Глава 21

Легкие наполнились едкой гарью, словно вдыхали саму смерть, а во рту застыл привкус пепла. Огонь, неукротимый и яростный, танцевал повсюду, переплетаясь с фигурами людей, что бросились ему навстречу. Холодный пот, как предвестник страха, стекал по их измазанным грязью лицам, а обжигающие языки пламени лизали кожу и одежду. Но в глазах горел огонь решимости, ведь люди не собирались сдаваться перед лицом этой стихии.

Их крики тонули в реве пламени, каждый удар по огню казался каплей воды в безбрежном океане. Руки, покрытые волдырями, продолжали хватать ведра, лопаты, все, что могло хоть как-то сдержать натиск. Каждый, кто стоял там, был частью единого организма, движимого инстинктом самосохранения и желанием защитить то, что дорого. Воздух дрожал от жара, но внутри людей горел другой огонь — огонь надежды, что они смогут победить.

Сорэн, измотанный до предела, продолжал таскать воду в этом адском зареве. Сколько ведер пронесли его руки — он уже и не считал. Пальцы ныли от невыносимой усталости, дыхание сбилось, а ноги, казалось, жили своей жизнью, заплетались друг об друга. В этой отчаянной схватке с огненной стихией юноша даже не успевал разглядеть, кто подхватывал у него пустые ведра. Был ли это отец, весь в саже, или Варод, или, может, сосед? Это уже не имело значения. Главное — потушить это пламя, спасти дома, которые еще можно было спасти.

Задыхаясь, Сорэн рухнул на колени. Горло саднило от кашля, а привкус гари вызывал тошноту. Голова гудела, но юноша изо всех сил пытался сохранить ясность мысли. Он поднял взгляд, пытаясь сквозь пляшущие языки пламени различить хоть какие-то знакомые черты, уцелевшие строения, и, самое главное, увидеть знак того, что этот кошмар скоро закончится.

Но его мольбы остались без ответа. Взор Сорэна зацепился за зрелище, куда более ужасное, чем он мог себе представить. Огонь пожирал крышу его дома, уже выбивая стекла в его комнате. Но это было не самое страшное. Леденящая мысль пронзила его сознание: Уилл все еще был внутри.

Ужас сковал его, парализовав тело. Его младший брат, его ответственность, его семья. В этот момент все остальное — огонь, дым, боль — отошло на второй план. Остался только этот леденящий душу факт. Сорэн видел, как пламя жадно пожирает дерево, как оно прорывается сквозь стены, как оно смеется над его беспомощностью.

Не думая, не колеблясь. Инстинкт самосохранения, который до этого момента боролся с желанием сдаться, теперь был полностью подавлен. Сорэн рванулся вперед, игнорируя жгучую боль в легких и головокружение. Он не видел ничего, кроме своего дома, охваченного огнем. Он не слышал ничего, кроме рева пламени и собственного отчаянного крика.

— Уил! — вырвалось из его груди, хриплым, надтреснутым голосом. Он бежал, спотыкаясь, падая, но тут же поднимаясь. Каждый шаг был борьбой, каждый вдох — мучением. Но мысль о брате, запертом в этом аду, гнала его вперед. Он должен был добраться до него. Он должен был спасти его.

— Сорэн стой! — внезапно раздалась команда со стороны. Не успел юноша и глазом моргнуть, как его на бегу схватили крепкие мужские руки. Хватка была настолько грубой и сильной, что его буквально отдернули от калитки, и он на мгновение потерял равновесие. Сорэн вцепился в запястья своего похитителя и отчаянно забился, пытаясь вырваться. Все его мысли были прикованы к пылающему дому, где остался заперт его брат. Каждый треск горящих балок, каждый всполох пламени, вырывающийся из окон, казался ему личным ударом. Он чувствовал, как силы покидают его, но упрямство, подпитываемое страхом за брата, не давало сдаться.

