Главы 10-11

10. В шаге от

Это был первый и последний день, который Нелли работала оператором телефона доверия. Она проучилась несколько месяцев, прошла жёсткий экзамен и вытерпела не в меру строгое менторство женщины с волевым подбородком и потухшим взглядом. В пользу учёбы шла каждая минутка свободного времени между университетом и основной работой, и Нелли даже не думала, что всё это — цена двум коротким беседам и одной длинной, тянущейся часами исповеди.

Потом её уволили за то, что она спасла человека.

Зима отступала под натиском набухающих на ветвях почек и заливистого щебета птиц, а первый звонок за день был от печального и нервного подростка, запуганного грудящими экзаменами.

Нелли ещё помнила, каково это, и смогла найти для него верные слова, которые когда-то помогли пережить выпуск из школы ей. С обучением на неё никогда не давил никто, кроме неё самой. Вырвавшись из маленькой деревушки, спрятанной в лесах и болотах рядом с убаюканным десятилетиями райцентром на тысячу человек, Нелли уцепилась за бесплатное место в медицинском университете большого города, которое досталось ей от ХэльМеда.

Теперь ей нужно было учиться, зарабатывать на просыревшую комнату в общаге, что-то есть и не забывать отправлять деньги родителям и младшим сёстрам. В родной деревне после закрытия железнодорожного полустанка и почты не осталось ничего, и Нелли горячо хотела перевезти семью из покосившейся деревянной избы в большой город.

Для этого Нелли и понадобилась вторая работа, теперь — по профессии, чтобы набираться опыта. К этому времени важность оценок в её глазах умалилась, и ей хотелось как можно быстрее приступить к практике.

Во время второго звонка Нелли наконец познакомилась с легендарным Архитектором, который исправно звонил по номеру телефона доверия раз в неделю-две и всякий раз интимным шёпотом рассказывал новому оператору о том, что это именно он построил пирамиды Гизы. Теперь же его наследие похоже лишь на бледную тень самого себя, а имя архитектора Хемиуна помнят только египтологи да энтузиасты.

Судить, был ли Архитектор сумасшедшим или нет, Нелли не бралась, а к его истории отнеслась с интересом. Доброжелательно задала ему несколько вопросов, потому что в детстве обожала пирамиды, и улыбалась. В конце концов заласканный её вниманием Архитектор, который просто хотел быть услышанным, попрощался.

Она повесила трубку и вздохнула, но тут же телефон зазвонил ещё раз. Подумав, что ей снова мог перезвонить Архитектор, чтобы что-то сказать вдогонку, Нелли тут же взяла телефон.

— Да? — спросила она.

В ответ — тишина. Вязкая и жуткая.

— Алло?

Нет ответа. Только тихое, будто угасающее с каждым вздохом дыхание.

— Служба психологической поддержки. Подскажите, как я могу вас называть?

На том конце провода послышалось шуршание, вздох и громкий глоток.

— Семён.

— Меня зовут Аля, рада познакомиться. Семён, чем я могу вам помочь?

Снова молчание. Нелли поёжилась от пробежавшей по спине стайки мурашек и обтёрла влажную ладонь о штанину. У неё появилось плохое предчувствие.

— Семён, вы хотите поговорить, или вам нужно, чтобы я помолчала?

Нелли хотела бережно предложить помощь, но от волнения в голосе проскочила нотка сарказма, будто она силой выводила незнакомца на разговор. Она ойкнула и тихо извинилась, пытаясь подобрать слова, чтобы объясниться.

Тот же хмыкнул, словно не ожидал такого напора, вдохнул воздух, почти про себя проговорил:

— И правда...

Затем прочистил горло и заговорил ослабленным, будто сонным и немного хриплым голосом:

— Аля, я... Я остался совсем один. Три дня назад умер человек, который меня вырастил. И сегодня я её похоронил. Сейчас я вернулся домой, и лучше бы... Лучше бы я умер вместо неё. Но я ещё не умер, и жизнь, которая у меня осталась без неё, не стоит ничего.

— Каждая жизнь стоит того, чтобы жить! — воскликнула Нелли. Все правильные и чёткие фразы для подобных случаев резко вылетели из головы. Ей стало страшно — не за себя, а за человека, представившегося Семёном — потому что она чётко услышала, как в трубку с его стороны задышала сама Смерть.

— Я инвалид, и моё уродство видит каждый, кто заглянет в моё лицо. Я не получил образования, не нашёл работу и не стал врачом. Я не оправдал ожидания своих родителей, которые положили жизни на то, чтобы выходить моего брата. Он серьёзно болен. А я почти здоров и не стал никем, кроме обузы, и не сделал ничего, и единственная... — голос Семёна оборвался на этом слове, он явно сглотнул подступающие слёзы, — ... она всегда говорила, что всё это не имеет значения, что для неё я важен сам по себе.

— Она была не права, — тихо сказала Нелли. Семён вопросительно хмыкнул, но перебивать не стал. — Всё это имеет значение, если тревожит вас. А вы важны сами по себе, не для неё. Вы должны быть важны для себя.

— Не надо меня отговаривать, — медленно проговорил Семён, словно борясь со сном. — Уже всё, я позвонил просто чтобы... Не засыпать одному.

Нелли резко вскочила из-за стола, чуть не опрокинув кружку кофе, стынувшую возле клавиатуры. Самым спокойным голосом, на который она сейчас была способна, Нелли спросила:

— Вы что-то сделали?

Семён шумно набрал воздуха, чтобы ответить, но не сказал ничего. Несколько секунд он подбирал слова. Нелли вся обратилась в слух, пытаясь различить его дыхание и шорохи в месте, откуда Семён звонил. Он явно был в помещении, один. Вряд ли он стал бы звонить по телефону доверия, если бы рядом оставался кто-то ещё.

— Я... я ужасно хочу спать, но боюсь засыпать. Поэтому я вам позвонил.

— Вы что-то выпили или съели, и поэтому боитесь засыпать? Или вы боитесь, что заразились?

Болезнь Калипсо ещё не носила имени нимфы из легенд, ещё не была понятна и хоть сколько-нибудь изучена, и только в последние дни начинала расходиться весть о людях, которые засыпали долгим сном и не возвращались из него. Их старались увозить в больницы, чтобы не допустить истощения и следить за дыханием.

Многие боялись засыпать, не только он.

— Было бы слишком просто, если бы я сейчас заболел, — устало сказал Семён. — Нет, я боюсь засыпать не из-за этого. Я... «что-то выпил или съел», да. Подумал, что так будет проще всего. Не будет больно.

