирает мусор, перспектива вечность жить немощным паралитиком в чужой койке – это неудивительно. Никакой хитрости здесь нет. Лишь узкое мышление слабого безвольного овоща. – Сильвия скривилась. – Способ выживания, не больше.

– Это уже немало.

– Мы все выживаем, и сами выбираем, как выживать.

– Кто знает, – пожала плечами Селеста. – Иногда я думаю о том, чтоб сделать то же самое, только остаться не бабкой, а ребенком. Я бы хотела семью.

Сильвия вздохнула, воззрившись на спутницу с жалостливым смирением.

– Ты и так ребенок. Очень наивный притом. Хороших людей в мире гораздо меньше, чем нам кажется. Любить своих детей – это базовый инстинкт заботы о потомстве, а не что-то там высокое и кармическое. Никому не нужны чужие дети. – Тонкие пальцы сжали руль. – Превратишься в ребенка и попадешь, если повезет, в семью со своими правилами. Они могут быть милыми людьми, но никогда тебя не примут, как своего ребенка. А особенно, если у них уже есть или еще будут свои дети.

– Ты принципиально не веришь в людей, да?

– Да, так и есть. Поэтому я счастлива.

– Ты счастлива?

– А ты как думаешь? – фыркнула Сильвия самодовольно, демонстрируя взмахом руки то ли кожаный салон своего внедорожника, то ли золото на пальцах.

Селеста склонила голову и впилась в зеркало заднего вида долгим немигающим взглядом.

– Думаю, нет. Счастье не деньгах.

– Так говорят обычно нищие и несчастные, чтоб хоть как-то себя подбадривать. Забудь эту фразу. Она – первая строчка в молитве зачуханок. Счастье не в деньгах, – Сильвия снова фыркнула. – Наивный ребенок – действительно твоя ипостась. Счастье в деньгах, девочка моя. И здоровье можно купить за деньги. И все эти философские приблуды о бесплатных радостях – это не работает в реальном мире.

– Ты ужасный человек.

– А ты – глупый человек.

– Думаешь?

Сильвия, поправив зеркало заднего вида, глянула на Селесту. Глаза ее искрились лихой пакостью.

– Девочка моя, – промурлыкала она, так и предвещая, что сейчас своим талантом опытной алчной кобры втопчет ее самые светлые чувства в земля. – На твоем месте и с твоим-то даром предвидения, я бы не сопли в платочек сморкала, а обносила бы казино.

Селеста, сконфуженно вытаращив глаза, уставилась в окно.

– И торговала бы на бирже. Это тебе ответ, почему я с тобой вожусь, золотце. Это не я добрая женщина, а ты – хорошая инвестиция. Поэтому ничего не планируй после суда, я отведу тебя на Уолл-стрит.

Сильвия поглядывала на нее в зеркало украдкой. О своих накопившихся вопросах она молчала, оттягивая их невесть до какого подходящего момента. Признать себе, что ее разводит обманщица, еще более талантливая, чем она сама, для Сильвии было ударом под дых. Она искренне считала, что мошенники обычно вьются у людей другого сорта: глуповатых, доверчивых, наивных и слабых, а она сама не попадала ни под одну из этих категорий. Слова Диего никак не выходили из головы, и, думая раз за разом о том, что попалась на уловку мошенницы, так легко раздобывшей себе мощнейшего союзника в МАКУСА, умом Сильвия понимала – ее действительно обманывают.

Как это было в стиле культа на самом деле! Эти женщины на Меркадо Сонора, девочки и старухи жили в основном за счет бедолаг, которые не умели хорошо прятать кошельки. Сильвия и сама научилась обманывать раньше, чем писать и читать – одно из первых ее воспоминаний, это как она, маленькая, чумазая и босоногая, висела на туристах и выпрашивала деньги. Потом она совершенствовала попрошайничество: сначала научилась кашлять и хромать, чтоб выпрашивать было легче, потом научилась врать про больную маму, потом, выбравшись из шатра на рынке Сонора, лгала соседям приемных родителей, что ее не кормят и собирала невесть зачем ей тогда нужные конфетки-печеньки и корочки хлеба. Потом она научилась быть соблазнительной – раньше, чем нужно, но быстро поняла, как можно добиться своего быстро. Потом научилась быть хитрой – оказалось, что люди боятся шантажа. Потом научилась уметь считывать с окружающих, как их обмануть: кому-то нужно угрожать, кому-то нужно помочь, кого-то нужно поцеловать, а перед кем-то надо пустить слезу. Потом Сильвия научилась быть безжалостной – это когда ее собственные интересы заняли достойное место на вершине пирамиды приоритетов, и методы получать желаемое не имели рамок и границ. Дети-волчата, наученные бросаться на доллар, как на мясную кость, или остаются на дне, или учатся добывать куски поаппетитней – как бы Сильвия не пыталась скрыть за дорогой одеждой, драгоценностями и манерами то, откуда и как началась ее история, жить она научилась не по книжкам.

Признать, что ее обманули. Ее! Ну нет, это слишком. Это немыслимо. Это... как она могла проморгать очевидное? Диего был прав во всем – на хвост присела мошенница. Причем из тех виртуозных, которые ничего не просят – ты сам все им даешь, буквально насильно впихиваешь материальные блага, умоляешь принять помощь. Умом Сильвия все понимала, и убеждала себя – ею самой двигает расчет. Сейчас важно упрятать пророка Гарзу за решетку далеко и надолго... ну хотя бы за то, что он наговорил ей гадостей в больнице. Селеста нужна, чтоб упрятать его, Сильвия потерпит, подождет сколько нужно. Она потом решит, что ей сделать с обманщицей – будет еще время придумать, как уничтожить ее жизнь и заставить вздрагивать от имени той, кого она посмела обмануть.

Селеста обняла ее впервые тем вечером, когда они, сквозь дорожные заторы и непогоду, добрались с пакетами до защищенного чарами жилища. Будто прочувствовала, что ее видят ее насквозь и выжидают – да, все было именно так. Сильвия вздрогнула всем телом – ее застали врасплох снова. И парализовали на миг. Сильвия не знала, как назвать и объяснить чувство, с которым так хотела крепко обнять мошенницу напротив себя. Обнять через нее себя – юную, глупую, грустную, одинокую? Обнять кого-то, кого так наивно и глупо жалела? Она обняла ее, отстраняясь, выставляя границы и обдав холодом – она не позволит себя обманывать и дальше, она выжидает и предупреждает. Внутри же тяжелело нечто непонятное, что-то с чем будет сложно решиться на радикальные меры с мошенницей чуть позже.

Ее действительно талантливо обманывали так, как жрица обманывала прикипевших к ней бедных людей, и иного объяснения быть не могло.

Ночь Сильвия не спала.

***

– Ладно.

У входа в штаб-квартиру мракоборцев, капитан Эл Арден читала газету. Новости ее не интересовали, но, делая вид, что крайне увлечена прогнозами на юниорскую лигу квиддича, она могла поговорить начистоту с только ей видимым духом из башни ликвидаторов так, чтоб странного не заподозрил ни портретный страж, ни прибывающие на службу коллеги.

– Я не знаю, почему тебя вижу.

Разгадав загадку того, кого изначально приняла за очередного стажера у ликвидаторов проклятий, Эл не знала, как ранее не заметила очевидного. Ну ладно дыры от выстрела в затылке, скрытой гривой дредов, не заметила, но пустующий левый рукав – и как раньше она не сопоставила это с периодически оживающим экспонатом в полной раствора банке на полке в кабинете Сойера?

– Но то, что ты делаешь – это подло. – Эл повернула голову, оторвав взгляд от газеты. – Почему ты хочешь избавиться от Матиаса?

Дух, опираясь на стену, закатил глаза.

– Я не хочу от него избавиться, – буркнул он, скосив на Эл взгляд. – Я хочу его спасти.

– Что? От чего? Доброе утро. – Эл кивнула и проводила взглядом мракоборца, поднявшегося на этаж и продемонстрировавшего портретному стражу пропуск.

Портретного стража пришлось подождать. Тот, прихорашиваясь, расправлял складки на старой форменной мантии, в упор не замечал, что у входа в штаб-квартиру собралась небольшая толпа. Пропустив служащих и опустив привычный едкий комментарий («Что за нелепая форма? Вас не отличить от не-магов, никакой гордости»), он снова принялся разравнивать свое одеяние.

– От чего? – прошипел дух, понизив голос до шепота так, будто боялся, что его слышит не только Эл. – Это живые мертвецы, и они пиздец опасны, у них есть... блядь, у них есть зубы и... блядь!

Он запустил руку в дреды и замотал головой.

– Я все вижу с тех пор, как Сойер принес банку в эту комнату. И вижу, что Матиас уже каждый день кишки мертвецов над раковиной с лица вымывает. Я примерно понимаю, чем он занимается целыми днями, и это не та работа, которая... нормальная.

– Он знал, на что подписался.

– Да нихера он не знал, – вразумил дух. – И когда поймет, уже будет поздно. Есть куча других профессий, реально куча, а он выбрал самую опасную и трэшовую, какую только можно было отыскать. Я пытаюсь защитить его, как могу, если могу. Спасибо потом скажет, когда поймет, куда вляпался.

Эл хмуро глядела на напряженное лицо рядом с собой.

– Боже, – только и сказала она. – Ты говоришь в точности, как когда-то мой отец.

– Так может он был прав, не?

Свернув неинтересную газету, Эл глянула на часы. Пора было отметиться в общем зале.

– Не делай больше так. Матиас тебе спасибо не скажет, – заверила она. – Я вот не сказала, когда из-за таких вот лучших побуждений потеряла работу в первый раз.

Она глянула на дверь в штаб-квартиру. Портретный страж с готовностью опустился в кресло и всем своим видом демонстрировал незыблемую важность. Оно и понятно, ведь на горизонте показался грозно приближающийся мистер Роквелл.

– Доброе утро, – кивнула Эл.

Дух приветственно поднял ладонь, но его приветствие осталось незамеченным. Мистер Роквелл скрылся за дверью, а Эл произнесла:

– Мне нужно идти.

– Поговори с Матиасом.

– Он меня не послушает.

– Он? Тебя? Снежок, ты думаешь, я просто так тебе решил показаться?

– Как ты меня назвал? – Эл вспыхнула.

И вдруг задумалась на миг.