— Отпусти… пусти меня…

— Сдурел совсем? Сгоришь же, — громко Варод, крепче сжимая парня его, но Сорэн не собирался облегчать ему задачу. Он видел, как пламя пожирает крышу, как дым клубится, скрывая то, что было ему дорого. Внутри него боролись два желания: спасти брата и вырваться из этой нелепой, жестокой хватки. Но сейчас, в этот момент, одно было важнее другого. Он должен был добраться до дома, несмотря ни на что.

***

Уил, совсем крошечный и беззащитный, оказался в плену у дыма и кромешной тьмы. Кашель рвал его маленькое тельце, когда он, опустившись на колени, пытался вдохнуть хоть глоток чистого воздуха. Но вокруг была лишь удушающая пелена, а где-то совсем близко, совсем рядом, уже чувствовалось жаркое дыхание огня, готового обнять его в своих смертельных объятиях.

— Сорэн… папа… — кашля звал Уил. Едва Уил поднял голову, как глазам стало больно от едкого дыма. Вокруг раздавался ужасающий скрежет досок, казалось, они вот-вот рухнут прямо на него. Снова накатил приступ кашля, и к нему присоединилась тошнота. Уил задыхался, совершенно не понимая, что происходит.

Он попытался сделать вдох, но легкие наполнились лишь горячим, едким воздухом, который только усиливал жжение в глазах и приступ удушья. Каждый звук, каждый шорох казался предвестником неминуемой гибели. Доски скрипели, стонали, словно живые существа, терзаемые неведомой силой. Уилл чувствовал, как пол под ногами дрожит, как будто само здание пыталось вырваться из земли. Паника сжимала сердце ледяными пальцами, но инстинкт самосохранения заставлял двигаться, искать выход, хотя он и не представлял, где он может быть. Мальчонка ощущал липкий пот, стекающий по вискам, и вкус пыли во рту.

— Папа… кха... кха… — снова позвал Уил уже почти ложась на пол. Едва голова Уила коснулась холодных половиц, как мир вокруг него поплыл, растворяясь в клубах едкого дыма. Но даже сквозь эту пелену, сквозь туман, застилавший его сознание, он уловил звук шагов. Размеренные, уверенные, словно отбивающие ритм надвигающейся беды. Они приближались, но откуда — Уил не мог понять. Его взгляд, полный отчаяния, метнулся к двери, которая уже полыхала ярким, неистовым пламенем. В тот же миг, с оглушительным треском, она слетела с петель. Огонь хлынул внутрь вместе с дымом, а за ними — высокий, внушительный силуэт. Уил успел лишь различить очертания массивных сапог и темной, развевающейся накидки, прежде чем всё снова погрузилось во мрак.

Сознание вернулось к Уилу внезапно, как удар. Первое, что он почувствовал — чужие руки, осторожно касающиеся его тела. Его приподняли, и, с трудом разлепив веки, он увидел лишь расплывчатый силуэт лица над собой. Комната вокруг них была объята пламенем, а жар уже опалял кожу. В приступе отчаяния Уил инстинктивно уткнулся в надежное плечо. Его дрожащие руки обхватили мужчину, как цепляясь за спасительный якорь. Тот не оттолкнул, а наоборот, укутал его своей накидкой, словно щитом, и подхватил на руки. Последнее, что почувствовал Уил, — это как его бережно отрывают от земли, крепко и нежно прижимают к груди, пытаясь укрыть от бушующей вокруг стихии, это хрупкое дитя.

***

Астер, пробираясь сквозь паникующую толпу, лихорадочно огляделся. Огонь не унимался, пожирая дом за домом. Все попытки потушить пламя лишь насмешливо отскакивали от обжигающих искр. Люди, обезумев, метались, пытаясь обуздать эту стихию. Но самое страшное было не это. Взгляд мужчины зацепился за собственный дом, крыша которого уже полыхала. Бросившись к постройке, Астер тут же заметил своего старшего сына. Юноша изо всех сил рвался в горящий дом, пытаясь вырваться из крепкой хватки Варода. Однако тот лишь сильнее удерживал его, не давая приблизиться к огню.

— Сорэн?! — позвал Астер привлекая взор обоих.