— Как вы себя сейчас чувствуете? У вас что-то болит?

— Не болит. Я только хочу спать.

Нелли поджала губы. Может ли она чем-то ему помочь прямо сейчас, не нарушая правил? Справится ли она, если вдруг человек, назвавшийся Семёном, так поступит с собой?

— Аля... вы ведь так представились? Вы сможете побыть на проводе, пока я не... Нет, извините, — перебил он сам себя. — Это жестоко.

— Семён, — начала Нелли, пытаясь сдержать подкатывающиеся слёзы. В носу защипало. — Скажите мне адрес, я вызову для вас скорую. Вас спасут. Будет неприятно, больно, но не нужно так. Вам помогут.

— Аля, уже поздно. Пока они будут ехать, я уже усну. Это всё. И я знал, что делал.

— Значит, всё это время я буду с вами говорить! Меня зовут Нелли. И сегодня я вышла на работу, вы только третий, кто мне позвонил, до этого были школьник и Архитектор, и потом сразу так...

— У вас красивое имя. Никогда не встречал никого с таким.

Нелли улыбнулась, но слёзы всё ещё стояли перед глазами. Она пыталась не заплакать от бессилия и злости, от несправедливости и того, что она не может придумать, как помочь ему.

Инструкции предусматривали, что она может передать звонок, с которым не справляется, старшим коллегам. Особенно когда речь заходит о жизни и смерти. Но Нелли боялась, что пока Семён будет на удержании совсем один, он сдастся. Она не может его бросить.

— Семён, а где вы увидели наш номер?

Он не отвечал.

— Семён?

Похолодело где-то в затылке.

— Семён!!! Проснись!!! Нельзя засыпать!!! — Нелли закричала так громко, что заодно точно разбудила своих соседей по общежитию, если кто-то спал в ближайших комнатах.

Послышалось шуршание, вздох.

— Олег, — вдруг снова представился Семён. — Меня так зовут.

— Я испугалась, Олег.

— Извини.

Он сказал это таким голосом, что Нелли точно поверила: ему правда жаль. А ещё, что он славный парень, даже если сам себя таким не считает.

— Так где ты увидел наш номер?

Прежде, чем ответить, Олег протяжно, громко и почти мучительно зевнул. Нелли усилием подавила встречный зевок.

— Пару дней назад увидел объявление от ХэльМеда в лифте. Рита... Бабушка тогда ещё была жива, но было ясно, к чему всё идёт, и я подумал, что мне может понадобиться. Как видишь, решился позвонить я поздновато, — Олег обречённо фыркнул.

— Ты очень любил её.

— Они с дедом забрал меня от матери в семь лет, когда я потерял глаз. Сказали, что они плохо за мной следят, потому что всё время уходит на брата. Мать тогда закатила истерику, а отцу как будто было всё равно.

— А твой брат?..

— Болен с рождения, очень плох. Врачи говорили, что он больше десяти лет не протянет, но мать с отцом вытянули его. Сейчас ему двадцать восемь.

— Вы хорошо общаетесь?

Олег помолчал несколько секунд, и Нелли уже снова хотела позвать его, когда он ответил короткое:

— Нет.

И было в этом слове столько нескрытой боли, обнажённая рана, кровяные прожилки и пульсирующее красное мясо.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже.

Нелли обернулась к окну. Небо хмурилось серым, застыло в нерешительности, будто раздумывая, что бы отправить на землю: снег, дождь или липкую и мокрую смесь.

— Послушай, Олег, — прервала тишину Нелли. — Ты мне очень нравишься. И я не хочу, чтобы ты умирал. Ты не хочешь, чтобы я вызывала скорую, поэтому я буду говорить с тобой. Нужно же только перетерпеть сутки, правильно?

— Это невозможно.

— Возможно. Если кто-то будет рядом, чтобы ты не уснул, если вызвать рвоту. Что ты выпил, ты помнишь?

— Неверное, можно посмотреть по блистерам на кухне... Нет, я же говорю, что уже поздно.

— Не поздно, — упрямо возразила Нелли. — Судя по ХэльМеду, мы с тобой в одном городе. Скажи, куда, и я приеду прямо сейчас. Я буду говорить с тобой по пути и когда приеду — столько, сколько понадобится, пока тебе не станет лучше. Если хочешь, я всегда буду говорить с тобой, пока тебе не станет лучше. Просто... живи.

— Ты не знаешь меня, зачем...

— И что? — перебила она Олега, уже накидывая на плечи пальто. — Жизнь каждого важна. Я спасу всех, кого смогу. Даже если смогу только тебя.

В трубке послышалось шуршание, сдавленное дыхание.

— Послушай. Мне нужен адрес. Скажи его, пожалуйста. Иначе я себя не прощу. И надо перейти на мобильный. А то я с тобой сейчас по проводной трубке разговариваю. Олег? Сделаешь?

Олег попытался вдохнуть, но дыхание вышло неровным, словно завибрировало в горле. Выдать из себя ответ он не смог.

— Хорошо, тогда записывай номер.

Нелли продиктовала ему цифры, ещё раз настойчиво сказала перезвонить ей прямо сейчас и повесила трубку. Тут же бросилась обувать сапоги, наматывать на шею шерстяной шарф в клетку. При этом она не выпускала свой мобильник из рук, глядела на его экран, ожидая входящий вызов.

Одна минута, две.

Нет, она совершила ошибку. Надо было ещё с ним поговорить, не бросать трубку. Хуже бы уже не стало, а её уже в любом случае уволят. Или она сама уйдёт. Она не готова сухо действовать по сценариям и следовать правилам, когда на том конце телефонного провода мечется, словно раненая птица, чья-то душа.

Почему она вообще решила, что справится с этой работой?

Три минуты.

Олег не звонит. Она, уже полностью одетая, сбегает по ступеням вниз, в лифте ехать боится — там может пропасть связь.

Четыре минуты.

Нелли уже на улице, в воздухе стоит серая водяная взвесь, холодный ветер задувает под незастёгнутое пальто. Куда ехать? Почему он не звонит? Он же не мог заснуть?

Пять.

Рука, которая держала мобильный, замёрзла. Сенсорный экран покрылся маленькими радужными капельками от начинающегося дождя.

И вот — звонок от неизвестного, в голове Нелли за мгновение, пока она смахивала кнопку звонка вправо, проскользнула мысль, что цифры в номере Олега сплетаются в красивое число.

— Олег?! — выкрикнула Нелли в трубку.

