Глава 16

В деревне воцарился леденящий ужас. Не прошло и недели, как несколько домов опустели, оставив зияющие провалы в привычном деревенском укладе. Но дело было не в отъезде, не в болезни, а в чем-то гораздо более жутком и необъяснимом. Люди умирали. И умирали странно, страшно, превращаясь в ледяные скульптуры, застывшие в последнем мгновении жизни. Их глаза, некогда живые и полные тепла, теперь остекленели, отражая лишь холодную пустоту. В деревне шептались о проклятии, о древнем зле, пробудившемся в зимней стуже. Страх сковал сердца, заставляя людей запираться в домах, боясь даже выглянуть в окно, опасаясь увидеть ледяную смерть, поджидающую за углом.

Варод, не спеша, пробирался сквозь густую лесную чащу. Лук на перевес, а взгляд настороженно скользил по зловещим теням, играющим в полумраке. Туманная дымка, словно призрачная вуаль, окутала берег озера, придавая пейзажу зловещий оттенок.

В этот раз Варод взял с собой на охоту двоих деревенских парней. Они, хоть и отправились на дело, относились к нему с каким-то своим, легкомысленным настроем. Стоило им добраться до берега, как они тут же побросали сумки и, усевшись на поваленное дерево, принялись болтать и смеяться, решив устроить передышку.

Варод же в отдыхе не нуждался. Он чувствовал себя бодрым и полным сил. Лишь бросив мимолетный взгляд на отдыхающих парней, он продолжил бродить вдоль берега, внимательно всматриваясь в темную, неподвижную гладь озера.

— Так вся деревня сгинет, — проговорил один из парней.

— Да и похер, всё равно свалить хотел.

— Может реально духи шалят?

— Да нет, были бы духи, Граф бы помочь не мог, — решил напомнить второй. Варод лишь краем уха слышал их диалог, но вмешиваться не собирался. Не любил мужчина вникать в деревенские сплетни.

— Так он же ушёл, да и не говорил что поможет.

— Ну да, его же Сорэн звал, — решил напомнить один из них устало вытягивая ноги.

— Кто бы подумал, что этот пацан с Графом спелся.

— Мордашка у него смазливая, вот и сам Де-Эвелер не устоял, — вдруг пошутил один. Услышанное заставило Варода замереть, и косо перевести внимание на болтунов, что принялись обсуждать Сорэна.

— Попка у него что надо, я бы зажал его где нибудь.

— Может развлечься перед смертью? Скоро и мы покойниками станем когда в деревне все подохнут.

— Эй, Варод а ты что думаешь? — громко вскрикнул кто-то из них. Однако Варод тупо проигнорировал его вопрос, как и само их присутствие здесь.

— Слушайте, а может к Графу заявимся?

— Чё?! — рыкнул Варод переводя внимание на этих двух оболтусов. Эти парни выглядели так, будто могли горы свернуть. Широкие плечи, крепкие руки, уверенный взгляд… Но стоило им открыть рот, и вся эта брутальность испарялась. Они начинали перемывать косточки всем подряд, обсуждать последние сплетни и смаковать детали чужих неудач с таким азартом, что позавидовали бы самые заядлые бабульки, просиживающие дни напролет на лавочках у своих домов.

— Мы же не разу не были в особняке на мёртвой горе.

— Даже интересно стало, как живут богачи.

— Херню-то не несите, мы на охоту пришли а не на чаепитие, — вырвалось у Варода, скорее не слово, а рык, полный раздражения. Он резко вскинул свой лук, будто собирался выпустить стрелу прямо в них, и злобно зыркнул на сплетников. Смерив парней презрительным взглядом, Варод развернулся и, не говоря ни слова, двинулся в глубь леса, чувствуя на себе их оценивающие, липкие взгляды. Пусть подавятся своим любопытством. Лес, по крайней мере, не задавал глупых вопросов.

— Чего это он? — решил спросить один из парней.

— Видать из-за Сорэна бесится.

— Разве?

— А, что разве не замечал, как он смотрит на пацана? Будто сожрать хочет, — пошутил второй вставая на ноги. Вскинув широкие плечи, парень глубоко вдохнул свежий, прохладный лесной воздух. Тяжелый вздох вырвался из груди, и он огляделся. Зловещая тишина обрушилась на него, словно плотная завеса, мешая разглядеть что-либо в полумраке. Она давила, обволакивала, заставляла сердце биться чаще. Что-то происходило в этом месте, что-то зловещее и необъяснимое. Чувство тревоги нарастало с каждой секундой, но что именно скрывалось в этой тишине, оставалось загадкой.