– Ничего не обещаю, но могу в изысканной и избирательно тактичной манере намекнуть на увольнение.

– Че? – не понял дух. – То есть, да. Оно.

– Но. Мне нужна услуга.

– А не охуела?

– А ты че, сильно занятой? – припомнив слова Сойера, протянула Эл издевательски.

Дух насупился.

– Ладно.

– Отлови полтергейстов столько, сколько сможешь. И подкинь их на этаж административного департамента. Это на пятом этаже. Лучше – в кабинет дамы с очень, очень большой...женственностью. Ты разберешься.

– Зачем?

– Я не хочу об этом говорить. Надо.

Дух, размяв шею, фыркнул.

– А ты злобная сучка немного, да?

– Пошел вон.

Мирно подняв руку и пустой рукав, дух шагнул в стену и исчез – прошел сквозь нее, как сквозь невесомую завесу, не потревожив ни портретного стража, ни развешанные маятники. Эл, продемонстрировав портрету пропуск, переступила порог штаб-квартиры и направилась в общий зал.

Дела с полтергейстами обстояли не очень. За две недели их набилось в Вулворт-билдинг столько, что небоскреб стал походить на огромный дом приведений в том самом смысле не-магов: падали и ломались предметы, гремели и скрипели странные звуки, пугали падающие из ниоткуда вещи, а вокруг царил сущий бедлам. Полтергейсты, искренне веря в то, что унылых людишек необходимо встряхнуть, устраивали проделки, которые не отличались изобретательностью, но порядком досаждали. Проделки со временем становились все жестче – хлопушки на стульях и разбросанные бумаги по полу эволюционировали до вещей куда более серьезных. Так этим утром оказалось, что знаменитая винтовая лестница Вулворт-билдинг, та, что огромной спиралью тянулась вверх от первого этажа и до самого купола крыши, шаталась.

Жуткое зрелище, надо сказать. Лестница по задумке архитекторов казалась невесомой, хрупкой, изящной, будто ледяной. Она была небезопасной самой по себе – не дай вам Бог споткнуться на спуске, так и полетите вниз по спирали ступеней, а уж если подняться высоко и взглянуть вниз... лучше не надо, просто не надо. И вот когда эта величественная конструкция вдруг зашаталась, что было заметно невооруженным взглядом, а хохочущие полтергейсты, довольные проделкой, кружили вокруг. Не до конца безмозглыми были, видимо – почуяли, что сейчас огребут за лестницу, и шустро попрятались кто-куда, исчезнув в стенах небоскреба.

Звук, с которым за шатающейся лестницей наблюдала Айрис Эландер, походил на сиплый вдох венгерской хвостороги.

– Починить, – пророкотала она безапелляционно. – Немедленно. В полдень мы встречаем иностранцев.

Мистер Роквелл скосил взгляд на покрывшегося алыми пятнами начальника департамента инфраструктуры. Тот, кажется, понятия не имел, ни как укрепить винтовую лестницу, ни как обезопасить ее от полтергейстов.

– Сойер поможет, – заверил мистер Роквелл ничуть не злорадно.

Глаза мистера Уивера, инфраструктурного начальника, расширились. Сойера он, как и многие в этом здании, боялся.

Но делегациям из Канады и Магической Британии, прибывшим к полудню, казалось, дела не было до хлипких лестниц и разбросанных бумажек. О переговорах у президента мало кто был осведомлен, но мракоборцы попали в ту немногочисленную группу, понимавшую, что стоит за международным визитом. В Канаде и на территории Магической Британии были обнаружены уж слишком явные следы присутствия последовательниц того самого культа.

– Говорят, – охотно делилась со всеми желающими волшебница, ответственная за комфортное размещение членов делегаций. – Они привезли с собой культисток. Или их тела. Никто не знает.

Откуда у людей такая бурная фантазия – непонятно. Эл надеялась, что ее взгляда на взволнованную ведьму достаточно было, чтоб та поняла, что несет ахинею. Ага, привезли с собой культисток или их тела. Да, в багаже, рядом с зубной щеткой и сменным бельем приткнули главные улики, а таможня пропустила, потому что невнимательная.

О чем действительно были переговоры – оставалось лишь догадываться, но затянулись они на несколько часов без перерыва на подготовленный и тщательно охраняемый от полтергейстов обед. По слухам, ничего не решили и ничего не достигли, а секретарь президента Локвуда еще долго клялась, что разговор был на повышенных тонах. Правда до газет и простых умов не дошла, но члены иностранных делегаций надолго в Вулворт-билдинг не задержались и на обед из трех изысканных блюд не соблазнились. Задержался лишь глава делегации Магической Британии, который, как рыба в воде был средь сразу трех составляющих переговоров: дипломатии, твердой позиции с ноткой предупреждения и умении взглядом заставить замолчать Айрис Эландер.

– Верите или нет, – проговорил Скорпиус Малфой, «любезно», ведь мистер Роквелл, как известно, был в Америке самым любезным человеком, приглашенный в кабинет директора мракоборцев. – Но мы с Поттером просто вышли прогуляться в Косой переулок. И совершенно не искали приключений, прежде чем нашли ту женщину в заброшенном кафе на центральной улице.

– Ну почему же, очень даже верю, – согласился мистер Роквелл.

Он закрыл дверь кабинета на замок и взмахом палочки наложил Заглушающие чары.

– Насколько я понял, как и когда последовательницы культа просочились к вам – остается загадкой.

Скорпиус, сев в кресло, кивнул.

– Следствие идет. – И ответил той самой короткой фразой, которой МАКУСА отмахивался от ответов на вопросы о надвигающейся бури долгие годы. – У вас в кабинете можно курить?

– Только моим любовникам после определенных манипуляций.

– Пожалуй, воздержусь, – протянул Скорпиус и сунул портсигар обратно во внутренний карман мантии.

Мистер Роквелл сел напротив в кресло.

– Вы думаете, я знаю больше, чем мог говорить до того? – спросил он. – Я никогда не скрывал, что дело с этими женщинами нешуточное.

– И правильно делали. Да, переговоры были бесполезны. Надеюсь завтра случится чудо и со второго захода мы все сумеем о чем-нибудь договориться, а не выяснять, кто проморгал и чья таможня пустила. Конечно, любопытно, что будет, если у президента Локвуда забрать листочек с речью и отсадить госпожу Эландер в другую комнату, но я в кой-то веки приехал сюда не суету наводить.

Скорпиус расстегнул пряжку на вороте мантии, закинул ногу на ногу и откинулся в кресло, всем своим видом демонстрируя, что не намерен сейчас держаться так же прохладно и строго, как этажом выше у президента Локвуда и в окружении встревоженных делегаций.

– Эта женщина в Косом переулке навела, конечно, шороху. Нет, с одной стороны, министерство наконец прочувствовало, что все эти истории – это не заграничные страшилки, и у международной конфедерации осталось очень мало шансов глядеть на все сквозь пальцы. Да и кто знает, что случилось бы в Имболк у Стоунхенджа, не поймай мы ту женщину и не спугни ее возможных подружек. Но с другой стороны – у нас в стране сейчас дурдом.

– Могу себе представить.

– В том-то и дело, что можете. Люди боятся и ждут объяснений, конкретных действий. Нам нечего им ответить. Все упирается снова в конфедерацию магов, – вздохнул Скорпиус. – Нет правовой процедуры для этих женщин. Все мы понимаем, кого нашли в Косом переулке, и уверены, что она не одна такая. Но закон гласит, что это просто бродяжка, которая забралась в заброшенное кафе. Бродяжек не бросают в Азкабан.

– Думаете, Азкабан удержит этих женщин?

– Нет, по крайней мере, если не перестать играть в гуманность и не вернуть туда дементоров. Иногда наша гуманность и строгое следование законам, которые писали те, кто никогда не жили в наших реалиях, совсем не помогает. Наша общая задача – придушить культ, и все средства хороши. Предлагаю задружиться и задавить этим тезисом съезд конфедерации.

Мистер Роквелл задумчиво кивнул.

– Разумно.

– Ну еще бы. То, что нас объединяет, куда как более значимей того, что нас друг от друга отличает. Сейчас мы хотим, пытаемся, сделать одно – остановить культ. Поэтому я хочу спросить, как там дело пророка-целителя? Слышал, вы феерично его поймали за жабры, но на первом заседании суда что-то пошло не так.

Сцепив руки в замок на развернутых свитках, мистер Роквелл, казалось, с секунду обдумывал, может и должен ли делиться этой информацией. Скорпиус Малфой ему не нравился, хотя, надо признать, хитрецом он был виртуозным – такие люди, неотягощенные высокими моральными качествами, порой созданы для политики в худшем ее значении. Но в то же время, если бы не воспоминание во флаконе, продолжавшее замыленный эпизод в давней памяти Эл Арден, поймать на чем-то пророка Гарзу, осторожного и спокойного, было бы в разы сложнее. Если бы воспоминание из флакона не надоумило мистера Роквелла отправить к пророку за помощью женщину, отчаявшуюся забеременеть, как в другом времени с той же бедой обратилась к Гарзе Максин Гамп, то кто знает, подвернулся бы еще шанс узнать мотивы этого блаженного ясноглазого человека.

– Вот оно что, – протянул Скорпиус серьезно, оставив ленивый, растягивающий слова тон, когда услышал последние новости о судебном процессе. – Это плохо.

– Еще бы, – сказал мистер Роквелл, потирая напряженный висок. – Линия обвинения слабнет. Судья может не принять показания Селесты, законно сославшись на то, что наш свидетель – чокнутая.

Скорпиус мотнул головой.

– Даже не в том дело, Роквелл, что Гарза как-то повлиял, что-то внушил свидетельнице. Одно из двух. Либо он сам додумался продавить линию обвинения и слить свидетеля, а значит, он умен и это плохо. Либо ему нашептал хороший адвокат, который прямо сейчас может планировать очередную провокацию. Думаю, не ошибусь, если предположу, что в адвокатах у Гарзы недостатка нет. Его дело – это судебный процесс века, адвокат, который его вытянет, заработает себе мировое имя.

Мистер Роквелл кивал, соглашаясь с каждым словом.

– Есть идеи, кто он такой? – спросил он.

– Несколько. Но ни одна из них не выдержит критику адекватностью. Каковы шансы выиграть дело? – прямо спросил Скорпиус.