— Извини, — виновато сказал он, — деньги на телефоне кончились.

Он назвал ей адрес. И она поехала к нему на другой конец города, пересаживаясь с автобуса на автобус, и спрашивала, спрашивала, спрашивала... Он должен был говорить, чтобы не уснуть, чтобы остаться в сознании, и его ответы достигали её сердца, она слушала их внимательнее, чем могла бы.

Их разговор прервался всего на пару минут, когда она уже была у его парадной — связь почему-то просто исчезла. Но дверь в дом оказалась открытой, и Нелли, продолжая набирать Олега снова и снова, бежала по лестнице вверх. На седьмом этаже она увидела распахнутую настежь дверь и шагнула в тёмный коридор.

Он не брал трубку, потому что его выворачивало наизнанку над кухонной раковиной.

— Не так я себе представлял нашу первую встречу, — бросил между приступами потрёпанный и замученный полноватый молодой человек, на лице которого вместо правого глаза зиял застарелый рубец. Олег поймал взгляд Нелли, попытался закрыть шрам светлой чёлкой, но его тут же снова затошнило, и он согнулся над раковиной в болезненном спазме.

— Что поделать, жизнь вообще дело очень грязное.

Нелли сбросила пальто и повесила его на спинку стула. Она промокла насквозь и не понимала, от дождя или от собственного пота.

— Но есть в ней и свои прелести.

— Например, ворваться в квартиру к незнакомцу? — с деланной насмешкой спросил Олег, когда к нему вернулась способность стоять прямо.

— И спасти его жизнь заодно!

Она была рада. Рада, что он оказался простым, что теперь не отталкивал её, хотя чувствовал себя, судя по всему, просто омерзительно. Рада, что не противился, когда она снова предложила вызвать скорую.

Она исполнила своё обещание — осталась с ним и теперь всегда готова была говорить, пока не становилось лучше. Их связь крепла, и в какой-то момент, когда он засыпал на её коленях во время просмотра особенно скучного фильма, Нелли вдруг поняла, что теперь не обязательно говорить. Что всё становится лучше, просто когда они рядом, даже этот отвратительный фильм. Что она хотела бы держать своё слово всегда, и если перерождение вообще существует, то в новой жизни она отыщет его, чтобы снова просто быть рядом.

А потом, через два года, её заточила в объятия бесконечного сна коварная Калипсо.

11. Lieber Vater

Герман Альбертович Келлер, выбравшись из скорлупы своего идеально отглаженного костюма, переоделся в футболку с рисунком смешного промокшего кота и продолжил работать. Он сидел в домашнем кабинете, освещённом только рыжей лавовой лампой и желтоватым экраном ноутбука.

Вокруг стола толпились книжные шкафы, наполовину населённые одноцветными томиками в плотных обложках, наполовину — белыми лодочками спотифиллума, который почти не просил ни воды, ни света. Он, как Германа уверила продавщица агро-магазина, очищал воздух. Герман этого не чувствовал, но назначил каждому цветочку имя и написал его маркером на горшке.

Ближе всех, протягивая белые изогнутые лепестки к столу, рос Антип.

Закрыв последний на сегодня документ, Келлер откинулся на спинку стула. Снял очки и принялся растирать пальцами переносицу, почесал костяшками сохнущие от недосыпа глаза. В них уже потрескались сосудики, и теперь краснеющие белки рядом со светло-серыми зрачками выглядели устрашающе.

Он не спал всю прошлую ночь, и едва ли сомкнёт глаза сегодня. Назвать Германа особо чувствительным и чрезмерно сострадающим было нельзя, да и что за дела проворачивает Виолетта Ванова — глава ХэльМеда или «Холдинга эффективного лечения и медицины» — он подозревал уже пару месяцев. Теперь же его догадки, которые он порою списывал на свою мнительность и личную неприязнь, имели подтверждения — пусть косвенные и только на словах.

Запись, которую сделала Пелагея после нескольких месяцев работы в лаборатории Сологуба, не являлась доказательством. Ванова говорила на ней расплывчато, да ещё и обращалась к некому Тору — что теперь ей стоило замести следы и притвориться дурой?

Герман не спал, потому что ему нужно что-то придумать, хотя бы решить, где искать помощи. Необходимы более веские доказательства, даже не для того, чтобы кто-то из глав холдингов встал на его сторону, а чтобы кто-то из них хотя бы согласился его выслушать. В одиночку ВОЛК не справится с альянсом из нескольких глав корпораций, даже если на его стороне будет вся правда этого мира.

Келлер вернул очки в тонкой металлической оправе на нос и теперь задумчиво разглядывал жилки на глянцевых листах Антипа.

Большая часть глав корпораций — не только в этом городе, но по всему миру — была Столпами. Вечными душами, которые держали на своих плечах всё: от управления странами до штамповки зубных паст, и рождались вновь и вновь для того, чтобы вернуться на не успевшее остыть местечко. Столпы давно переплелись между собой подобно лианам во вражде и братствах, ненависти и любви, войнах и перемириях. Теперь страсти поутихли, и оскучневшая, истощённая и вызревшая большая их часть пришла к терпению — безразличному и скучающему. Оно продолжалось до тех пор, пока кто-то другой не лез на их территорию.

Герман тоже хотел бы шагать через время в струящихся одеждах из регалий и успехов, забирать то, что ему самому никогда не принадлежало, и продолжать разговоры, которые остановились в прошлом тысячелетии. Но он родился обычным смертным, и срок его в лучшем случае ограничивался жалким веком. Всё своё ему пришлось выгрызать зубами у заносчивых Столпов — пока он торил свой путь на верхушку ВОЛКа, оставил позади достаточно обозлённых бессмертных. Не все из них умели с достоинством проигрывать, как они говорили, подёнкам.

Герман до конца не знал, кто в городском совете был Столпом, а кто — простым смертным. Наверняка это можно было бы выяснить только в личном разговоре, да и то не факт, а терять последние крохи расположения глав других компаний и холдингов Келлер не хотел. Они и так думали, что он на правах надзирателя городского порядка приставил к каждому по соглядатаю и воткнул по жучку в их личные автомобили. Это не было совсем уж неправдой, но и они бы могли звать его «цепным псом» и прочими нелестными кличками хоть немного потише.

Итак, даже к сёстрам, которых с лёгкой усмешкой Герман про себя называл Фемидой и Немезидой, нельзя было обратиться. Компания «Меч и весы» была такой большой и старой, что Келлер сомневался, являются ли две верховных городских судьи древними богинями на самом деле или нет. Поводов подозревать Фемида и Немезида не давали, но ошибиться с этим особенно не хотелось.