***

Стоило Астеру выйти на крыльцо, как взгляд невольно скользнул по крышам деревенских домиков. Раньше деревня не казалась такой зловещей и пугающей. Сейчас же дома будто вымерли, призрачно скрываясь под пеленой густого тумана. Не было слышно ни голосов, ни лая дворовых собак — лишь зловещие кроны деревьев завывали под неприятным утренним ветром, добавляя картине тягостного ощущения.

Поморщившись, мужчина направился на задний двор, где его взгляд сразу же привлекла женщина, с трудом вырывающая из земли сухие кочаны капусты. Они выглядели так, будто высохли на палящем солнце, хотя на самом деле солнечные лучи давно не грели землю. Вокруг царила засуха, и не только капуста страдала от нехватки влаги — другие овощи тоже выглядели жалко, будто их забыли поливать. Листья желтели и вяли, а плоды, когда-то полные жизни, теперь выглядели иссохшими и безжизненными.

— Всё пострадало? — спросил Астер привлекая её внимание.

— Да! — с досадой ответила она, косясь на собранные остатки овощей, что ещё не успели пострадать от этой беды. Тяжело вздохнув, женщина с болью оглядела поникшие, словно увядшие от старости, кусты помидоров, а затем и огурцов. Понять её было можно. Столько сил, столько времени, столько надежд было вложено в эти грядки. Она холила и лелеяла каждый росток, радовалась первым завязям, предвкушала богатый урожай. И вот, за одну лишь ночь, все труды пошли прахом.

— Где Сорэн? — вдруг решил спросить мужчина.

— Ушёл к старейшине.

— Отправлю за ним Уила, и схожу поспрашиваю, может кого беда миновала, — проговорил Астер, двинувшись в сторону калитки. Супруга не стала его останавливать, и с тяжелым вздохом она снова вернулась к сбору остатков овощей, разбросанных по земле.

***

Сорэн сидел на крыльце, глядя под ноги каким-то затуманенным взором, словно он смотрел сквозь окружающий мир. Двор старейшины, обычно такой пугающий, сегодня казался ему просто фоном. Зеленая трава, скрывающая кости мелких животных, черепа, нанизанные на столбы, зловещая пелена тумана, окутавшая лесную чащу — все это не вызывало в нем ни страха, ни отвращения. Он не замечал ничего, ведь все его мысли, будто прикованные цепями, кружились лишь вокруг Графа.

Лористен возвышающийся над ним, словно скала, с глазами, в которых плескалась вечная тьма, такая глубокая и бездонная, что в ней можно было потеряться. Голос низкий и бархатистый, проникал в самую душу, обволакивая ее теплом и одновременно заставляя трепетать от неясного предчувствия. Даже мысль о касании его рук обжигала Сорэна, как прикосновение к раскаленному углю. Что уж говорить о сердце, которое неуклонно стучало, отбивая какой-то странный, тревожный ритм, предчувствуя нечто неизбежное и одновременно желанное.

— Лористен! — прошептал парень тихо, будто взывая к кому-то.

— Он слышит тебя! — вдруг раздался голос где-то со стороны. Лишь сейчас, оторвавшись от внутреннего диалога, парень заметил женщину, что расположилась на деревянной лавке. Она сидела, склонившись над пучками сухой травы, перебирая их тонкими, узловатыми пальцами. Движения старухи были медленными и размеренными, словно она плела не просто траву, а нити самой жизни. Может это была жизнь Сорэна в этих старых руках? Или чья-то ещё?

— Он всех нас слышит!

— Вы о Графе говорите? — решил уточнить Сорэн, глядя на пожилую женщину.

— Он всегда слышит. Даже когда мы молчим. Особенно когда мы молчим, — начала говорить женщина. Сорэн замер слушая каждую ноту этого хриплого голоса, периодически поглядывая на пучки сухой травы в её руках.

— Он — часть этой земли, и она принадлежит ему. Он ее питает, и она питает его. Круг вечный. Но когда земля страдает… страдает и он.