— Отец… Уил… он ещё в доме, — успел лишь выкрикнуть Сорэн, как раздался грохот прямо над головами. На глазах у изумленных зрителей окна дома внезапно выбило пламенем. Огонь с новой яростью вырвался наружу, поднимая в небо густой столб дыма. Люди замерли, пораженные не столько самим пожаром, сколько тем, что предстало их взору. Из верхнего окна полыхающего здания показался силуэт мужчины. Он выбрался наружу, ступил на черепицу крыши, крепко прижимая к себе ребенка.

— Лористен?! — изумился Сорэн не веря своим глазам. Граф стоял там, на краю бездны огня, словно высеченный из самой тьмы, контрастируя с ревущим пламенем. Уил, прижатый к его груди, казался крошечным и беззащитным, его маленькая головка покоилась на плече Лористена. В глазах наблюдателей читался немой вопрос: как? Как он оказался там, в самом сердце этого ада, и что собирается делать?

Мужчина не двигался, лишь ветер трепал его волосы и одежду, словно пытаясь удержать его на месте, на этой хрупкой грани между жизнью и смертью. Казалось, время остановилось, застыв в ожидании следующего его шага. Каждый вздох толпы был прерывистым, каждый взгляд прикован к этой жуткой, но завораживающей картине. В воздухе витал запах гари, смешанный с напряжением, с невысказанным страхом и зарождающейся надеждой.

И тогда, медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, мужчина сделал шаг. Затем еще один. Он двигался по скользкой, раскаленной черепице с удивительной ловкостью, его тело напряжено, но движения точны. Ребенок в его объятиях не издавал ни звука, лишь крепче вцепился в плечо, словно чувствуя его решимость.

Люди на земле не могли отвести глаз. Они видели не просто человека, спасающего ребенка из огня. Они видели акт невероятной силы духа, борьбы с самой стихией, проявление отцовской любви, способной бросить вызов самой смерти. Каждый шаг мужчины по крыше был шагом к спасению, к надежде, к тому, что даже в самых темных моментах человечество способно на подвиг. И в этот момент, когда он достиг края крыши, готовый, казалось, совершить прыжок в неизвестность, толпа затаила дыхание, ожидая чуда.

— Астер! — вдруг раздался крик. Пораженный мужчина обернулся на зов, и его взгляд сразу же упал на Серлина. Тот, вместе с толпой добровольцев, уже подталкивал телегу, груженную сеном, чтобы смягчить падение. Люди, словно единое целое, ринулись на помощь: кто-то сносил забор, другие поливали водой стену дома, стараясь не дать огню добраться до сухой травы, которая могла вспыхнуть в любой момент.

Сердца замирали в ожидании, когда смягчающая подушка из сена наконец оказалась внизу. Лористен, прижав к себе Уила, сделал шаг вперед. Он прыгнул, и в этот момент все затаили дыхание, наблюдая, как пламя, вырвавшееся ща графом, стремительно потянулось к его спине. Воздух был пропитан напряжением, казалось, само время остановилось, застыв в этой критической точке.

Ощущение невесомости сменилось резким падением. Прижимая к себе ребенка, граф, на глазах у изумленной толпы, выпрыгнул из объятого пламенем дома и приземлился прямо в стог сена. Лишь когда он полностью скрылся в сухой траве, раздался ужасающий скрежет рушащейся крыши, треск досок и стон балок. Люди, очнувшись от шока, снова заметались, неся воду в отчаянной попытке спасти здание.

Тем временем Сорэн, оттолкнув Варода, бросился к брату. Графа уже вытащили из душистого сена, и одна из женщин тут же подхватила спасенного Уила. Едва Лористен выбрался, как принялся стряхивать с себя прилипшие пучки травы, а Сорэн уже был рядом. Юноша замер на мгновение, глядя на него, а затем, не в силах сдержаться, кинулся к графу.

— Лористен! — позвал он, и в тот же миг дрожащие руки крепко обняли его за торс. Сорэн, уткнувшись лицом, перепачканным сажей, в его грудь, почувствовал, как граф мягко улыбнулся и положил ладонь поверх его макушки.

— Всё хорошо!