– Хорошие, но их недостаточно. У нас есть признание в содействии культу. От которого Гарза, разумеется, уже открестился, мол, вырвано из контекста.

– Какая прелесть.

– Наш единственный свидетель – Селеста. Но она... ее подкосило первое заседание. Боюсь, она может не справиться. Вдобавок, ее воспоминания о том годе в культе очень расплывчаты.

– Это как? – удивился Скорпиус.

– Она почти ничего не помнит. Обрывки событий, разговоров, мелькающие лица, локации. Ее память – как решето, даже с легилименцией я смог восстановить всю картину только логически и зная, что происходило. Иначе никак.

– Она действительно мало что помнит? Или, может, это просто удобная позиция?

– Нет, она не врет. Все как в тумане. Одно из ее самых ярких воспоминаний – это как она заметила у себя уже хорошо выросший живот. Жуткая вещь, не хотел бы я снова копаться в ее памяти.

Скорпиус задумчиво хмурился. Моргнув и взглянув перед собой, он заговорил снова:

– Что ж, если шансы на справедливый вердикт судьи так невелики, может, стоит понадеяться на... скажем, несчастный случай? Знаете, человек хрупок – один удар в висок и все, закрылся гроб, открылись врата рая... или кто куда.

Мистер Роквелл вдруг усмехнулся, несмотря на то, что услышал сущую дикость.

– Знаете, вы уже второй кто делает мне такие намеки на правосудие.

– Ну так познакомьте нас, уверен, мы подружимся.

– О-о, это вряд ли.

Да кто эти люди, что у них в голове? Открыто предлагать директору мракоборцев обойти закон, и не как–нибудь витиевато, а умертвить подсудимого до суда!

– Все же понадеемся на справедливый суд и на то, что все наши усилия не останутся бессмысленными.

– Конечно, – чинно кивнул Скорпиус и, поднявшись с кресла, украдкой сжал обтянутую перчаткой руку в кулак.

Буря, что обрушилась на город, не утихала, а лишь усиливалась. Вулворт-билдинг затапливало – с крыши вниз капало, будто под самым потолком пролился вниз, на винтовую лестницу, дождь. На потолке президентского кабинета расползалось большое мокрое мятно, с которого капало с раздражающим «кап» раз в пару секунд. Как бессильна порой бывает магия, раз от подобного спасала только подставленная под струйку декоративная ваза – ни домовые эльфы, ни специалисты из соответствующей службы не смогли ничего поделать с тем, что кабинет медленно, но верно затапливало.

Газеты волшебников и не-магов в кой-то веки писали об одном. Подмечали серьезные изменения погоды, говорили что-то о мощном тропическом циклоне, предупреждали подготовить необходимый запас еды и воды, за также запастись свечами и спичками – во многих уголках штата порывы ветра обрывали линии электропередач. Кто-то говорил об эвакуации подальше от северо-восточных штатов. Маги и не-маги, внемля столетиями неутихающим дебатам о том, чья цивилизация развитей, оказались бессильны против стихии одинаково.

В Вулворт-билдинг сложно было чувствовать себя в безопасности. Все разговоры и мысли были только о буре – какая уж там работа, когда понятия не имеешь, не снесло ли твой дом порывом ветра так, как у этих бедняг из новостей? Всеобщее раздражение и напряжение усиливалось, а еще больше подогревал его настоящий бардак в почтовой службе здания – помещении на первом этаже, куда поступала для проверки вся корреспонденция и посылки. Там всегда не было порядка, ведь крайне сложно было лавировать между горами почты, водить над каждой похожими на спицу детекторами, выискивать опасные сигналы, потом направлять парящими в воздухе тележками по отделам и службам, когда на голову сыплется все новая и новая почта... Однажды должен был случится хаос. Сколько бы ни разговаривали разговоры об усовершенствовании работы почтовой службы, а все зависело исключительно от стрессоустойчивости и скорости реакции тамошних сотрудников. Но когда на город обрушилась буря, а совы и курьеры не смогли доставлять письма и посылки в срок, стало ясно – почтовая служба Вулворт-билдинг не справляется ни с почтой, ни с отовсюду льющимся гневом прочих служащих, по нескольку дней ожидающих свою почту. Письма и посылки терялись, далеко не все из них были защищены Водоотталкивающими чарами, а потому от ливня, под который конверты и коробки непременно попадали, размокала бумага, смазывались чернила, терялись почтовые штампы на посылках и сопроводительные документы. Разобраться где чья корреспонденция оказалось невозможно, помещение почтовой службы на первом этаже в холле было по самые потолки завалено коробами, ящиками и стопками конвертов, а на мокром мраморном полу под ногами валялись обрывки размокшего картона и бумаги. Со всех сторон на служащих почты сыпались гадости разъяренных клерков, едва ли перекрикивающих мокрых недовольных сов и гул детекторов темных сил, которые не стихали в помещении уже который день.

В Нью-Йорке затопило несколько тоннелей метро, отчего в один день вдруг добраться хоть откуда-то хоть куда-нибудь стало просто невозможно. Дороги затоплены и перекрыты, метро не работало, огни города погасли, полки супермаркетов пустели быстрее, чем взмыленные продавцы успевали пополнять ассортимент запасами со склада. Новости, которые не стихали ни по телевизорам, ни по радио, говорили о пожарах и разрушенных ураганом домах. То, что две недели можно было называть надоевшей непогодой, переросло в стихийное бедствие и парализовало мегаполис.

То, что случилось на Джефферсон-авеню, попало в новости – ураган уничтожил в щепки и камешки длинный ряд домов, просто смяв его. По затопленной дороге плавал мусор и обломки, люди в дождевиках пытались спасать свои немногочисленные уцелевшие вещи, пыталась подъехать большая машина службы спасения, и во всей этой суматохе мало кто обратил внимание на непонятно откуда появившихся людей, которые, карабкаясь по мокрым руинам, оглядывались и что-то искали.

Казалось, после трансгрессии не успело пройти и пары секунд, еще в ушах звенеть не перестало, а одежда вымокла насквозь. Мистер Роквелл, тяжело дыша, оглядывал дымящие руины, окружавшие большую лунку в земле, и не верил своим глазам. Еще утром здесь была улица, обычная улица, такая, каких тысячи, а потом, после черной вспышки, застелившей город на волшебном макете в общем зале мракоборцев, будто чернильной кляксой, здесь остались развалины.

Здесь, в ожидании второго заседания суда, жила Селеста. Та узкая часть длинного квартирного дома, в котором коротала время она, превратилась в яму, от которой шлейфом расходились близлежащие руины. Над ямой висел густой черный дым, который не пах ничем. Здесь что-то случилось так быстро, так резко, так вспыхнув и в один миг повесив над округой зловещую девятку Тертиуса, что мистер Роквелл, которого удивлять уже было нечем, был бессилен и поражен. Моргнул он и вздрогнул лишь когда на мокрую от дождя щеку села и защекотала кожу крохотными лапками большая черная муха.

Капитан Эл Арден, белая, как мел еще больше, чем прежде, не оставляла попыток слушать в телефоне тишину – наивная и бессильная, она пыталась дозвониться, заталкивая вглубь рациональную мысль о том, что голос Селесты она больше не услышит никогда.

Первый заместитель министра Магической Британии, прибывший со своей немногочисленной делегацией на вторую попытку найти общее решение проблемы с миграцией проклятых культисток, понял, что происходило что-то опасное, когда поднялся на верхний этаж Вулворт-билдинг к президенту МАКУСА в назначенное время. А еще Скорпиус Малфой в тот момент понял, что его окружают кретины – волшебники, отвечавшие за свои страны, за своих людей и за порядок в это очевидно темное время, обратили все внимание на то, что на верхнем этаже Вулворт-билдинг подтекала крыша. То, что лестница скрипела и гудела мелко, трещины расползались по старому камню, а тонкая паутинка защитной сети на стенах, которая должна была быть незаметной, белела и походила на узор – это от внимания важных персон укрылось. Проводив взглядом ползущую трещину, потянувшуюся к потолку, Скорпиус повернул голову:

– Да, - кивнул он. – Я уже иду.

И, прежде чем последним зайти в большой просторный кабинет, бегло провел ладонью по тянущемуся вверх пламени свечи на столике и сжал руку в кулак так сильно, что заскрипела узкая кожаная перчатка.

***

Портретный страж, охранявший вход в штаб-квартиру мракоборцев, был в ярости.

– И как это называется, спрашиваю я вас? – возмущался он всем, кто проходил мимо. – Что они себе позволяют?

Неясно, кто и что себе позволял, но негодование стража было ясно. Стену, дверь и его портрет пронзали такие глубокие трещины, похожие на следы от когтей, что в узких просветах пустот было видно коридор к общему залу. Мистер Роквелл, не ответив ни стражу, ни кому либо из тех, кто поспешил поинтересоваться, что там случилось, рывком распахнул дверь и, зашагав по коридору, выбросил дверную ручку, которая осталась у него в руке. Не озабоченный ни тем, что наскоро высушенная форма была помятой и выглядела не как нужно, а пучок над бритым затылком растрепался, он шагал быстро, но не в общий зал мракоборцев – свернул в примыкающий коридор. Прошел дальше по нему, сияющему светлыми искрами узоров защитной сети, мигающими и сигнализирующими о концентрации очень сильной и опасной магии вокруг, миновал ряд закрытых дверей, у одной, находившейся прямо у подъема в башню к ликвидаторам, остановился. Рывком распахнув ее, мистер Роквелл впился взглядом в человека, который сидел в этой утлой маленькой комнатке за столом.

Пророк Гарза, доставленный в переговорную несколько минут назад, выглядел на удивление опрятней, чем обычно. Его волосы были влажными, но не сальными и будто даже расчесанными, одежда на нем была чистой. Он сидел за столом, терпеливо теребя тонкую цепочку конвойных наручников, и, обернувшись на скрип двери, одарил мистера Роквелла приветственным взглядом и жестом указал на стул рядом с собой.

– Ну и погодка, – произнес Гарза. – Охранник, который меня сюда доставил из заключения, рассказал, что его дом на Статен-Айленд затопило по второй. Представляешь? Бедные люди, даже если все обойдется, то плесень потом придется выводить годами. А сколько таких по всему побережью?

Он вздохнул и откинулся на спинку стула.