— Я не понимаю! — решил признаться Сорэн слегка растерянно глядя на старуху. Поняв, что должного ответа получить не удастся, юноша лишь тяжело вздохнул. В голову снова ворвались мысли о Графе, как непрошеные гости, и от одного лишь воспоминания тело покрылось мурашками. Сорэн медленно протянул руку к своей шее. Кожа под пальцами казалась всё ещё горячей, будто хранила отпечаток о мимолетном, но обжигающем касании губ Лористена. Воспоминание было одновременно пугающим и волнующим, заставляя сердце биться быстрее, а в животе зарождаться странное, незнакомое чувство.

— Не понимаю… почему я… постоянно думаю о нём… — прошептал юноша, с недоумением и некой растерянностью глядя под ноги. С тех пор, как Граф появился в их тихой деревне, жизнь Сорэна перевернулась с ног на голову. И дело было не в каких-то глобальных переменах, а в навязчивой, необъяснимой мысли, которая не давала ему покоя.

Может дело было в том, что Граф был совершенно не похож на всех, кого Сорэн знал. Он был словно персонаж из другой, более яркой и опасной жизни. Жизни, о которой Сорэн мог только мечтать, запертый в этой тихой, пыльной деревне. И эта мысль, как маленький червячок, начинала грызть его изнутри. Может быть, он не просто думает о Графе, а завидует ему? Или… или это что-то большее? Эта мысль заставила юношу вздрогнуть. Он не мог даже допустить ее. Это было бы… неправильно. Но чем больше он пытался ее отбросить, тем сильнее она въедалась в его сознание.

— Иди к нему! — вдруг прохрипела старуха.

— Зачем? Что я ему скажу?

— Что сердце твоё не спокойно, и это не каким образом не связано с деревней.

— Не связано… — прошептал Сорэн с некоторой задумчивостью. Сердце болезненно сжалось в груди, стоило лишь имени Лористена коснуться его мыслей. Непроизвольная дрожь пробежала по рукам, будто от прикосновения ледяного шелка, а в горле застрял ком, мешающий дышать. Тело реагировало на Лористена как на яд и лекарство одновременно, вызывая странную, почти болезненную эйфорию. Мысли, обычно четкие и собранные, сейчас путались и расплывались, как в густом тумане, оставляя лишь смутное ощущение нереальности происходящего.

Сорэн медленно, почти бесшумно поднялся с деревянного крыльца. Доски под ногами едва скрипнули, но даже этот тихий звук не привлек внимания Старейшины. Она, как и прежде, сидела, склонившись над кучей сухой травы, ловко перебирая стебли, отбирая лучшие для плетения.

Сорэн вздохнул. Он надеялся на совет, на мудрое слово, которое помогло бы ему разобраться в клубке собственных мыслей, но Старейшина, казалось, была погружена в свой собственный мир, недоступный для его тревог. Так и не решившись нарушить ее сосредоточенность, Сорэн развернулся и пошел прочь.

***

Минуя лесную глушь, Уил, размахивая палкой, пробирался сквозь густые заросли папоротника. Мальчонка уверенно ступал по мягкому мху, ловко огибая поваленные ветки, которые преграждали ему путь. Лес встретил его утренней тишиной, словно замер в ожидании. Вокруг царила загадочная атмосфера: пелена тумана стелилась по земле, обвивая деревья и создавая иллюзию, что мир вокруг него был окутан волшебством. Река, извивавшаяся неподалёку, шумела, как будто шептала свои тайны, и Уил чувствовал, что каждое его движение сливается с этой природной симфонией.

Добравшись до самой кромки воды, Уил, не теряя ни секунды, перескочил с коряги на скользкий камень, ловко миновав бурлящий поток. Мальчонка взобравшись на небольшой пригорок, сразу заметил знакомую череду деревьев. На их ветвях, словно яркие бабочки, трепетали разноцветные лоскуты ткани. Они, как всегда, служили верным указателем пути к дому старейшины.

Он двинулся вперед, стараясь ступать бесшумно, как учил его отец. Лес был живым существом, и нужно было относиться к нему с уважением. Каждый шорох, каждый треск ветки мог означать опасность, но мог быть и просто дыханием леса. Уил внимательно следил за лоскутами ткани, отмечая, как они колышутся на ветру, как перешептываются между собой. Цвета были подобраны не случайно: красный означал силу, синий — мудрость, желтый — исцеление.