— Спасибо… — с дрожью в голосе поблагодарил Сорэн заставив себя отпрянуть. Застыв, юноша поднял на Лористена заплаканные, но дрожащие от благодарности глаза. Граф провёл рукой по его щеке, смахивая сажу, и вновь улыбнулся.

— Я стал причиной твоих слёз?

— Нет… вовсе нет, — пытаясь улыбаться заверил Сорэн, но капли вновь обогнули его лицо.

— Брат! — раздался голос. Сорэн машинально обернулся, и завидев Уила, что ещё кашлял не в силах избавится от привкуса дыма, направился к нему. Бережно и нежно Сорэн обхватил его маленькое тельце, опускаясь на колени.

— Всё хорошо… всё будет хорошо, — шептал Сорэн, дрожащими от пережитого руками, поглаживая брата по спине, плечам, по волосам. Он будто отчаянно пытался смыть с него остатки дыма и гари. Но когда его взгляд метнулся за спину Уила, Сорэн замер, осознав всю тщетность своих слов. Их родной дом, их единственное убежище, горел. Оно пожирало стены, которые он знал с детства, крышу, под которой они с Уилом росли, каждую дощечку, каждый камень, который был частью их жизни. Слова утешения застряли в горле, превратившись в горький комок. Как может быть всё хорошо, когда их мир рушится на глазах?

С трудом, но к утру пожар удалось обуздать. Над руинами домов, где еще недавно были крыши, нависла плотная завеса дыма. Черная сажа, словно пепел надежд, оседала на землю, покрывая собой почерневшую от огня траву. Воздух стал густым, тяжелым, наполненным горьким привкусом утраты.

Тишина, наступившая после рева пламени, казалась оглушительной. Она была наполнена лишь слабым потрескиванием догорающих углей и далеким плачем тех, кто потерял все. Люди, изможденные, с обгоревшими лицами и пустыми глазами, медленно выходили из укрытий, осматривая то, что осталось от их жизни. Каждый шаг по этой черной земле отдавался болью в сердце. Казалось, само время остановилось, застыв в этом мрачном пейзаже разрушения. Солнце, пробиваясь сквозь дымку, не приносило тепла, лишь подчеркивало безжизненность этого места. В воздухе витал не только запах гари, но и невысказанное горе, тяжесть утраты, которая теперь навсегда останется частью этой земли.

Двор, еще недавно утопавший в зелени, теперь представлял собой черное, выжженное поле. Сорэн, с тяжелым сердцем, обошел его, глядя на сгоревшую крышу и обугленные стены. Внутри дома, в распахнутых дверях, его встретила картина полного опустошения. Сажа покрывала стены, мебель, все, что когда-то наполняло это место жизнью. Потолок был лишь черным провалом, где не осталось ничего, кроме копоти.

Он сделал шаг вперед, и хруст обгоревшего дерева под ногой эхом разнесся по тишине. Запах гари, едкий и удушливый, заполнил легкие, напоминая о бушевавшем здесь пламени. Сорэн медленно двинулся вглубь дома, словно во сне, и коснулся обугленной рамы окна, после чего сажа тут же осталась на его пальцах.

— Сорэн! — раздался голос за спиной. Юноша медленно обернулся и встретился взглядом с отцом, который только что переступил порог. Его глаза пробежались по обуглившимся стенам, которые еще вчера были частью их уютной кухни. Однако, не задерживаясь на месте, Астер быстро вышел из дома, и Сорэн последовал за ним. Они замерли во дворе оглядывая, обугленные крыши домов, и людей устало бродящих из стороны в сторону.

— Дом Варода не затронуло, пока останемся у него.

— Что? У Варода? — парень изумленно взглянул на отца, но тот остался безучастен к его вопросу. Эта тишина давила еще сильнее, и Сорэн, поджав губы, смиренно опустил голову. Едва он замолчал, как отец наконец перевел на него взгляд. Сразу стало видно, как тяжело сыну дались услышанные слова.