– Лишиться дома в один миг. Мы никогда не поймем этого, пока нам есть, где ночевать, где отдохнуть и вскипятить воду для чая. Люди теряют все, остаются голыми-босыми и с переноской в руках, где шипит бедная кошка. А чем занимаются сотни людей в этом здании, пока вокруг такое? Эта орда бюджетных нахлебников способна на что-то большее, кроме того, чтоб потом собрать всю прессу страны на стадионе, выдать пострадавшим по связке свечей и теплому одеялу и сказать, что ваша беда – это наша беда? Я шел сюда в этих наручниках, говорил с охраной, слушал, видел... вы ругаетесь, что вам письма в срок не приходят, вы эту почту бедную окружили, как стервятники. Вы действительно думаете, что это катастрофа, потерять в этом здании какую-то бумажку?

Ясные синие глаза выражали насмешку и тоску. На каменном лице мистера Роквелла не дрогнул ни мускул.

– Где Селеста?

Гарза вскинул густые брови.

– Селеста? – протянул он. – Наверняка готовится перед зеркалом, репетирует свои показания, чтоб не заикаться. Я не подскажу, я, как известно, ничего не подскажу, что за пределами камеры, в которой проходит все мое время в последние недели.

В голове мистера Роквелла не унималась, а лишь распалялась от самого вида Гарзы, его лица, придурковатой улыбки, мысль. Мысль о том, что Рената и Скорпиус Малфой правы – этому человеку не нужен суд, ему нужен роковой несчастный случай. Пусть на него сейчас, прямо сейчас, обвалится потолок. Пусть остановится сердце, пусть что угодно, но только бы этот добрый человек просто перестал жить.

– Ты думаешь, я не понимаю, кто дергает культ за ниточки? Даже из-за решетки?

– Ты можешь думать, что хочешь. Я могу думать, что хочу. Но раз мы уже здесь и пошли такие вопросы, давай подождем моего адвоката, чтоб все было по закону, правильно. Это ведь и для тебя важно, да, Джон? Давай подождем, у меня есть это право.

– Я знаю, что ты делаешь. Мы дождемся твоего адвоката, но я тебе обещаю – ты не выйдешь из здания суда ни с такой счастливой рожей, ни с такой целой рожей.

– А что я делаю? Сейчас я сижу здесь и говорю с тобой. Утром я позавтракал и читал журнал о садоводстве. Ты об урагане, который стирает с лица земли город? – Гарза склонил голову. – Это не я. Это Селеста. Это ее воля, ее гнев обрушил бурю. Она сильна, очень сильна, и очень опасна. Но судят почему-то меня.

Мучительное ожидание казалось испытанием. Прежде чем за дверью послышались шаги, а Гарза приободрился и выглянул из-за спины директора мракоборцев. Мистер Роквелл поднялся на ноги и обернулся, встретившись взглядом с дамой средних лет, открывшей дверь переговорной. Она, одетая в брючный костюм, лишенный напрочь хоть какой-либо изюминки, встретила взгляд мистера Роквелла. Тот, приоткрыв было рот для быстрого приветствия, замер, глядя в незнакомое, но такое похожее на выученные наизусть образы с колдографий лицо. Смуглая кожа, темные волосы, большие темные глаза... это глупо, это странно, это расизм в конце-то концов, но мистер Роквелл что-то понял с первого взгляда, хоть и не сразу смог сформулировать что, лишь прижал руку к ножнам, в которых ждала своего часа волшебная палочка.

Адвокат не говорила ни слова. Ее непроницаемое лицо можно было смело посчитать фирменной миной безэмоциональной акулы, которая выгрызает для своего подопечного лазейки и права. Есть такие адвокаты – церберы в костюмах, но эти черты, это лицо, эти глаза... Это была бы Рената Рамирез, будь та повыше, набери десятка два кило веса и оденься так – спутать было бы легко, вот настолько похожа была адвокат пророка Гарзы на известных женщин, связанных проклятьем культа.

Что-то происходило, что-то непонятное, нехорошее. Мистер Роквелл, не вымолвив ни слова, ощущал это каждой клеточкой тела.

«Это бред, этого не может быть, не под носом у правительства, не в Вулворт-билдинг!» – билось в голове.

Адвокат прикрыла за собой дверь. Звук скрипа старых петель отрезвил – в голове мистера Роквелла вспыхнуло озарение. Адвокат пророка Гарзы, который на первом заседании суда сидел по правую руку от обвиняемого и постоянно проверял какие-то бумаги, был мужчиной.

– Браво, Джон. – Послышалось за спиной. – Ты победил. Только не шуми сильно. Тихая победа лучше громкого поражения.

Мистер Роквелл не обернулся. Его взгляд скользнул ниже. Эта женщина, одетая в строгий костюм, на все пуговицы застегнутый и с наглаженным белым воротничком, в правой руке держала большой мешковатый рюкзак, старый с выцветшим рисунком котят. Рюкзак был расстегнут и казался пустым.

Рука мистера Роквелла тут же толкнула дверь, которую закрыла посторонившаяся женщина. В коридоре этажа мракоборцев с пола поднимались на обтянутые жилами и остатками гниющей плоти ноги живые мертвецы. Ковыляли, хрипели, рычали, казались дезориентированными, как вдруг один из них, капающий гнилью на пол, с громким стуком не ударил рукой по дверям в общий зал мракоборцев. Он прижался к двери, вдыхая через узкую щель запах людей, которые были там.

– Не шуми, Джон, – колючая борода пророка защекотала щеку, когда тот поднялся на ноги и зашептал совет директору мракоборцев в ухо. – Ты обещал мне поймать меня.

Пророк, блаженно улыбаясь с таким восторгом, будто заветная мечта исполнилась, медленно обошел мистера Роквелла и, держа руки на весу, не звенел цепью наручников, проскользнул в коридор.

Мистер Роквелл, вдруг схватив его за ворот, с силой толкнул навстречу инферналам в коридор, с силой ударил ладонью по стене, обратив внимание мертвецов и захлопнул дверь, не глядя, что было дальше. Он просил несчастный случай – он сделал несчастный случай и аж зажмурился от того, как в голове все кружило, разматывая рассудок на путаные нити.

– Инферналы в коридоре. Тихо, – унесла сообщение сребристая пума-Патронус.

Мистер Роквелл слушал эти звуки, ни с чем не сравнимую симфонию, сопровождающую зло: шарканье, хрипы, мучительные рыки, влажное хлюпанье гнилостной плоти. Этого не должно было случится в защищенном и надежном Вулворт-билдинг, где угодно, но только не в Вулворт-билдинг...

Звук позади заставил повернуть голову. Адвокат пророка, выронив рюкзак, лязгнула длинными когтистыми пальцами. Ее тело покрылось густой черной смолью, а лицо стало безликим – лишь большие распахнутые слепые глаза, сияющие, белые. Тело вытянулось, стало гротескным, неестественно тонким, хрупким, при этом с тяжелыми ладонями и длинными, похожими на острые кинжалы пальцами. Женщина потягивалась, хрустя косточками, и мистер Роквелл, тихо шагнув назад, впился в нее немигающим взглядом.

Инфернал, чья размозженная голова была зажата меж косяком и приоткрытой дверью в общий зал мракоборцев, судорожно дергался и сучил ногами. В общем зале царил беспорядок, а по полу тянулся воняющий шлейф гнилой плоти. Поперек одного из столов лежал дергающийся мертвец, из живота которого, пробив стол насквозь, торчало декоративное рыцарское копье. Кроме инферналов, хрипевших и дергающихся, пригвожденных к месту, в общем зале не было никого. Мистер Роквелл, стряхивая на пол черную густую жидкость, которой был залит до самых ног, разминал острозубую челюсть. И, выплюнув в сторону черный кусочек чего-то похожего по жесткой консистенции на резину, глубоко вдохнул.

Незнакомое чувство. И неуместное. Не холодный рассудок, не железная логика. Другое, эйфорическое, доселе незнакомое, делающее все нереальным. Внутри буря – все смешалось, только страха не было. Услышав хрип над ухом и короткое липкое прикосновение, с которым его напряженную спину оцарапали пальцы вытянувшего руку инфернала позади, мистер Роквелл, не вздрогнул, лишь обернулся. Вонючий свежим разложением мертвец, доковылявший к нему, тянул вздутую руку и широко распахнул рот. Но тут же застыл у лица мистера Роквелла – голову инфернала пронзил и вышел набалдашником через разинутый рот волшебный посох.

Моргнув, когда лицо обдало мелкими брызгами, мистер Роквелл не шелохнулся. Ноги мертвеца подкосились, посох, выдернутый из его затылка, заставил инфернала рухнуть и задергаться в судорожных попытках хватать воздух раскрытым ртом и хватать руками все, что было рядом. Матиас, перепачканный с ног до головы темно-багряными и коричневыми потеками свернувшейся крови, гнили и еще невесть чего, крепко перехватил посох и впился в мистера Роквелла ничего не выражающим взглядом. Пытаясь прочитать в черных глазах что-то, мистер Роквелл вдруг спохватился, когда Матиаса согнуло над жижей и дергающимися кусками мертвых тел.

– Дыши носом. – Он, скомкав черные кудри на макушке Матиаса, удержал его на месте, не дав упасть. – Ты молодец.

– Я не могу дышать, – просипел Матиас. – Здесь пиздец запах...

Старые трупы, сухие и жилистые, свежие трупы – раздутые и синюшные, ошметки на полу, брызги на стенах, запах крови повсюду – запах непередаваемый. То, как чувствовал это Матиас, чье обоняние было обостренным, представить невозможно. Его выворачивало не впервые – все, что можно было выблевать, уже таковым и осталось, а в пустом желудке остались лишь горечь и жжение.

Вдыхая жадно запах зова, сладкий и перебивающий вонь, мистер Роквелл снова ощущал это – неземное ощущение полного контроля над ситуацией, никакого страха, никакой суеты. Спокойствие, плывущее спокойствие, как от наркоза, будто сладкий зов от Матиаса притуплял все остальное. Оскалистый рот, полный острых длинных зубов, так и не вернулся в норму – так и щелкал челюстями и царапал зубами сухие губы. Во рту – что-то соленое, противное, склизкое, обволакивающее. Эта черная жижа, хлынувшая из той, кто вошел в это здание адвокатом пророка Гарзы, когда на ее свернутая шея хрустнула и чавкнула под острыми зубами, ощущалась жирным налетом во рту.