По мере того, как он углублялся в лес, воздух становился все более влажным и насыщенным запахом хвои и прелой листвы. Юноша чувствовал, как земля под ногами становится мягче, уступая под слоем мха и опавших листьев. Вскоре между деревьями показался просвет, и Уил увидел небольшой домик, сложенный из грубо отесанных бревен.

Однако что-то заставило его замереть на месте. Странный, пробирающий до костей холод прошелся по ногам, оставив неприятное, почти осязаемое прикосновение. Уил невольно обвел взглядом насторожившуюся лесную глушь. Деревья, казалось, затаили дыхание, а солнечный свет, пробивающийся сквозь туман, стал каким-то тусклым и неживым. Он попытался отмахнуться от возникшего ощущения тревоги, убеждая себя, что это просто игра воображения, и вновь двинулся по тропе к дому старейшины.

Уил остановился у калитки, словно наткнулся на невидимую стену. Взгляд сразу зацепился за пожилую женщину. Она сидела на покосившейся деревянной скамейке, а ее руки, испещренные сетью морщин, ловко перебирали сухие пучки травы. Знакомый запах лаванды и чабреца щекотал нос, но Уил не обратил на это внимания. Его взгляд лихорадочно метался по двору, ища одну-единственную фигуру, которая по каким-то причинам так и не показалась.

— Старейшина, а Сорэн не у вас? — решил спросить Уил так и не шагнув за забор.

— Он уже ушёл.

— Ушёл?!

— Да, мысли его в смятении, как и сердце, что завёт его туда куда не каждый сможет попасть, — прохрипела старуха. Мудрые, но словно обернутые в туман слова, которые она произнесла, не стали тем ответом, которого ждал Уил. Скорее, они лишь добавили напряжения в и без того натянутую атмосферу. Юноша раздраженно обвел взглядом окружающую их лесную глушь, словно ища там объяснение, которое не смог найти в её загадочной речи.

— Все старики только и умеют, что говорить загадками, — буркнул парень. Поняв, что здесь он брата не найдёт, Уил двинулся в сторону деревни. Путь домой пролегал тем же маршрутом, через знакомые деревья и кусты, которые он проходил не раз.

Вскоре мальчонка добрался до реки, которую ему нужно было пересечь. Спустившись с пригорка, Уил уже было собрался ступить на скользкий камень, когда его внимание привлекло нечто странное. Река, обычно бурлящая и полная жизни, сейчас была покрыта тонким слоем наледи, сверкающим на солнце, как стеклянное покрывало.

Уил остановился, завороженно разглядывая необычное зрелище. Ледяная корка, внезапно сковавшая реку, отражала первые лучи восходящего солнца, создавая иллюзию, будто время здесь остановилось, и река замерла в ожидании чего-то. Он наклонился, чтобы получше рассмотреть это чудо, и в груди зародилось странное, тревожное смятение. Меньше часа назад юноша проходил здесь, и вода встретила его привычным, бодрым шумом капель. А сейчас… сейчас она была застывшей, безмолвной, будто поглощенной какой-то неведомой силой.

— Что за бред? — с опаской спросил Уил протягивая руку к застывшей поверхности. Он медленно протянул руку, словно крадучись, к застывшей поверхности. Пальцы коснулись ледяной, тонкой корки, и мальчонка почувствовал под ней неровные линии застывшей реки. В этом льду было что-то неестественное, что-то, что заставляло его сердце забиться чаще, будто предвещая беду.

Словно ведомый невидимой нитью, Уил ощутил сладковатый, почти приторный цветочный аромат. Юноша, до этого зачарованно наблюдавший за причудливыми узорами речной наледи, оторвался от созерцания и с любопытством обвел взглядом темную лесную полосу. Ветра не было, но этот странный аромат становился все сильнее, окутывая со всех сторон, как невидимое покрывало. Выпрямившись, мальчонка, сам того не замечая, двинулся в лесную глушь, с опаской следя за призрачными линиями тумана, скользящими между деревьев. Что-то манило его в эту чащу, несмотря на нарастающее чувство тревоги.