Сорэн чувствовал, как в груди нарастает ком, словно кто-то сжимал его легкие. Это имя звучало как приговор, как неотвратимая тень, нависшая над его и без того хрупким миром. Он знал, что отец не стал бы говорить просто так, не стал бы бросать слова на ветер. Значит, это правда. И эта правда была настолько ошеломляющей, настолько немыслимой, что разум отказывался ее принимать.

— Думаю, нам с тобой уже давно нужно было поговорить, — внезапно начал отец. Сорэн перевел взгляд на мужчину, и его привычно строгое, хмурое лицо предстало перед ним в новом свете. Что-то изменилось. В голосе отца проскользнули неожиданно мягкие интонации, скулы утратили свою прежнюю резкость, а брови, обычно сдвинутые к переносице, теперь лежали ровно, будто смягчившись.

— Что произошло между тобой и Вародом? — вопрос Астера прозвучал как гром среди ясного неба, вогнав Сорэна в ступор. Его тело инстинктивно сжалось, в горле застрял ком, но вместо ожидаемой реакции — гнева, попытки увернуться или полного игнорирования — Сорэн просто поник. В его глазах, опущенных в землю, читалась не только обида, но и какая-то глубокая, невысказанная боль, которую он, казалось, не мог или не хотел облекать в слова.

Сорэн чувствовал, как нарастает тяжесть в груди, словно каждый вдох становился всё труднее. Он знал, что отец не отступит, не оставит этот вопрос без ответа. Но как объяснить то, что не поддавалось объяснению? Как передать ту смесь унижения, злости и бессилия, которая захлестнула его после последней встречи с Вародом? Слова казались мелкими, ничтожными, неспособными вместить в себя всю глубину произошедшего.

В его памяти всплывали отрывки: резкие слова Варода, его презрительный взгляд, ощущение собственной беспомощности, когда он не мог ответить, не мог дать отпор. Это было не просто столкновение, это было вторжение в его внутренний мир, в его самоощущение. И теперь, перед отцом, он чувствовал себя обнаженным, уязвимым, словно все его тайные страхи и слабости были выставлены напоказ. Он хотел кричать, выплеснуть всё это наружу, но вместо этого лишь глубже погружался в молчание, которое казалось единственным убежищем.

Астер ждал. Его взгляд был пристальным, но в нем не было осуждения, скорее — понимание и, возможно, даже сочувствие. Это делало ситуацию еще более невыносимой. Сорэн чувствовал, что отец пытается пробиться сквозь его оборону, увидеть то, что скрывается за поникшим взглядом. Но как открыть эту дверь, когда ключ потерян, а замок заржавел от страха? Он хотел сказать, но не мог.

— Он… поцеловал меня, — выдавил Сорэн с болью в голосе.

— Вот в чём дело, — на вздохе проговорил отец. И вот теперь он действительно увидел, как юноша сжался. Сев на порог дома, парень обхватил себя руками, словно пытаясь удержать себя от чего-то, даже не смея поднять голову. Как же горько и тяжело было вспоминать всё это. Каждый раз Варод, такой сильный, крепкий, любимец Астера, словно наступал ему на горло. Вечные придирки, колкости, грубость в сторону Сорэна, обидные слова… А потом всё это обернулось поцелуем, который, казалось, окончательно добил Сорэна. Он терпел, старался не обращать внимания, но последнее стало той роковой каплей, что сломала тот стержень, который парень так долго выстраивал под постоянным натиском Варода.

Отец медленно опустился рядом, устало вздохнув, и поднял глаза к серому небосводу. Однако даже так глаза сами смотрели на сына. Впервые мужчина видел его таким опустошенным и зажатым. Он видел, как плечи Сорэна дрожали от невысказанных рыданий, как напряглись мышцы под тонкой тканью рубахи. Это было не просто горе, это была глубокая, изъедающая боль, которая, казалось, высасывала из Сорэна последние силы.

Мужчина протянул руку, но остановился в сантиметре от плеча сына. Он не хотел вторгаться в это хрупкое пространство, не хотел своим прикосновением разрушить ту тонкую грань, на которой держался Сорэн. Астер вспоминал, как сам когда-то страдал от любви, что сам же и разрушил, от непонимания, от жестокости мира, который казался таким несправедливым. Но то, что переживал его сын, было чем-то большим. Это была борьба за собственную идентичность, за право быть собой в мире, который пытался его сломать.