Рисковать нельзя. Цели Виолетты неясны, Герман не мог представить, для чего ей нужна эта болезнь. Он знал главу ХэльМеда не так уж много, но успел увериться, что она пока что находилась в своём уме. Её сознание не начало ржаветь под футлярами примеренных личин, не надломилось под чертящими круги часовыми стрелками, как бывало у некоторых Столпов. Они или теряли рассудок, или впадали в ужас первобытного человека, оказавшегося в будущем. Куда они девались потом, Келлер не знал.

Всё указывало на то, что у Столпов была какая-то тайна, которую, к раздражению Келлера, они оберегали куда строже, чем прочие подробности своих хождений по кругам.

— Lieber Vater, — из приоткрытой двери высунулась девочка лет пяти в розовой ночнушке, с двумя длинными почти белыми косами, обрамляющими милое округлое лицо. На нём грозовыми шпинелями переливались большие серые глаза. — Ты обещал пр'о нимфу р'ассказать.

Когда она говорила на русском, то почему-то картавила.

Из-за воспитанных матерью предусмотрительности и дотошности Герман допустил в своей жизни не так уж много ошибок. Поспешная женитьба на женщине, которая вскоре сбежала с порядочной суммой с его счетов, провальное дело с денежным мошенничеством какого-то Столпа да залитый до гнилых листьев филодендрон Андрей. К этим трём вещам Келлер иногда возвращался с досадой, препарируя свои реакции и действия и продумывая, что может помочь ему не наступить на эти грабли ещё раз.

Но была в его жизни ещё одна ошибка, о которой, правда, он никогда не жалел. Звали её Ивонн (на манер немецких родственников Германа) или Ива (для воспитателей и других детей в саду), и она вправду чем-то походила на саженец ивы — нежный кустик с тонкими продолговатыми листами вместо длинных кос.

Герман обернулся к ней. В полутьме комнаты на секунду — всего на секунду! — она напомнила ему её мать, ту самую, которая сбежала с его деньгами и спустя год отправила чуть ли не на перекладных, через какую-то тётку, младенца, за которым «не находила времени и сил следить». Этот назойливый призрак женщины, которую он раньше любил, а теперь не пустит ни на порог, ни в свой город, Герман уже научился игнорировать.

Он тяжело встал со стула, поправил лист совсем уж развязно разбросавшего свои ветви Антипа. Взял с полки «Мифы и легенды Древней Греции для детей» в яркой обложке и вышел из кабинета вслед за убежавшей в коридор Ивонн.

Герман шагнул в её комнату в тот момент, когда Ивонн запрыгнула на кровать, потревожив покой нескольких плюшевых медведей. Одеяло взметнулось над матрасом, щёлкнул выключатель люстры, и в комнате, укрытой пушистым ковром, остался гореть только маленький ночник в форме полумесяца. Его тёплый розовый свет нежно касался щёк девочки и подсвечивал задоринки в её глазах.

Утонув в шуршании кресла-мешка, лежащего у изголовья кровати, Герман раскрыл книгу на месте с закладкой — засушенным листом клёна, который они с Ивой подобрали на прогулке прошлой осенью. Он ничем не отличался от других, устилающих землю с первыми холодами, но отчего-то ужасно понравился Иве, она подобрала его и велела отцу спрятать среди страниц его ежедневника. С тех пор лист кочевал из одной книги в другую, последние полгода — преимущественно с мифами в изложении для детей.

Герман ещё не успел прочитать и слова, но невольно ухмыльнулся, только увидев картину в углу страницы. На скалах возвышалась чёрная угловатая фигура скорбящего по дому Одиссея, а внизу, у свода пещеры, сидела мягкая сияющая нифма с бледной кожей — его тюремщица, Калипсо. Только поверх картины Бёклина иллюстраторы детской книжки стыдливо прималевали нимфе длинный струящийся хитон, который закрывал обнажённые раньше грудь и ноги. Видимо, чтобы детишки не попадали от такого зрелища в обморок после всех убийств, преступлений и предательств, которые случались между древнегреческими богами.

Рано или поздно они бы дошли до этого мифа, и Герман бы предпочёл его пролистнуть, а не пытаться объяснить шестилетке природу того, что случилось (или никогда не случалось?) между Калипсо и Одиссеем. Как будто пока в городе бушует одноимённая болезнь, которая пугает до смерти не только детей, но и взрослых, эту историю можно было бы и опустить. Но Ива уже явно подглядела, ухватилась за слово «нимфа» и теперь не даст сменить курс.

— Ну-у-у?! — нетерпеливо протянула она, накрывшись одеялом по самый кончик носа. Герман убрал волосы с её лба, пропустил локон между пальцами и заправил его за ухо Ивы. Она дёрнула головой, словно ей стало щекотно, и захихикала.

Герман кратко улыбнулся и начал читать:

— В древние времена на острове, где птицы пели чудесные песни и зрели самые сочные фрукты, жила в своём домике прекрасная нимфа по имени Калипсо. Остров её был Раем, и однажды после сильного шторма на его берег прибило корабль. И был на том корабле человек по имени Одиссей. Он был очень умным и храбрым и отчаянно желал вернуться домой к своей семье. Калипсо помогла Одиссею выздороветь, пустила к себе и накормила.

— Она, получается, хор'ошая?

Герман покачал головой, мол, слушай дальше. Ива уже высунулась из-под одеяла и полулежала, опираясь на локти.

— Со временем Калипсо полюбила Одиссея и захотела, чтобы он остался с ней навсегда. Она обещала ему, что если он останется с ней, она наколдует, чтобы он никогда не старел и не умирал. Но Одиссей не слушал её, каждый день он сидел на берегу моря, смотрел на волны и мечтал вернуться домой. Так прошло восемь лет, и однажды боги решили помочь Одиссею. Зевс отправил к Калипсо своего сына Гермеса, велел отпустить Одиссея. Калипсо была в печали: она не хотела прощаться с Одиссеем, уговаривала возлюбленного, обещала вечную жизнь и пела прекрасные песни, но богов не ослушалась.

Ива заёрзала на кровати, накрылась одеялом и перевернулась на бок: так удобнее было заглядывать в книгу. Герман специально наклонился сильнее вперёд, чтобы дочь увидела картину с монументально-печальным Одиссеем.