Шаг за шагом, Уил углублялся в лес, словно зачарованный. Каждый вдох наполнял его легкие этим дурманящим ароматом, который, казалось, проникал в самую душу. Он чувствовал, как тревога, поселившаяся в его сердце, смешивается с любопытством, рождая странное, щекочущее ощущение. Туман, как живое существо, обволакивал его ноги, поднимаясь все выше и выше, скрывая стволы деревьев и создавая иллюзию бесконечного лабиринта.

В глубине леса, где туман сгущался, образуя причудливые фигуры, послышался тихий шелест. Уил замер, прислушиваясь. Шелест повторился, но теперь он был громче, словно кто-то осторожно ступал по опавшей листве. Сердце мальчика забилось чаще, но любопытство пересилило страх. Он осторожно двинулся в сторону звука, стараясь не шуметь.

Вскоре, сквозь пелену тумана, проступила небольшая поляна, словно выхваченная из реальности, мерцающего света. Трава исчезла под зыбкой, туманной рекой, сквозь которую робко пробивались привычные лесные цветы. Их было немного, но аромат, исходящий от них, казался сказочным, неземным.

Уил, с опаской, замер у кромки деревьев, приковав взгляд не к цветам, а к человеческой фигуре, возникшей посреди поляны. Высокий парень, казалось, соткался из самого воздуха. Длинные, белоснежные пряди волос играли с легким ветром, а белая, почти неестественная кожа ловила солнечных зайчиков, пробивающихся сквозь туман. Причудливая, но роскошная одежда, сотканная из тончайших кружев, изящно очерчивала изгибы его худощавого тела.

Уил сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Не то чтобы он никогда не видел красивых людей, но этот… этот был другим. Сотканный из света и тени, призрак из сказок, которые ему рассказывала матушка у камина. Он не двигался, не издавал ни звука, просто стоял, как статуя, в центре этой зелени.

Уил медленно, стараясь не шуметь, шагнул вперед. Земля под ногами была мягкой, словно устланной мхом, хотя он точно помнил, что здесь была обычная лесная подстилка. Туман вокруг фигуры парня пульсировал, создавая вокруг него ореол таинственности.

Он приблизился еще на несколько шагов, и запах цветов стал сильнее, опьяняющим. В нем чувствовались нотки меда, ванили и чего-то еще, неуловимого, что заставляло сердце биться чаще. Парень все еще не двигался. Уил мог видеть теперь детали его одежды: сложнейшие узоры, вышитые серебряными нитями, переливались на свету, будто капли росы, запутавшиеся в паутине. Кружевные рукава нежно обрамляли руки, а широкий ворот приоткрывал линию белой груди. И вот, наконец, лицо. Тонкие, почти побледневшие губы, белые, словно инеем тронутые, ресницы. Но больше всего поражали глаза… Глаза, лишенные всякого цвета, стеклянные, хрустальные, призрачные, они смотрели на него, пронзая насквозь, как ледяные иглы. В них не было ни тепла, ни жизни, лишь холодная, неземная пустота.

Уил замер, парализованный этим взглядом. Он чувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя лишь ледяной холод. В этих глазах не было ни осуждения, ни приветствия, лишь абсолютное, всепоглощающее безразличие. Казалось, они видели сквозь него, сквозь его душу, сквозь саму ткань реальности, и не находили там ничего достойного внимания.

Мальчонка попытался отвести взор, но не смог. Эти глаза держали его в плену, словно гипнотический кристалл. Уил чувствовал, как его собственная личность растворяется в этом бездонном колодце, как он сам становится частью этой ледяной пустоты.

В голове промелькнула мысль: кто это? Ангел? Демон? Или нечто, что не поддается никакому определению, нечто, что существует за пределами человеческого понимания? Внезапно, уголок губ призрачного существа дрогнул в едва заметной улыбке. Улыбке, которая не несла в себе ни тепла, ни радости, лишь холодное, расчетливое торжество.

— Ты ангел? — шепотом спросил Уил, так и не отведя взора, а парень так и стоял, окруженный туманной дымкой. Тусклый солнечный свет, пробиваясь сквозь неплотные облака, играл на его бледном лице, делая черты нереальными, почти эфемерными.