— Ты когда-то спрашивал меня, почему я отношусь к нему лучше чем к тебе, — начал отец, медленно размеренно, стараясь обратить внимание парня на себя. И у него это вышло. Сорэн заинтересовавшись диалогом перевёл на мужчину внимание.

— Ты был ещё совсем маленьким, когда я нашёл его юнцом, брошенным в лесу.

— Нашёл? — повторил Сорэн в недоумении.

— Как после стало ясно, на деревню где жил Варод напали. Разбойники унесли всё, в том числе забрали и жизни людей, не пощадив никого, только он выжил, — говорил мужчина, а Сорэн всё неотрывно смотрел на него. Услышанное не укладывалось в голове, а Астер всё продолжал, посвящать его в детали.

— Парня ранили, да ещё и волки чуть не задрали, а я привёл его в наш дом. Твоя мать его выходила, так Варод у нас и прижился.

— Ясно! — выдавил Сорэн. Рассказ о Вароде не тронул Сорэна ни на йоту. Ему было совершенно безразлично, как тот оказался в их деревне, и почему отец считал его родным сыном. Впрочем, это «почему» уже не имело никакого значения. Сорэн давно смирился с тем, что никогда не заслужит отцовского признания, никогда не займет место Варода, никогда не станет гордостью их семьи. И как только эта мысль улеглась в его душе, наступило странное облегчение. Больше не нужно было гнаться за Вародом, угождать отцу, убеждать себя в собственной силе. Его руки давно опустились, и Сорэн просто принял горькую правду: он никогда не станет похожим на этого человека.

— Ты значишь для него куда больше чем сам думаешь.

— И почему же? — уже более холодно спросил Сорэн.

— Он дважды спас тебя, когда ты был маленьким.

— Это уже не имеет значения, — отрезал юноша. Неприятный ком в груди давил на Сорэна, но он упорно старался не думать об этом человеке, перенаправляя свои мысли в другое русло. И, к его облегчению, это удалось. Тяжесть отступила, вырвавшись наружу с тихим вздохом.

— Не нужно показывать свою силу, чтобы доказать мне свои чувства, достаточно лишь относится, как к человеку.

— И, что ты решил?

— Тут и решать не чего, — пояснил юноша поднимаясь. Сорэн выпрямился, переводя взгляд на отца. Астер тут же встретил его взгляд, но в глазах сына уже не было прежней юношеской робости. Теперь в них читалась зрелость и серьёзность, ясно давая понять: решение принято, и никакие действия Варода уже не смогут его изменить.

— У меня уже есть дорогой сердцу человек.

— Сорэн!

— И оно само выбрало его отец, — произнёс юноша, и эти слова, словно удар, заставили мужчину вздрогнуть. Астер понял, о ком говорил Сорэн, даже не задавая вопросов — ответ был очевиден. Он смотрел на него и осознавал: этот юноша, ещё недавно казавшийся совсем юным, давно уже стал мужчиной. И только сейчас Астер понял, когда именно произошла эта трансформация. Не с первого его протеста, нет. И даже не с первой их ссоры. Всё началось с той самой первой встречи Сорэна с графом.

Астер смотрел на сына, и в его взгляде читалось не только удивление, но и некое запоздалое понимание. Он видел перед собой не просто юношу, а человека, чья внутренняя сила и решимость проявились в тот момент, когда он впервые столкнулся с миром, полным интриг и опасностей, миром, который представлял граф. Именно тогда, в этой первой встрече, что-то изменилось в Сорэне. Изменилось его сердце, и он сам.

Однако разговор прервал нарастающий гул голосов. Астер, поднявшись с порога, бросил взгляд в сторону ещё дымящихся развалин. Там уже собралась толпа, плотным кольцом окружившая старейшину, что очевидно, пришла оценить масштабы разрушений после пожара. Не сговариваясь, отец и сын направились к собравшимся, пытаясь понять, что вызвало такое бурное недовольство.