Взгляд Матиаса был расфокусирован. Сказать бы, что стажер сдавал... нет, точно такой же взгляд был у мистера Роквелла. Он видел, но не видел – будто пьяный, будто не в себе, он глядел вокруг и видел размытые контрастные краски, вспышки, всплески, а ощущение при этом бодрости, прилива сил, легкости, будто оголенный провод заряжал энергией – необъяснимое, только прочувствовать эту эйфорию, такую странную и вообще неуместную. Она заглушала звуки и запахи, разум и чувства. Это будто попасть в течение, которое несет невесть куда, сквозь толщу реальности: где-то слышны голоса, крики, рык, хрип, вспышки, вой, грохот. И это все было рядом, но так как-то далеко, на третьем плане, слышалось эхом.

– Джон.

Мистер Роквелл вздрогнул и повернул голову.

– Знаешь, как я вывозил все в Дурмстранге, в Сент-Джемини, на кладбищах... везде? – задыхаясь, спросил Матиас. Глаза его блестели.

Эйфорией – вообще бездумной, отрешенной.

– Чувствуешь это? – прошептал он, вдыхая сладкий зов. – Такое... щекочущее внутри. Или как анестезия, что такое... такое никакое.

Вот и поймите, что это. Но мистер Роквелл закивал.

– Поддайся. И не думай. Это инстинкт, я шарю. – заверил Матиас. – Не думай, делай.

Хлопнув его по щеке, мистер Роквелл бросился прочь из коридора, попутно глядя на дергающиеся останки инферналов. Ничего, что осталось бы от пророка Гарзы, видно вокруг не было.

Мистер Роквелл, слушая приглушенные звуки всего вокруг, выделял громкое. Стук здорового сильного сердца, тяжелое дыхание и треск ломаемой мебели – это Сойер, где-то выше... башня ликвидаторов, президентский этаж, крыша. Запах человека, гораздо более яркий, осязаемый: соленая кровь, пот, волосы, пахнущие душистым мылом, парфюм – везде. Громовые шаги, крики, вспышки заклинаний, возгласы, плач и мольбы – внизу. Сердце, стучавшее быстро-быстро, вдохи жадные и скрип ограждения, сжимаемого побелевшими от напряжения руками – это Элизабет.

Все размылось в краски – ни образов, ни связных звуков, ни четких запахов. Смесь всего и всех, в которой пульсировал жизнью один-единственный объект – Элизабет. Как сияющий маяк темной штормовой ночью, как единственная красная точка, живая, на карте ликвидатора проклятий, как вообще единственное, что не перестало существовать, когда все вокруг размазалось и утратило опознавательные приметы – Элизабет. Ее имея набатом гремело в голове. Где она? А, вот она – ее фигура у ограждения балкончика на пролете винтовой лестницы. Живая, пульсирующая, яркая. Центр всего – ясный контур средь смазанной картины хаоса.

Почему?

Она ничем не пахла, но ее сердце билось – живая, точно живая. Опустив ладонь на ее спину, в короткий миг ощутив биение сердца, жизнь внутри и что-то необъяснимое, успокаивающее, завораживающие, мистер Роквелл поймал ее, обернувшейся, взгляд.

– Они внизу. Сойер помчался наверх, к Локвуду.

Она что-то говорила, и ее плечи дрожали. Их хотелось накрыть, сжать, удержать, чтоб она стояла прямо.... Что за...?

Мир смазался, звуки исчезли, разум плыл – была только Элизабет. Центр Вселенной, центр Вулворт-билдинг, центр всего – Элизабет. Почему? Избранное инстинктами чувство, избранный человек затмили все прочее.

Все это, непонятное, размытое и похожее на сон, всколыхнул сдавленный вскрик Матиаса. Невесть откуда появившаяся в воздухе рука, сморщенная и сероватая, крепко схватила его за рукав и так резко потянула вниз по ступенькам, что тот едва не выронил волшебный посох.

– Ты че?... Эй!

Будто толкаемый невидимой силой, он пробежал два пролета, резко свернул в примыкающий коридор и оказался оттащен, иначе не сказать, к лифту. Рука суетливо жала указательным пальцем на кнопку вызова, Матиас, дернувшись было обратно, не смог даже пошевелиться – будто его крепко сцапали, как нашкодившего ребенка, за шкирку. Дверцы лифта звякнули, спина ощутила тычок и прогнулась. Матиас влетел в кабину лифта, а рука, двинув за ним по воздуху, быстро нажала на кнопку первого этажа на панели управления и выскользнула обратно сквозь едва не за хлопнувшиеся за ней двери.

Лифт двинул вниз. Он был полон людей, тех самых, которые спускались с президентского этажа – важных, значимых.

– Что происходит? – спросил кто-то.

Матиас обернулся. Он, перепачканный гнилью, кровью и грязью, казался нелепым подкидышем в компании с иголочки одетых волшебников, только-только закончивших важное совещание наверху.

– Там, – выдавил Матиас. – Там пиздец.

Волшебники переглянулись, недоумевая. Матиас поймал взгляд светлых янтарных глаз важного человека, первого заместителя министра магии Британии. Тот казался отрешенным, недоумевающим, и глядел на него. Этот взгляд был растерянным. Рука Скорпиуса, та, что не была обтянута перчаткой, дрогнула в сторону дрожавшего Матиаса. Дрогнувшие пальцы на короткий миг прикоснулись к его руке.

Лифт звякнул и двери распахнулись на первом этаже, в холле. Раздались топот и крики, рык и хрип отовсюду, а снова возникшая из ниоткуда рука сцапала Матиаса за рукав и, выдернув из лифта, настойчиво потянула сквозь толпу волшебников в сторону лестницы, ведущей прочь, на подземную парковку.

– Нет! – Серебряный перстень-коготь сжал руку, оставив в рыхлой плоти рану.

Но в спину сильно толкнули и прежде, чем Матиас обернулся, поток толпы, спешившей покинуть Вулворт-билдинг, унес его прочь. Металлическая дверь хлопала и болталась – казалось, ее вот-вот выломают с петель.

– Бегите! Бегите, люди! Только... – Бородатый мужчина, раскинув руки, на которых болтались обрывки цепей конвойных наручников, застыл вдруг в толпе спешивших на подземную парковку. – Только не шумите.

И вдруг здание оглушил взрыв, с которым сгусток черного дыма, похожий больше всего на комету в самом ее примитивном представлении, влетел в здание и пробил насквозь стену. Вниз падали обломки стен, погребая под собой спешивших к выходу служащих, пророк Гарза кружил, громко смеясь, а инферналы, мученически хрипя, тянули руки и протискивались в узкую арку почтовой службы Вулворт-билдинг на шум тех, кто пытался покинуть здание.

– Сэр, вам нужно...

Тот, кто должен был обеспечить безопасность иностранной делегации, задохнулся криком, когда ссохшийся мертвец вгрызся в его спину и хрустнул костями, согнув его левую руку, как рычаг. Скорпиус Малфой, юркнув в один из коридоров холла, не оборачивался – от делегации, кажется, не осталось больше никого. Прижавшись спиной к подрагивающей стене он тяжело дышал и сжимал бесполезную волшебную палочку – ни инферналы, ни смоляные демоницы, прибывающие через разбитые окна нижних этажей, не боялись проклятий.

Неподалеку послышался звук, похожий на цоканье – именно с этим странным звуком открывался рот вдыхающей воздух женщины, покрытой густой черной смолью. Женщина сидела на корточках в раме выбитого окна первого этажа и оглядывалась. Безмозглая и ведомая, она бросила вниз открытую сумку из парусины.

Из сумки, шмякнувшейся о пол, медленно, но с громкими звуками лезли растревоженные инферналы.

– Авада Кедавра, – одними губами прошептал Скорпиус.

Смоляную женщину рывком отбросило назад, а зеленая вспышка озарила узкий коридор вспомогательных помещений ярче тлеющих под потолком свечей. Но не тут-то было – за подоконник зацепились длинные острые пальцы смоляной фигуры, отброшенной, но не поверженной. Она вскарабкалась обратно, издав громкий каркающий звук, вспрыгнула обратно на раму, как квочка на насест.

Мантию сжали и потянули. Скорпиус едва не вскрикнул от неожиданности, но рот его вовремя накрыла ладонь, испещренная живыми черными следами Лживой клятвы.

– Надо уходить, – выдохнул гость в самое ухо. – Я ебал лезть к инферналам, убей меня – не полезу.

Скорпиус, тяжело дыша, сжал дрожавшую ладонь, комкавшую мантию на его груди.

– Мертвецы полезли из коробок на почтовом отделении, – сообщил гость. – Все на первом этаже.

– Сколько их? Двадцать? Тридцать?

Гость воззрился на него насмешливо.

– Вообще мимо, хозяин.

Мертвецы, сбиваясь в поток, волной накрыли тех, кто не успел выбраться на подземную парковку.

– Их сотни.

Волшебники бились и били заклятьями в двери главного входа – главных стеклянных дверей, закрытых и защищенных для служащих МАКУСА в целях их же собственной безопасности. Ирония, ирония...

– Помогите! – волшебники липли к стеклянным дверям, стуча и крича, но не привлекая внимания не-магов, выходивших из «своей» части Вулворт-билдинг из «своих» дверей.

Поток инферналов, в котором сплелись жилы, плоть, кости и остатки грязной одежды, бросился в двери, пригвоздив и размазав просивших о помощи по стеклу.

Рука Скорпиуса дрогнула, робко дотронувшись до дрожавшего запястья гостя.

– Будь храбрым.

Черные следы клятвы на смуглой коже раскалились докрасна, внемля приказу. Сильная рука крепко ухватила и толкнула Скорпиуса вглубь коридора, подальше от чавкающего останками людей потока мертвецов. Здание сотряс еще один взрыв – еще один сгусток черной дыма пробил стену и спрыгнул на ступени винтовой лестницы длинной фигурой смоляной демоницы. Жутковатая черная фигура с длинными пальцами, оглядывалась вокруг сияющими глазами, застланными белесой поволокой слепоты.

– Где Бет? – Скорпиус вдруг замер, и гость замер, обернувшись, вместе с ним.