— Она помогла ему построить плот, дала еды, пожелала удачи в пути и пообещала, что не будет мешать Одиссею в море. Одиссей уплыл, а Калипсо осталась одна.

Герман закрыл книгу, надеясь, что Иву смог убаюкать этот короткий миф без подробностей и сражений. Но, когда он повернул голову, на него смотрели большие серые глаза дочери.

— И что было потом?

— Одиссей вернулся домой.

— Нет, — Ива села на кровати, накинув одеяло на плечи на манер плаща. — Что было с ней?

— Это конец мифа, тут не написано. Думаю, что она осталась жить на острове.

— И он к ней не вернулся?

— Не думаю.

Ива с яростной досадой рухнула на подушку, нахмурила почти белые брови и скрестила руки на груди. Поджатые губы, ставшие тонкой красной полоской, сообщали Герману о напряжённой работе мысли в светлой головушке.

— Тогда я понимаю, зачем она кр'адёт людей. Ищет его.

— Крадёт? — удивился Герман. Он отложил книжку на пол рядом с креслом-мешком и теперь предпринимал попытки выбраться из него.

— Ну да, это же из-за неё болеют. Мне Ваня в саду сказал, что тот, кто на тихом часу засыпает, больше не пр'осыпается никогда. Пр'ишлось р'уками держать глаза, чтобы не заснуть сегодня!

Герман сел на край кровати и подоткнул одеяло Ивы, а затем опустил костяшки сухих пальцев на её лоб, нежно постучал.

— Он говорит глупости.

Ива просияла, заулыбалась:

— Точно, и я так думаю! Он ещё меня вонючкой называл.

— Спи, — Герман дотронулся до кончика носа Ивы пальцем в привычном жесте, щёлкнул выключателем ночника. Когда он был уже на пороге комнаты, Ива вдруг оторвала голову от подушки:

— Почему она отпустила его? Испугалась Зевса?

Герман держался за ручку двери, но не оборачивался к дочери.

— Не испугалась. Просто... иногда любить — это отпустить.

Ива не понимала, что такого придумали глупые взрослые, и зачем они вообще вечно делают не то, что хотят. Она ворочалась на кровати, размышляла об этом и представляла, как одиноко было нимфе-волшебнице на её красивом райском острове, пока не уснула.

Жизнь уродлива, взбалмошна и нелогична: разбрасывается вывернутой наизнанку правдой, орёт безумием самых громких и расставляет зубастые капканы для тех, кто слишком сильно приглядывается к её извращённости. Она делает так, что злодей отвратителен и не вызывает ни капли сочувствия, орёт людоедские мысли и глядит масляными глазёнками. В жизни так можно, но этого не потерпит ни одна история.

Хотя бы среди страниц хочется увидеть логичные мысли и поступки, структуру, которой никогда не поддастся реальность, как ты её не гни. Хотел бы Олег, чтобы и в его жизни появилась стройность закономерностей, с которой он когда-то построил судьбуКванта.

Но в его жизни этого не было. Зато прямо тут — остывший вчерашний кофе, последние пять страниц «Постороннего» Камю и Сет, сидящий по-турецки на полу, у батареи.

Уже минут пять он, до этого ковырявшийся в ногтях, выглядывающий в окно и пытавшийся оценить коллекцию бабушкиного хрусталя, особенно упорно буравил Олега взглядом. Тот от такого внимания раздражался, перескакивал со строчки на строчку и не мог вникнуть в слова. Наконец его терпение лопнуло, он захлопнул книгу и отложил её в сторону.

— Что?

Сет ухмыльнулся, его чёрные брови удивлённо взлетели вверх.

— Я думал, у тебя будет куча вопросов, а ты сидишь и делаешь вид, что я — часть интерьера.

— Так уж точно вышло бы проще, — вздохнул Олег.

Он действительно так и не начал разговор, ради которого решился позвонить Сету. Тогда его схватило за горло такое удушающее и коварное одиночество, что, пожалуй, он и чёртовой матери бы позвонил, знай, что она окажется у него на пороге через пару часов. За них Олег успел наконец успокоиться, наскоро умыться и переодеться, попытаться что-то поесть, но чуть не подавился ломтем батона и затем долго мерил шагами коридор и зал, пока в дверь не позвонили.

— Нелли не проснулась вчера утром. Я увёз её в больницу.

На лице Сета не дрогнул ни один мускул, на нём так и припечаталась бестолковая улыбка да плясали бесята в глазах. Впрочем, Олег не ждал от него сочувствия.

— Пришлось выложить за это все деньги, которые мне подсунул твой брат. Но я верну! — спохватился Олег. Сет поморщился и возвёл очи горе.

Олег и без слов понял, что Сету было плевать на эти деньги.

— Там я встретил Виолетту. Знаешь такую?

Сет нахмурился на мгновение, вспоминая, покачал головой.

— Она... Столп. Говорит, мы были знакомы, и тебя назвала псом. Нет догадок?

— Брюнетка с косой?

Олег кивнул.

— А, эта. Заноза.

Олег внимательно смотрел на Сета, который пытался выщить из-под себя затёкшие ноги. Наконец у него получилось, он с явным наслаждением разогнул колени и согнул обратно, обхватил руками и сложил на них подбородок.

— Не расскажешь про неё? — спросил Олег.

Сет нахмурился, рот его недобро изогнулся.

— Не хочу. Сам вспомнишь, тогда и поговорим.

— В общем, она обещала нам уколы. От Калипсо.

— У старухи уже есть вакцина? — удивился Сет. — И она даёт её мне?

Сет начал тихонько постукивать пальцем по своему запястью, о чём-то размышляя.

— Да если б я сдох, она первая бы бросилась копать мне могилу! Что на неё нашло? — спросил он спустя минуту.

— Думаю, на это занятие выстроилась бы очередь.

Сет взглянул на Олега как-то странно и рассмеялся. Раскатисто, громко, такой смех пошёл бы ему, если бы Сет имел комплекцию мощного Кайсара, а не походил на высоченную вешалку.

— И ты был бы в ней первым, — сообщил Сет, успокоившись.

Он поднялся на ноги и стал расхаживать по залу, измеряя шагами длину серванта.

— Ты вспомнил, как мы встретили Кия.

— Да.

— И тебе это как? Просто приснилось? И не снилось никогда такое раньше?

— Мне часто снятся сны, — ответил Олег.

Ему ужасно хотелось куда-то деть руки, и он не придумал ничего лучше кроме того, чтобы протереть стёкла очков. Теперь единственным, но подслеповатым глазом он видел вместо Сета чёрное долговязое пятно, беспокойно болтающееся по комнате.