По мере своего приближения, Астер и Сорэн смогли различить возгласы людей, полные страха и отчаяния, обращённые к старухе. Она была единственной, кто могла объяснить, что происходит, но её молчание лишь подогревало волну недовольства в толпе. Обряд очищения, который они провели накануне, не дал никаких результатов, а жертвоприношение, о котором говорила старейшина, так и осталось лишь слухом. Никто не видел, чтобы кто-то действительно принес в жертву ранее пойманную живность.

Люди недоумевали, почему духи, которые когда-то охраняли их земли, вдруг обратились против них. Мало им было человеческих жизней, забранного скота и уничтоженного урожая — теперь они решили нацелиться на их обители, на саму суть их существования. Взгляды, полные страха и гнева, метались по толпе, и каждый искал виновного, чтобы выплеснуть на него свою ярость.

Астер и Сорэн замерли за спинами людей, ощущая на себе напряжение, которое витало в воздухе. Они понимали, что ситуация накаляется, и что старейшина должна что-то сказать, чтобы успокоить народ. Но её молчание, казалось, лишь подливало масла в огонь. Толпа не унималась, и с каждым новым криком становилось всё очевиднее: они готовы были пойти на крайние меры, если не получат ответов.

— Старейшина! Почему духи на нас обозлились? Вы же провели ритуал! Когда мы будем жить спокойно? — кричали люди, обращая свой гнев на старуху.

— Где нам жить? Что теперь делать? Старейшина не молчите! — горланили голоса. Толпа, словно стая разъярённых псов, металась вокруг, размахивая руками и злобно зыркая. Их взгляды были полны ненависти, готовые в любой момент сорваться с цепи и наброситься на старуху, которая, казалось, была единственной мишенью их гнева. В этом общем гомоне выделялись лишь двое — Серлин и Варод. Они молча наблюдали за происходящим, не желая вмешиваться в этот хаос. Астер тоже не пытался вступить в разговор, будто инстинктивно понимая, что остановить разъярённую толпу сейчас невозможно.

— Успокойтесь! — потребовала старуха, но этого было мало дабы успокоить людей.

— Что нам делать? Нужно уходить из деревни! Верно, хватит это терпеть!

— Духи беспокойны, не дайте гневу и страху затуманить свой разум, всё наладится!

— Когда же старейшина? — раздался голос со стороны. Он был посторонним, бархатным, и совершенно не походил на крики разгневанных людей, что до этого заполняли пространство. Этот звук, легкий и мелодичный, привлек их взоры, словно магниты, притягивающие внимание.

Из неоткуда возник силуэт графа, что уже, замер в ожидании ответа на свой вопрос. Его фигура выделялась на фоне толпы, будто оазис спокойствия в бурном море эмоций. Люди, прежде шумевшие и переговаривавшиеся, вдруг затихли, и крики, казавшиеся неотъемлемой частью этого момента, растворились в воздухе.

Все взгляды устремились к графу, и в этот миг волнение сменилось любопытством. В его глазах читалось что-то большее, чем просто ожидание — это была уверенность, спокойствие и, возможно, даже легкая ирония. Толпа, забыв о своих переживаниях, ждала, что произойдет дальше, как в ожидании развязки захватывающего спектакля. Старейшина тут же оглядела его высокую, статную фигуру, что вышла к толпе, гордо и медленно, с легкой скукой, принимая всеобщее внимание.

— Что вы можете предложить земле, дабы та даровала оставшимся свою милость? — спросил Лористен, с явным намёком. Вопрос графа поставил всех в ступор, и даже старейшина застыла, подобно вековому дубу, чьи корни глубоко вросли в землю, но чьи ветви трепещут от малейшего дуновения ветра. Внезапный порыв ветра, будто вторя внутреннему смятению, усилился, закручивая пыль у ног. Тучи сгустились над головами, мрачные и тяжелые, наблюдая в безмолвном ожидании за тем, что же произнесет старуха, и прозвучит ли хоть одно слово из ее уст?