Они остановились и безмолвно застыли. Поток инферналов, оставив от людей, припавших к дверям, сплошное алое месиво, медленно распадался на хромых и медленных мертвецов, заполонивших первый этаж. волшебники, те, что успели отскочить и притихнуть, карабкались вверх по шатавшейся винтовой лестнице повыше. Спираль лестницы ходуном ходила и качалась, уже ни разу не плотно примыкая к стенам здания. Она походила на какой-то жуткий аттракцион, где волшебники молчали, тяжело дышали и в один голос громко вздыхали, когда лестница кренилась из стороны в сторону. Некоторые пытались ее укрепить заклинаниями, многие перебегали по ступенькам то в одну сторону, то в другую, чтоб удержать ровной, но тщетно – гигантская винтовая лестница качалась, и люди, спасавшиеся от инферналов внизу на ее ступенях, дрожали и качались вместе с ней.

Холл Вулворт-билдинг быстро окрасился кровью. Инферналы, топча красные лужи и ошметки тел, медленно разбредались, рыча и вынюхивая новых жертв вверху, на ступеньках винтовой лестницы, где толпились не менее пяти десятков человек.

***

– Локвуд сбежал. – Голыми руками вытянув из инфернала кишечник и отшвырнув в сторону вместе с рычащим мертвецом, сообщил мистер Сойер. – Камин горячий. Слинял.

Он вдруг припал на перила винтовой лестницы, вцепившись в них крепко. Знаменитая лестница шаталась. Не просто шаталась – после того, как очередной взрыв прогремел и оставил в стене двадцать второго этаж сквозную дыру, лестница отошла от стены. Она дрожала и болталась из стороны в сторону – гигантская спираль, тянувшаяся до самой крыши небоскреба. Волшебники, застывшие на ступенях, вцепились в перила и вскрикивали хором с каждым разом, как лестница начинала качаться.

– Эвакуация на тебе, – бросил мистер Роквелл. – И тяните купол.

Сойер, кивнув, молча бросился вниз по дрожавшей лестнице. Смоляная демоница, как птица приземлившись на скользкие перила, замахнулась было рукой, но ее длинную шею полоснул острый серебряный перстень-коготь. С булькающим звуком женщина схватилась за горло и повалилась за перила.

– За мной и очень, очень тихо, – даже пятью ярусами ниже было слышно, как прошептал Сойер, подняв руку вверх.

Волшебники, потихоньку спускаясь и стараясь не шуметь, очевидно, направлялись к заваленной обглоданными телами двери, ведущей на подземную парковку. Очень немногие решились спускаться с Сойером – большинство напротив карабкалось повыше и подальше от инферналов. В холле, где разбредались хрипящие инферналы, слышались звучные шаги, на которые поворачивались ссохшиеся и, напротив, раздутые, свежие, головы. Пророк Гарза, увернувшись от запущенного в него проклятья, отлетел все же назад – алый луч, посланный Сойером, сбил его с ног. Проклятье оставило на его груди глубокую рану, мигом пропитавшую кофту кровью. И пророк, тщедушный, карабкающийся и хватающий стену, чтоб подняться, глазеющий в ужасе по сторонам, на сбивающихся в поток инферналов, казался таким жалким, таким ничтожным, слабым, никаким... он шарил дрожащей рукой, будто пытаясь найти в стене поручень, чтоб подтянуться и встать на ноги. О какой там честной дуэли речь? Дуэли против Сойера? Казалось бы – ноль шансов, ноль у этого чудилы с ясными синими глазами выстоять и пережить еще одно запущенное в него заклинание. Но худая жилистая рука, щупая стену, растопырила пальцы, ясные синие глаза блеснули, с непонятной эмоцией глянув на людей, сбившихся на нижних ступенях лестницы. Пальцы крепко прижались к стене, а рот приоткрылся и прошептал:

– Инферно.

И вспыхнуло пламя, объяв стены, уничтожая картины, панели, указатели. Накрыв стены полыхающим полотном, оно тянулось вверх, затягивая огненной пленой все, до чего дотягивалось. Языки пламени, обжигая и коптя стены, в пепел сжигая все на своем пути, тянулись высоко вверх, так высоко, что жар чувствовался на винтовой лестнице, которую со всех сторон окружал ползущий по стенам огонь.

В узком коридоре, примыкающем к холлу, где бушевало пламя, разгоняя инферналов, сжигая останки и уничтожая живых, Скорпиус Малфой обернулся. Он глядел, широко распахнув глаза, на буйство огня, необузданного, жгучего, смертоносного, покрывающего Вулворт-билдинг, и не дышал. Рот его приоткрылся, тонкие губы дрожали. Он повернулся, вдохнув наконец, и увидел лицо гостя, на котором плясали черные узоры Лживой клятвы.

Гость глядел слепо. Пламя сияло в его черных глазах.

– Все это время, – прошептал он, встретив взгляд Скорпиуса. – Это... это мог быть не я?

В его глазах, кроме пламени, что сияло, застыл ужас и блестели слезы. Столько лет, столько слов, столько действий, столько платы, столько веры...

Его губы задрожали. Он запустил руки в длинные волосы и, задрав голову, глядел с приоткрытым ртом на то, как Вулворт-билдинг обволакивал огонь. Никогда прежде Скорпиус не мог и представить, что лицо его и он сам способны на такую бурю.

– Ты даже ни на миг не задумался, о том, что это мог быть не я.

Взгляды встретились. На Скорпиуса глядела ненависть – лютая, неприкрытая, живая ненависть, и было в ней столько боли, столько непонимания, столько недоверия. Бледное лицо Скорпиуса не могло контролировать дрожь мускулов, когда вокруг горело и полыхало, как когда-то все. Взгляды, сверлящие друг друга, проклинающие друг друга, молящие, моргнули. Гость вскинул руку и растопырил пальцы, будто удерживая невидимую чашу. Пальцы сжались в кулак, и пламя, обволакивающее стены, погасло. Обугленные стены были черными и дымили, вниз, привлекая инферналов, падали горелые картинные рамы.

Пророк Гарза, обернулся.

– Инферо!

И огонь, поднявшись было ввысь, вытянулся в узкий поток и направился прямо на раскнувшего руки гостя – за его спиной валил густой пар, а огонь, соприкасаясь с жадно впитывающим его телом, утихал.

– Инферно!

Огненная волна вздыбилась над пророком, накрыв винтовую лестницу до пятого яруса, а вместе с ней и людей, не успевших подняться выше. Но тут же эта волна вытянулась вверх и ринулась вперед, тонкой послушной змеей оплетая гостя. Синие глаза пророка расширились. Он попятился на несколько шагов назад, стоило гостю шагнуть вперед. И побежал, а инферналы, взревев сгрудились в поток.

***

Перед глазами было так ярко, когда пламя вспыхнуло, что стоило ему погаснуть, Эл словно провалилась в темноту. Вверх по шатающейся лестнице спешили волшебники и разбегались по этажам. Ниже ярусом волшебница взмахом палочки распахнула дверь в департамент магического транспорта, но тут же всем, кто оказался рядом, пришлось навалиться на эту дверь, и попытаться закрыть, чтоб не выпустить на лестницу инферналов. Инферналы, прибывшие в департамент вместе в очередной безликой почтовой коробке, толкались, тянулись, просовывали руки сквозь щель. Их хрупкие на вид пальцы впивались до хруста костей в тех, кто пытался закрыть дверь.

– Арден, – мистер Роквелл, прижавшись спиной к двери в департамент магического транспорта, резко обернулся.

Эл, сжимая дрожащие перила, повернула голову.

– В моем кабинете рабочий незакрытый камин. Уходи отсюда.

– Что?

Эл выдохнула.

– Нет.

– Это приказ.

– Камин? Ваш камин подключен к сети? – тут же спохватились волшебники вокруг.

Информация тут же разнеслась по всей дрожащей и покачивающейся лестнице.

– Ваш камин работает?

Многие, отпрянув от двери, которая дернулась так, что мистер Роквелл чуть не отлетел вперед, бросились на предпоследний этаж. Винтовая лестница заколыхалась от топота шагов. Она настолько отодвинулась от стены, что качалась, зависшая по центру холла – волшебники на миг без движения застыли на ступеньках, по сути карабкаясь куда-то в потолок, ведь до примыкающих балконов расстояние от ступенек было в хороший метр.

Эл, ухватившись за перила, отвернулась, когда сверху раздался вопль и один из волшебников, сбитый с ног толпой, улетел вниз.

– Мой камин, – повторил мистер Роквелл. – Быстро.

Но Эл, прыгнув на балкон к нему, вонзила складной нож до самой рукояти и лоб рычащего инфернала, что почти проснулся из коридора, и тоже навалилась на дверь. Взгляды повернувших друг к другу головы встретились.

– Дурное создание, – вздохнул мистер Роквелл.

Эл хотела было улыбнуться, но не смогла. Балкон под ногами дрожал. Где-то за стеной слышались попытки служащих отбиваться от инферналов заклятьями. Закрыв дверь, в которую рвались инферналы, так, чтоб щелкнул замок, мистер Роквелл и Эл разом отпрянули и попятились.

– Берегись!

И тут же едва успели отпрянуть обратно к стене, когда снизу рухнул обломанный кусок одного из балконов сверху. Он, отбив часть ограждения и задев винтовую лестницу, с грохотом упал вниз. Мистер Роквелл, прижимая ладонь к дрожавшей стене, покрытой расползающимися трещинами, задрал голову.

– О нет...

На одном из пролетов винтовой лестницы крутила головой смоляная женщина – прямо к ней, осталось яруса четыре, не больше, спешили волшебники – те, что надеялись добраться до штаб-квартиры мракоборцев и покинуть здание через камин директора Роквелла.

– Стоять! – гаркнул мистер Роквелл вверх, но никто его не слышал. Эл попыталась нашарить нож, но не смогла – она его, кажется, потеряла.

Здание дрогнуло, когда очередной сгусток черного дыма пробил в нем сквозную дыру. Волшебники на винтовой лестнице, что качалась и сыпалась, припали к ступеням, тихо хныча и тяжело дыша. Высокая смоляная фигура с тяжелым шлейфом склизких черных волос, зализанных будто дегтем, медленно направилась вниз по ступенькам навстречу. За ней оставались черные липкие следы. Рука с длинными пальцами сжала дрожащие перила. Лестница, казалось, вот-вот рухнет на бок и уткнется в противоположную стену.