— Кто ты? — прошептал Уил, с трудом сглатывая ком в горле. Парень лишь улыбнулся. Улыбка не коснулась его глаз, оставив их холодными и отстраненными. Это была не радостная, не ободряющая улыбка. Скорее, печальная, даже горькая. И в ней было что-то… древнее. Словно он видел и пережил то, что не под силу понять обычному человеку. Будто за этой улыбкой скрывались века боли и разочарования, отпечатавшиеся на его лице не морщинами, а какой-то внутренней, невидимой печатью. Она заставляла задуматься, что скрывается за этой маской спокойствия, и отчего его взгляд кажется таким уставшим.

— А какими должны быть ангелы? — вдруг спросил он ритмичным журчащим голосом. На столько приятные ноты мальчонке ещё не доводилось слышать. Этот человек говорил иначе, красивее, и совсем безэмоционально.

— Не… знаю… — ответил Уил запинаясь.

— Мне тоже это неведомо, — проговорил тот, медленно двинувшись прочь. Уил застыл глядя в показавшуюся сину, в недоумении следя за каждым движением этой фигуры.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил юноша, тем самым остановив призрачный силуэт. Парень медленно скользнул взглядом по его детскому лицу, изучая каждую веснушку, вздернутый носик, каждую наивную ресничку. В его глазах мелькнуло что-то, что мальчик не мог понять — то ли грусть, то ли сожаление. Затем губы парня снова тронула улыбка, тихая и печальная, как отголосок забытой мелодии.

Вместо ответа на заданный вопрос, он протянул Уилу руку. Тонкую, бледную, почти прозрачную, сотканную из очертаний тумана. Призрачную ладонь, которая казалась такой хрупкой, что могла рассыпаться от одного прикосновения. В ней было что-то неземное, что-то, что заставляло сердце Уила замереть в груди.

— Хочешь узнать? Пошли со мной, — позвал он тем же журчащим голосом. Но Уил так и не тронулся с места. Он не торопился пересекать поляну, не спешил приближаться, хотя каждая клеточка его тела, казалось, рвалась к этому человеку. Ноги, казалось, в любой момент могли потерять контроль и понести его вперед, но что-то внутри удерживало, заставляло замереть в нерешительности.

— Ты… мёртв? — внезапно сорвалось с губ Уила. Незнакомец продолжал стоять, протягивая ему ладонь, а юноша смотрел в его стеклянные глаза, будто желая найти ответ на этот вопрос. В них плескалась какая-то нечеловеческая пустота, бездонная и холодная, как зимнее небо.

И вот произошло то, чего Уил никак не ожидал. Предательские слезы, против его воли, брызнули из глаз. Горячие, обжигающие, они покатились по щекам, оставляя за собой мокрый след. Почему? Почему ему вдруг стало так невыносимо печально? Почему сердце сжалось в комок, а в горле застрял ком? Он не мог отвести взгляда от этого человека.

И незнакомец видел эти слезы. Видел, как они, словно по чьей-то невидимой команде, пересекают его детское лицо. В его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Он медленно опустил ладонь, которую до этого протягивал Уилу, словно отменяя свое приглашение следовать за ним.

— Было больно? — вдруг спросил Уил, дрожащими губами. Слезы все еще бороздили его щеки, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Но он уже не чувствовал их. Все его внимание, все его существо было приковано к лицу, застывшему перед ним. Лицу, которое когда-то было живым, смеющимся, и возможно любящим. Теперь же оно было мертвым. Мертвым и прекрасным. В этой неподвижности, в этой застывшей маске было что-то неземное, что-то, что одновременно отталкивало и манило.

— Другому человеку было куда больнее, — вдруг ответил парень медленно разворачиваясь. Белоснежный силуэт начал медленно отступать, растворяясь в пелене слез, застилающих детские глаза. Уил не отрывал взгляда, провожая, наблюдая, как фигуру поглощает зыбкая полоса тумана. И вот, он исчез, оставив после себя лишь тонкий слой изморози на нежных бутонах полевых цветов.

В груди мальчонки защемило. Непонятная тоска, липкая и тягучая, сдавила горло, мешая дышать. Он знал, что это не просто видение, не игра воображения. Это было что-то настоящее, что-то важное, ускользающее, как песок сквозь пальцы.

Взгляд скользнул по заиндевевшим цветам. Каждый хрупкий лепесток, покрытый кристаллами льда, казался теперь символом утраты, напоминанием о чем-то прекрасном, что безвозвратно ушло.