— Но эти были другие. Слишком подробные, без, знаешь, такой мазни, которая иногда снится. Когда всё в одну кучу. И очень детальные. Они скорее... как будто я смотрел фильм. Но точно знал, что это было вправду.

— Они начали сниться недавно?

— После того, как мы встретились впервые. До этого такого не было.

Чёрное пятно остановилось у окна, будто всматривалось в небо. Олег вернул очки на нос и увидел, что на самом деле Сет стоял спиной к окну и глядел прямо на него.

— Чёрт, неужели...

На столике возле дивана требовательно завибрировал телефон Олега. Сет остановился на полуслове, махнул рукой, чтобы Олег ответил, и тот поднялся с дивана.

Увидев, кто ему звонит, он невольно поморщился.

— Привет.

— Тебе вечера мать звонила, ты почему трубку не взял?

Каждый раз, когда Олег слышал этот голос, именно эту интонацию, его словно окатывали из ведра холодной водой. Он застыл, выдумывая ответ, а Сет, который точно слышал вопрос, приподнял бровь.

— Я не слышу от тебя ответа. Думаешь, мы поразвлечься тебе звоним?

— Нет, я так не думаю, — последнее слово застряло у Олега в горле, как горькая пилюля, когда запил её недостаточным количеством воды. — Пап.

Воспоминание 1

Когда хускарлы приносят весть о том, кто ступил в её одали, она невольно отшатывается от раненого. На её лице тут же будто высекают грубыми кресалами вопрос: «Почему опять они?!».

Умудрённый Странник и его заклятый брат этого не ведают, но и сами бы не прочь знать ответ на сей вопрос. А он может быть лишь один: мир всё ещё чудовищно мал.

Странник идёт на её земли за знаниями, в поисках нужных ответов и подходящих вопросов. Легенды здесь заигрывают с истиной, крутятся в хитрые завитки, он не уверен, что искомое вообще существует, а старик с вечностью в кошеле согласится дать хоть какие-то ответы. Знает он только одно — любые поиски сто́ят дела. Странник не говорит спутникам, зачем они стоят у дверей незнакомого подслеповатого и выцветшего от дождей Медового зала, окружённого курганами с трёх сторон и с четвёртой — чёрным непроходимым лесом. Но его названый брат и преданная жена и без слов пошли бы за ним хоть в саму мировую бездну.

Она слышит вести о том, что он приходит на её земли, пока перевязывает рану холодеющему воину. Тот лишь изрыгает из горла хрипы и слабую струйку духа, глядит перед собой залитыми молоком глазами, и жизнь его истончается настолько, что держится только на её упорстве. Отступи она сейчас, и он тут же провалится в чёрное ничто: в Вальгаллу ему путь закрыт. Оставлять его сейчас нельзя.

Хель велит хускарлам кликать Тиу, чтобы хозяин встретил незваных гостей. Она свидится с ними позже.

Вотан, жена его Фригга и побратим Лодур ждут у дверей Медового зала недолго: Вотан успевает проводить взглядом лишь одно облако по черепу Имира. Фригга смотрит на мужа, задерживая волнение в горле, крутит на пальце выпавший из-под худа локон, пробует на вкус свои мрачные предчувствия. Бурный Лодур тем временем вертится, с подозрением заглядывает в глаза редким прохожим, пытаясь найти лихие умыслы и злобу старых знакомых, но обнаруживая только сдержанный интерес чужаков. Путники прибывают в одаль Хель почти с каждым пробегом Солнечной повозки — кто ждёт помощи от твёрдой, как лёд, и умелой ярлы, кто просит мудрости у мужа Тиу, спокойного, словно гладь озера в затишье, — а потому трое путников не вызывают переполоха.

— Не нравится мне здесь, — наконец говорит Лодур, невольно вторя мыслям Фригги. Вотан отрывает глаза от небесного свода и строго смотрит на спутников поверх седеющих щёток бровей, но не молвит ни слова. Они и так знают, что значит этот взгляд.

Я вас за собою не звал.

А он знает их ответ на эти слова.

— Не обманывают ли меня глаза? Премудрый Вотан, прекрасная Фригга и хитроумный Лодур, будьте целы и счастливы, и прощайте, что заставил вас ждать.

Из густого мрака Медового зала выступает высокий и тонкий, словно молодой ясень, Тиу. Он широко улыбается крупными зубами, губы его прячутся в рыжей бороде, оплетённой двумя косами.

— И ты будь цел и счастлив в путях своих, — отвечает Вотан. Лодур кивает хозяину, как старому знакомцу, Фригга приветствует по обычаю, с неглубоким поклоном. Речь старого Вотана льётся шуршащей рекой, пока он рассказывает Тиу, как искали они эту одаль, но к главному Вотан не переходит — не время и не место. Тиу слышит в его речах прореху, лишнего не вопрошает.

— Хель прибудет к закату, с ним же мы приготовим пир для гостей. Твои слова обождут доброго мёда, конунг Вотан?

— Обождут, — кивает Вотан. — Созовите в зал всех, кто помнит и может держать кружку в руках, я пришёл не только с вестями, но и с вопросами.

— Всех? — переспрашивает Тиу. — До единого?

Вотан смотрит на него, хмурится. Лодур позади него скрещивает руки на груди, растягивает на лице острую, подобно наточенному топору, улыбку:

— Неужто оглох, князь?

Вотан тянет к названному брату тяжёлую сухую руку, чтобы тот согнал с себя спесь, и он замолкает, опускает взгляд себе под ноги. Сам Вотан не отрывает глаз от Тиу, сдавливает второй ладонью посох до хруста.

— Растолкуй мне, о чём молвишь.

Тиу сжимает губы до белой полосы, машет ладонью, чтобы путники следовали за ним, и великанскими шагами огибает Медовый зал. Оказывается, со стороны леса возле зала рассыпаны, как камушки из пригоршни, приземистые домишки из сруба, которые цепляются за небо струйками серого дыма. Ни один человек не сидит без дела: мужи рубят дерево на дрова и утварь, жены хлопочут по хозяйству и смотрят щенят. Всякого люда здесь много: в глазах одних поблёскивает глубокая, зияющая вечность, другие не ведают мира совсем и будут жить ровно столько, сколько отпустило им тело по рождению.

Впервые с появления подёнок видит Вотан, как даже Старшие Столпы оставляют обязанность удерживать на себе мир и берутся за плуги да коромысла вместе со смертными. Теперь самих Столпов трудно отличить от живущих всего одну жизнь. В сравнении с вечностью — всего день.