Как вдруг женщина, замахнувшись когтистой рукой на всех, кто прижался к ступеням в надежде, что их не видно, издала громкий каркающий звук и застыла. На ее шее открылась глубокая рана, из которой хлынула вязкая черная жидкость, ничем не похожая на кровь, и демоница, захрипев, повалилась через перила вниз. Парящая в воздухе сморщенная рука лихо крутанула складной нож капитана Арден и, сложив лезвие в рукоять, бросила вниз, на площадку у входа в департамент магического транспорта, прямо к ногам хозяйки. Эл, задрав голову, кивнула, и дух из башни ликвидатора, кивнув ей в ответ, снова исчез.

Лестница рушилась. Когда здание атаковала еще одна черная вспышка, то отбила часть верхнего пролета. Ступеньки прерывались чуть выше штаб-квартиры мракоборцев. Зато снизу, спасаясь от огня и чуя живых выше, карабкались по лестнице вверх инферналы. Они ползли, цепляясь за перила, ступени, друг за друга.

– Есть еще выходы? – тяжело дыша, спросила Эл.

Мистер Роквелл, судорожно вспоминая план здания, в котором проработал всю свою жизнь, хотел было что-то сказать, но инстинктивно подался вперед и едва успел схватить вскрикнувшую Эл, которая чуть не рухнула было вниз, когда пробежавшая между ними трещина обрушила кусок балкона. Эл, сердце которой на миг остановилась, судорожно выдохнула – она висела над холлом, беспомощно болтая ногами, и, спохватившись, уцепилась за напряженную руку мистера Роквелла второй рукой, попытавшись подтянуться вверх.

Как вдруг над головой прогремел взрыв такой оглушительной силы, что кусок стены вылетел далеко вперед. Вниз посыпались глыбы, обломки портретов, перил, люди с винтовой лестницы, а черный сгусток необузданной дикой силы, пронесшись мимо, сделал лихо вираж и приземлился где-то на лестнице очередной безликой смоляной фигурой. Лязгнули острые, как кинжалы, пальцы, брызнула чья-то кровь и затих крик, мистер Роквелл, распластанный на обломке балкона у департамента транспорта, пригнул голову, чтоб не задохнуться от каменной пыли, и сжал вытянутую руку. Рука не сжала ничего. Мистер Роквелл, спохватившись, в ужасе глянул перед собой. Дрогнув от взрыва над головой, он на миг ослабил хватку и выпустил руку Эл Арден.

Осознание пришло быстро. Внизу, в холле, прямо под обломком балкона клубился поток инферналов.

Мир даже не замер. Он исчез. Пальцы судорожно сжали спертый, пахнущий гарью воздух.

Пламя вспыхнуло снова, так ярко и сильно, что оставило черный закопченный след до самого седьмого этажа, но снова потухло – тот, кто его разжигал, не мог тягаться с тем, кто его тушил. Мистер Роквелл, ощутив жар так близко, что явно обжег щеку одним лишь раскаленным воздухом. Как спустился в холл, вниз, когда толпа бежала вверх, он не помнил. Он вдруг просто оказался внизу, оглядывая огромный выжженный зал – то, во что превратился первый этаж Вулворт-билдинг. Нос жадно вдыхал запахи: гарь, кровь, гниющая плоть, дождь, грязь. Но Эл Арден не пахла ничем. Никогда.

Полупрозрачные глаза безумно метались, оглядывая холл, прежде чем услышали хруст где-то рядом. Лязгнули длинные пальцы, выпрямилась высокая смоляная фигура и вскинула было руку, как вдруг завизжала так громко, что ей вслед взрычали инферналы по всему зданию. Смоляное тело стекло на пол омерзительной густой жижей, оставив, что называется, мокрое место, а Скорпиус Малфой, опустив волшебную палочку, поймал взгляд директора мракоборцев.

– Где Бет? – прошептал он.

Прогремевший взрыв заглушил вопрос. Тяжелой волной горячего воздуха отброшенный в сторону мистер Роквелл успел увидеть, как огромные каменные обломки погребли под собой первого заместителя министра Магической Британии. Зажмурившись и глянув вверх, на то, как накренилась треснувшая надвое винтовая лестница, мистер Роквелл едва успел откатиться в сторону, прежде чем на то место, где он только что был, рухнула каменная глыба.

Скорпиус Малфой глядел вверх – вверху рушилась крыша небоскреба и осыпалась стеклом вниз. Поерзав, он попытался вытянуться и отползти так, чтоб выскользнуть из каменной ловушки, он снова позвал Бет – так громко, что слышал, как на его голос повернулись несколько инферналов из примыкающего коридора. Бет не отзывалась. Никто не отозвался. Но вдруг каменная плита, прижавшая ноги Скорпиуса, приподнялась и давление заметно уменьшилось. Сдвинув плиту, над ним нависла высокая фигура гостя, усталого, тяжело дышавшего. Взгляды снова встретились. Так же прежде чем схватка с пламенем разделила их.

За спиной гостя снова вспыхнул не его огонь. Скорпиус вытянул шею, тяжело дыша.

– Где Бет? – снова спросил он.

Гость не шелохнулся. Кажется, он вдруг перестал куда-либо торопиться и замечать все вокруг. Он просто смотрел сверху вниз с таким нечитаемым выражением лица, с таким взглядом, что казалось, будто его внутри раздирает желание сдвинуть эту каменную плиту обратно на того, кто, наконец, лежал у его ног поверженным, не верившим, разбитым, испуганным и бормочущим в бреду заветное имя. Сдвинуть плиту обратно и прыгнуть сверху, накрыв ненавистное лицо каменным гробом – наконец стало очевидно, у кого контроль, и все остальное было уже неважно.

Сколько гость думал об этом, сколько планировал, сколько медленно крался к конечному итогу – вот оно, так близко, так правильно, наконец-то. Гость сделал шаг вперед и склонился над тем, кто его в упор не видел. Скорпиус вертел головой, пытаясь оглядываться, глядел туда, где рычал поток инферналом, под которым растекалась чья-то кровь. Кажется, он видел Бет, видел вспышку ее светлых волос, когда она падала прямо туда... это ведь была она? Нет, это не могла быть она, кто угодно, только не она...

Гость смотрел на него, обезумевшего, поверженного, проигравшего свою игру вот так жестоко. Вытягивающегося из-под завалов, как прижатый червь, сжимающего пальцы, тянувшегося туда, где разрывали плоть инферналы, шепчущего имя дрожащими губами. Долгие годы гость ждал этого, знал, что сделать, стоит его хозяину оступиться хоть раз. Но время сломалось, сломав и его:

– Вставай.

Скорпиус вздрогнув, повернул голову и впился в лицо перед собой рассеянным взглядом. Будто не узнавал того, кто навис над ним, протягивая руку. Пальцы гостя дрогнули, но рука не опустилась, а лишь настойчивей потянула за собой.

Вспыхнуло пламя, перегородив инферналам из коридора путь. Скорпиус, моргнув, смотрел в лицо гостя как никогда прежде. Тонкая рука дрогнула и приподнялась, зубы прикусили кожаную перчатку на указательном пальце и, стянув ее, выплюнули на пол. Левой рукой, лишенной привычного и необходимого аксессуара, Скорпиус потянулся и, крепко сжав протянутую ладонь гостя, дернул его на себя так, что того согнуло над каменной плитой.

– Слушай мой последний приказ, – прошептал Скорпиус, не моргая, впившись в лицо перед собой тяжелым взглядом. Рука его так крепко сжала ладонь гостя, что под кожей напряглись вены.

Гость задержал дыхание, чувствуя, как в кожу въедались беспокойные черные следы клятвы, предвещая приказ.

– Выберись отсюда живым, – прошептал хозяин и крепко сжал руку, черные следы на которой вмиг начали бледнеть.

И оттолкну одеревеневшее тяжелое тело за миг до того, как сверху посыпались большие куски винтовой лестницы.

Лестница падала. Ее огромные каменные части, куски ступеней и обломки перил, рушились вниз. Камни падали то здесь, то там, побитый пол дрожал, а грохот заглушал прочие звуки. Что-то взорвалось сверху, когда черный сгусток снова пролетел и обрушил гигантскую люстру, но звук, с которым тяжелый многоярусный хрусталь упал вниз и разлетелся на осколки, был совершенно неслышным.

Поток инферналов, как спутанный склизкими хвостами крысиный король, клубился на месте, рычал, хрипел. Не напуганный ни падающими камнями, ни громкими звуками, ни смоляными демоницами, он кружил на одном месте. Рука поднявшегося на дрожащие и слабо гнущиеся от боли ноги, нашарила тяжелый камень. Бездумно вклинившись в живой зловонный поток инферналов, мистер Роквелл хватал склизкие от гнилой плоти руки, отшвыривал мертвецов назад, бил головы и куда приходилось тяжелым камнем и не видел перед собой ничего, кроме видневшегося под потоком мертвецов лоскутка бледной кожи. Рык стоял в ушах, в глаза брызгала зловонная гниль, рука закрывала лицо от клацающих челюстей, плоть разрывали укусы, отдавая отрезвляющими вспышками боли. Хрустнула кость, рвалась плоть, хлынула кровь, брызгала гниль, сминались мягкие раздутые тела, мокрый камень, пробивающий головы, казалось, стачивался. В один миг мистер Роквелл, широко распахнув глаза, оказался в самом центре поредевшего потока мертвецов и, перепачканный кровью и гнилью, сочившейся из поверженных инферналов, оскалился.

Инферналы, будто ослабленные, уставшие метаться, рассредоточились. Словно оглушенные шумом и не зная, куда рваться, они вяло поворачивали головы. Каменная глыба, снова упав сверху, раздавила двоих или троих – их тела коротко хлюпнули и под завалом растеклась зловонная лужа. Не сводя взгляда с полукруга мертвецов, мистер Роквелл, тяжело дыша, сжал пальцы на лохмотьях мертвеца, чью голову пробил камнем, и отшвырнул в сторону.

Поток инферналов так долго кружил над целой кучей человеческих тел, похожих теперь на обглоданные ошметки. Пять, не меньше, но в этих останках капитана Арден не было – ее светлые волосы и синий форменный пиджак были бы хорошим опознавательным знаком. Уперев руки в пол, мокрый от крови, мистер Роквелл тяжело дышал, зажмурившись. Руки его, на которых сочились кровью рваные укусы, дрожали. Вулворт-билдинг сыпался на голову – крыша опадала кусками. Холл заполнен мертвецами. Крики стихли, кажется, их уже не было слышно.

Элизабет нигде не было. Выпрямившись и задрав голову, глядя, как сверху осыпается стеклянный купол крыши и балконы верхних этажей вместе с инферналами, мистер Роквелл оглядел инферналов снова. Они, не дергаясь ни на него, капающего на пол кровью, ни на шум, просто стояли, хрипя тихо и часто, будто переводили дух. Мертвецы вдруг застыли, не боясь оказаться раздавленными падающими сверху камнями, утратив единственный свой интерес – раздирать живую плоть, которая была прямо перед ними.

С губ сорвался судорожный вдох, который застрял комом в горле. Опустив взгляд на длинный черный палец, острый, когтистый, пронзивший его спину и показавшийся из груди полусогнутым, так похожим на гигантский рыболовный крючок, мистер Роквелл коротко кашлянул. И выплюнув кровь, когда гигантский палец выскользнул из раны, тяжело обернулся, покачнувшись.

Позади стояла крохотная сморщенная старуха. Такая тощая, что сквозь темную кожу, казалось, можно было увидеть все косточки. Почти лысая, лишь пара невесомых седых прядей свисали паклями. Заношенный балахон, вонь немытого тела и гниющих язв, грязные босые ноги, приоткрытый рот – старуха тяжело дышала с присвистом, будто ей было сложно просто стоять. Она стояла, покачиваясь и очень ссутулившись под тяжестью своей нечеловеческой руки: покрытой черной густой смолой, с большой ладонью и очень длинными острыми пальцами, кончики которых лишь немного не соприкасались с полом. Тяжелые морщинистые веки открылись, слепые глаза впились в мистера Роквелла невидящим взглядом. Жрица с трудом дышала – казалось, она сейчас упадет и помрет с концами наконец-то.

Она повела рукой и молча толкнула воззрившегося на нее изумленно на пол, отчего чуть не упала сама. А затем, кряхтя и хрипя, медленно опустилась на колени и той рукой, что была обычной, старушечьей, дрожащей, прихлопнула по мокрому от крови полу раз. И еще раз, и еще, пока эти хлюпающие хлопки не сложились в негромкий и недолгий ритм.

Инферналы, очнувшись от оцепенения, взревели и, мигом учуяв запах крови, сгрудились в поток. Рука директора мракоборцев, отползшего назад, потянулась к оброненной на пол палочке, но босая нога старухи пнула ее в развалины. Старуха, глядя сверху вниз, моргнула, отвернулась и так же меленько, тяжело, со свистящим дыханием, направилась прочь.

***

Коридор был объят пламенем. Он казался даже не коридором, а незнакомым тоннелем с живым огнем, плавящим каменные стены. Во рту пересохло и нечем было дышать. Эл, сделав вдох, закашляла, будто вдохнула пепел у тлеющих углей костра. В руках того, кто нес ее, она дернулась, кашляя, и слабо ощутила, как по телу пробежала волна боли. Ноги болтались, через штанину, кажется выпирал обломок кости.

– Ты...

Отцепив руку от горячего плеча того, кто шел через огонь, Эл повернула голову, чтоб заглянуть, что было позади. Длинные сухие волосы, пропахшие дымом, щекотали ей лицо.

– Не смотри, Бет. – Знакомый голос прозвучал над ухом, и крепкая рука без следов клятвы крепко прижала ее гудящую голову к своему плечу.

Чтоб не смотреть на огонь, от которого слезились глаза, Эл послушно зажмурилась. Языки пламени тянулись к ней, она ощущала их смертоносный жар, когда по горящему коридору они с гостем стали последними, кто через подземную парковку покинул Вулворт-билдинг в тот вечер и в ту дату, когда начался конец – девятнадцатого февраля.

Я узнаю об этом в середине марта, когда в Дурмстранг с обычным опозданием на три недели, придет письмо.

***

– Мистер Малфой, когда вы вернулись?

Лифт спускался. Скорпиус Малфой не обернулся и не ответил на вопрос.

– Мистер Малфой, – стоявшая рядом волшебница задыхалась, едва успев его догнать прежде, чем юркнула в лифт следом.. – Госпоже министру доложили о том, что вы... что вам повезло выбраться.

Скорпиус повернул голову и глянул на волшебницу взглядом, не выражающим ничего, кроме полнейшего равнодушия к своей удаче и к тому, что ему скажут еще. Его лицо было без единой ссадины или синяка, на руках – ни одного ожога, походка твердая, осанка – безупречная. Взгляд – стеклянный.

– Она ждет вас у себя немедленно, – сообщила взволнованная секретарь. – Все хотят вас видеть.

– Да, – проговорил Скорпиус, кивнув. – Я скоро вернусь, мне нужно закончить одно дело.

Но секретарь не отставала.

– Но, сэр, это срочное...

Однако так и замерла, когда дверь лифта звякнула, а безликий женский голос бодро объявил:

– Отдел Тайн.

На этот этаж секретарь ступить не смела – была вынуждена отступить и нажать на кнопку лифта, чтоб вернуться на пост.

Мощенный черным гранитом коридор был пуст в этот поздний час. Скорпиус, сверля взглядом дверь в конце коридора, не обернулся на Патронус. Серебристый олень мистера Поттера что-то спрашивал, но остался неуслышанным. В отличие от Генри Тервиллигера, опять и снова пойманного в Отделе Тайн и как раз его покидающего.

– Мистер Малфой! – ахнул сэр Генри, вот уж не ожидая такой встречи. – Вы... простите, вы...

– Да. Это я.

– Вы выбрались из того пекла? Боже милостивый, как... Знаете что, ну вы и даете. Вы с Фортуной идете рука об руку.

– Я и дьявол, – произнес Скорпиус. – Идем рука об руку. Фортуна ни при чем.

Он оглядел сэра Генри с ног до головы.

– Кстати о ни при чем... Сэр Генри, что вы опять делаете в Отделе Тайн? Если вам там намазано медом, я велю взять, наконец, тряпку и все вымыть, пока на этот мед не сбежались муравьи и прочие вредители.

Лорд Теривллигер поджал губы оскорбленно и, нарочито вежливо попрощавшись, направился прочь. Скорпиус, миновав большой темный зал, окруженный множеством дверей, скрылся за нужной и, плотно закрыв ее за собой, шагнул в холодный спускающийся вниз коридор.

Древняя арка на высоком постаменте по центру пустого темного зала была привычно застлана похожей на текучую воду завесой. А по каменному постаменту и до самых нижних ступеней все так же тянулся шлейф прочного льда – тот, кто подавал знаки протаптывал себе тропу, не бросал попыток. Поднявшись к арке, Скорпиус нашарил в кармане брюк золотой галлеон и подкинул его вверх. Проследив за тем, как монета, обратившись крохотной живой канарейкой, закружила над головой, он повернул голову к арке, и юркая птичка, весело щебеча, залетела прямо в завесу, и не показалась по ту сторону. Пальцы коснулись холодной невесомой дымки, и по завесе пробежали тонкие алые вкрапления. Арка задрожала, рискуя обвалиться, а Скорпиус, слушая неразличимый шепот голосов и едва слышное чириканье птички где-то далеко-далеко, вытянул в арке руку.

И перестал ее чувствовать. Рука стала такой легкой, невесомой, как вся эта завеса. Длинные пальцы сжались, но Скорпиус это не почувствовал – лишь подумал о том, что, должно быть, сжал пальцы. Вытянул руку еще сильнее – кончики пальцев коснулись теплых ребристых стенок нелепого, громоздкого, похожего на стесанный булыжник философского камня. И долго ждать не пришлось, чтоб почувствовать, как вытянутую руку схватила из арки чья-то чужая рука. Она попыталась дернуть и затащить Скорпиуса к себе, но тот, дернув сам, уцепившись за чужое запястье второй рукой, вытянул на постамент того, кто так яростно пытался выбраться столько лет.

Взгляды одинаковых светлых глаз встретились.

– Уровень первый, вторая дверь справа в приемной министра, – произнес Скорпиус без приветствий и без эмоций. – Я оставил инструкции в первом ящике стола.

Сказал это так чинно, будто передавал дела кому-то, пока сам отправлялся в долгожданный отпуск.

– Инструкции?

– Да.

– В ящике стола? – Голос глядевшего в глаза дрожал от ярости.

– Да. – Скорпиус кивнул и направился было в арку.

Но остановился вынужденно, когда его схватили за ворот мантии и развернули.

– Я убью тебя.

– Не сможешь. Я сделаю это сам, но позволь мне сначала вернуться домой.

Скользнув взглядом по лицу, его собственному, но такому непохожему (и как такое бывает? невозможно), Скорпиус горько улыбнулся. Не оборачиваясь и впервые за долгие годы не думая ни о чем тревожащем, пугающем, хлопнул двойника по спине прежде, чем вернуться откуда пришел.

– Удачи.

И шагнул в арку.

– А, и еще! – И выглянул обратно. Из арки торчала половина наклоненного туловища. – Ты – первый заместитель министра магии, тебя срочно ждут.

И теперь уже точно исчез в арке.

А Скорпиус Малфой, оригинальный, неповторимый, и, как оказалось, незаменимый, повернулся спиной к арке, скрипя жилеткой из жесткой драконьей чешуи и ножнами на спине, в которых сияла усыпанная рубина рукоять меча Гриффиндора. В чашке из коллекционного фарфора, которую Скорпиус удерживал на блюдечке, расплескался остывший чай. 

– Блядь, – буркнул Скорпиус, сразу оценив свои перспективы не привлекая ненужного внимания достойно начать все заново. И нервно отхлебнул чаю, который после прохода через арку стал не только холодным, но еще и безвкусным. – Ну, что ж...

Видит Бог, сколько раз я прокручивала в голове эту главу. Сколько раз я ее переписывала и дополняла на разных этапах написания. Не знаю, получилось или нет, но я опустошена тем, что наконец-то добралась до этой черты. Набираюсь сил, набирайтесь терпения и погнали дальше. А пока:

Конец первой части. 

Спасибо, Ватпад, ты не дотерпел шесть глав, шесть несчастных крохотных главусек! Некрасивое получилось деление. Я недовольна, но незлопамятна. Встретимся здесь же, начнем вторую часть с главы седьмой)