— Пока вы странствовали по свету, прошло много зим, — говорит Тиу, читая удивление путников, и продолжает идти вперёд. По голосу кажется, будто он усмехается. — Ярлов да конунгов не может быть слишком много. И у нас среди всех им стал не тот, что просто родился с древней душой да пораньше остальных, как я когда-то. Ярлой стала достойнейшая, а другие оказались согласны вековать запросто, строить общие дни, пока она стережёт их жизни.

— А эта Хель та ещё ягодка, да? — озорно спрашивает Фригга у Лодура, но тот делает вид, что не слышит её вопроса. Он продолжает вскапывать взглядом окаменевшую спину Вотана.

— Как же она стережёт их жизни? — спрашивает Вотан.

— Врачует. Преграждает путь смерти, лечит раны и находит лекарства от хворей.

— Теперь Столпы готовы снизойти, лишь бы не умирать?

— Все боятся смерти, Вотан. Особенно теперь.

Вотан останавливается, и Лодур, погружённый в свои думы, чуть не налетает на него. Спасает Фригга, которая молча хватает Лодура за откинутый на спину худ. Лодур невольно отклоняется назад, лишь бы не задохнуться, сдавленно шипит, наконец смотрит на жену побратима возмущённо. Тиу оглядывается на переполох и спотыкается на холодных и тёмных, как мёрзлое зимнее море, глазах Вотана.

— Что ты хочешь показать нам, Тиу?

— Вы должны увидеть это сами, уже близко. На словах я бы сам себе не поверил.

Взаправду, они проходят ещё пару обнесённых невысоким забором дворов и сворачивают к маленькому деревянному домишке, скаты соломенной крыши которого, как слишком длинная борода, врастают в землю. У сколоченной наспех двери, из щелей которой в холодеющие сумерки сбегает свет очага, стоит дородный дренг с пшеничными косами. Он коротко кланяется Тиу и молча принимается за тяжёлый дверной засов, который почему-то приколочен снаружи.

— Он охраняет то, что внутри, или то, что снаружи? — с сомнением спрашивает Лодур у Вотана. Старший молчит, смотрит на дренга с напряжением.

Если бы внутри был кто-то, чьё сознание изъело годами, кто помутился рассудком от множеств судеб, определивших его долю, его не стали бы запирать. Скорее сразу убили бы. Время от времени иные Столпы не выдерживали, тончали и надрывались, как слишком слабые нити в руках у пряхи. Иногда исцелял выход на новый круг и плетение нового полотна. Временами нить удавалось починить, и Столп сам находил себя в лабиринтах сознания, возвращался с прежними помыслами и словами. А бывало, всё шло крахом, и с каждой седьмицей Столп безумел только сильнее, пока окончательно не перекидывался в чудовище.

Теперь бессмертные судачат, что такой обрыв нити (иные сравнивают такую слабость Столпов с тем, как пожирает металлы ржавчина) есть предвестие окончательной смерти.

Вотан не знает, правда ли это.

Наконец дренг побеждает в неравном бою с засовом, и дверь открывается. Тиу делает большой шаг внутрь. Вотан, Лодур и Фригга входят за ним. Здесь обставлено бедно, и кроме самого очага, лавки подле него да кучи тряпья в углу ничего нет. После студёного воздуха, стачивающего сырые камни, здесь даже жарко.

— Аск, Эмбла, просыпайтесь, — громко говорит Тиу в угол.

Гора тряпья приходит в движение, и оказывается, что это — два переплетённых в объятиях человека, взъерошенных и ослабших. Дева с длинными медными косами, которые кольцами змеятся на полу, сидит, припав к плечу светловолосого юнца с брызгами веснушек на щеках. Глаза девы закрыты, она словно спит и видит дурной сон: между бровей её застыла складка. Глаза юнца же открыты: два чистых лесных озера смотрят на гостей с разгорающимся любопытством.

В чертах Аска и Эмблы Вотан видит схожесть, но не такую, какая обычно бывает у родившихся от одной матери: лица их словно вылеплены руками великанов, которые сами-то никогда не встречались, и каждый из них имеет своё представление о том, как выглядят людские глаза, губы и подбородки. Дева и юнец вовсе не похожи чертами, сидят недвижимые, так что в повадках их тоже не увидеть родства, но что-то подсказывает Вотану, нашёптывает об их единстве.

— Видал когда-нибудь такое, мудрый Вотан? — спрашивает Тиу, глядя на того. Вотан хмурится, сжимает посох, но пока не имеет ответа.

— И что же с ними такого чудного, что ты нас с дороги сюда притащил? — нахально спрашивает Лодур, завязывая руки на груди в тугой узел. Его чутье молчит, и говорят в нём лишь едкая спесь да усталость.

Фригга еле заметно качает головой, привалившись к двери.

Эмбла морщится, открывает глаза. На Вотана смотрят две пары прозрачных глаз, но не узнают его.

— Кем вы были на прошлом круге? — спрашивает Тиу.

Аск и Эмбла переглядываются, опускают виноватые глаза в пол, молчат.

— Они не помнят? — спрашивает Фригга.

— Тиу, ты думаешь, мы из какой пещеры вылезли? Подёнок за минувший век не встречали? — не унимается Лодур. Он подходит к Эмбле, наклоняется, ища встречи с её глазами. Рыжая змея у её ног шевелится, когда дева поднимает на Лодура взгляд, который он не позабудет никогда.

Эмбла и сама удивляется, найдя в спесивце того, мысли о ком дрожат на окраинах истлевшей разделённой памяти.

— Сет, я и впрямь вижу тебя? — спрашивает Эмбла слабым голосом, и Аск тут же сжимает её руку. Лодур же, слыша имя, которым его не называли пять сотен лет, вздрагивает.

— Нефтида, — шепчет он и протягивает к Эмбле заветренную холодную ладонь. Но Аск отклоняет её, качает головой и бросает в Лодура точно такой же взгляд, которым его только что одарила сама Эмбла.

Лодур замирает, словно из него этим взглядом вышибли дух, пытается вдохнуть промёрзший воздух, но он не лезет в глотку, налипает на неё мокрой порошей.

Вотан сам холодеет, как ветер на Йоль, и вокруг него словно взаправду начинает задувать. Тиу внимательно смотрит за тем, как к Вотану и Лодуру приходит одно на двоих осознание.

Фригга же, похоже, понимает первой. Она сбрасывает худ с плеч, бросается вперёд и в миг оказывается на полу, возле Аска и Эмблы. Берёт по их руке и прикладывает к своему лбу. Плечи её начинают вздрагивать.

— Они двое — едины, это всё когда-то была она, — задумчиво произносит Вотан.

— Да как такое может быть?! — восклицает Лодур. Он отворачивается ото всех к затухающему очагу. Его голос гульче и ниже, чем привык слышать Вотан на этом круге.

— Неф, это и правда ты? — Фригга, в отличие от побратима Вотана, слёз своих не стесняется, и, когда она поднимает голову, чтобы обнять разом и Эмблу, и Аска, по щеке её скатывается хрустальная льдинка. — Скажи же мне что-нибудь, чтобы я тебе поверила.

Эмбла обмякает в руках Фригги, Аск же напротив пытается извернуться:

— Не помним мы. А ты её так не жми, она болеет сильно.

Словно в подтверждение Эмбла заходится громким, раздирающим горло кашлем. Аск вскакивает с места, но Тиу уже тянет ему чарку с пахнущим травами отваром. Юнец аккуратно поит деву, а Фригга гладит её по голове.

— Мы нашли их на берегу пару седмиц назад, застуженных и промокших, без памяти, — говорит Тиу и смотрит прямо в глаза Вотану. — Поначалу мы думали, что они обычные дети, приняли за однодневок. Хель выходила их, но память о том, откуда они, не возвратилась. Зато стали появляться общие речи, слова, грёзы, которые не могут быть у людей. Тогда мы спросили Мимира, и он узнал в них двоих Нефтиду.

— Нашли, кого спрашивать, — цедит Лодур, сдерживая в плечах бессильную злобу.

— А к кому им ещё пойти, как не к Хозяину Источника Урд? — замечает Вотан с насмешкой. — Не к тебе ли, Северный Олень?

Лодур недобро глядит на Вотана из-под бровей, но молчит.

— Полно, — вмешивается Фригга. — Вечно вы, как речь о нём заходит...

— Мудрейший Вотан и хитроумный Лодур, — вдруг перебивает её Тиу, — Я слышал сказы о вашем древнем раздоре, но поверь мне теперь, брат Лодур, что древнейший Мимир лучше всех, кроме тебя самого, узнал бы Нефтиду. А где искать тебя, мы тогда не ведали.

Лодур сжимает кулаки, борется с внутренним огнём. Тиу прав, но обида, что причинил ему Мимир, когда-то брат, когда-то Осирис, осела пеплом на плечах, не смылась реками времени и проникла под кожу. Теперь она уже — часть его естества, и пусть все остальные чувства, кроме этой обиды и выстраданной преданности Вотану, давно притупились в сердце Лодура, всё же сейчас он смотрит на Эмблу и Аска и давится тяжёлой, горькой жалостью.

Один из них мог бы быть человеком, один из них мог бы выйти на новый круг с душой той, кого теперь смертные зовут богиней рождения и смерти, но вместо этого им на двоих досталась изуродованная, растерзанная память, расколотая на два тела.

— Тебе жаль нас, правда, Сет? — спрашивает Эмбла и снова глядит в глубину его глаз. Лодур не может смотреть на неё, отворачивается.

— Сказал ли Мимир, почему с ней такое случилось? — спрашивает Вотан у Тиу.

Тот поправляет косицу на бороде, проходится кончиками пальцев по чёрным рунам на предплечье и улыбается вымученно:

— Да какие ответы от него возьмёшь, когда он не хочет баять? Мимир всё прячется за словами и темнит, плетёт узоры из речей. Ничего, что бы мы с Хель поняли про них, он так и не сказал.

— Не говорите так, будто нас тут нет, — ворчит Аск себе под нос.

— Есть здесь вы или нет, а думаете, как дети, — раздражённо отвечает Вотан. — Мыслили, что то, что с вами случилось, может значить для всех Столпов?

— Нам на них плевать, — язвит Аск, невольно загораживая собой Эмблу. — Покуда вам на нас плевать. Спрашиваете: как такое случилось, но не задаётесь вопросом, что сделать, чтобы мы снова стали целым.

— И что же?! — не выдерживает Лодур.

Фригга отстраняется от Аска и Эмблы, садится неподалёку, глядя на них с нежностью. В беседе мужей она не участвует, только поджимает губы, когда Вотан или Лодур начинают бурлить, как кипящая в котле вода.

— Тебе жаль нас, Сет? — повторяет вопрос Эмбла.

Все смотрят на Лодура. Тот решает не вертеться, твёрдо кивает, всё ещё стараясь не глядеть им в глаза.

— Жаль.

— Тогда убей меня, — ледяным голосом произносит Эмбла.

Лодура словно бьют по темечку самим Мьёльниром.

Тиу качает головой, будто слышит эту речь не впервые.

— Эмбла сильно больна, — поясняет Аск. — Мы страдаем в такой близости оба, но подалёку друг от друга уже не сможем, нас будто тянет какой-то силой.

— К тому же, — Эмбла смотрит в глаза Вотану, найдя в нём Столпа с самым холодным разумом. — Если вы убьёте меня, то узнаете, что станется с Нефтидой.

Вотан гладит подбородок, делает несколько шагов взад и вперёд, раздумывая. Находит, что дева и юнец говорят дело, и, пожалуй, Столпам даже повезло, что всё пройдёт по добру.

— Узнаю Неф, — ухмыляется Вотан хищно и оборачивается к Лодуру.

По старому знанию Вотану, конечно, жаль Нефтиду, но побратиму это решение даётся куда тяжелее. Сам Лодур сначала молчит, потом поднимает от пола бесстрастный взгляд, кивает Вотану и медленно кладёт руку на черенок своего меча. Тиу, не желая видеть больше крови, чем видит каждый день, молча направляется к двери. Не ему отговаривать от затеи этих двоих.

— Да что же... Вы взаправду?... — беспомощно вопрошает нежная Фригга, когда Вотан берёт её под руку и шагает к двери.

— Она права, — отзывается муж. — Мы должны знать, что случится, если половины сойдутся. Быть может, это вопрос жизни каждого Столпа в этом мире.

— Но если... Но если вы просто убьёте её, и дух рассеется, что если она тоже не вернётся? — На щеках Фригги снова стынут слёзы, пусть и не теряет она стати, шагая за Вотаном.

— Значит, — отрезает словом, словно мечом, Лодур, извлекая его из ножен. — Мы будем искать пути.

Лодур остаётся с Аском и Эмблой наедине. В угасающем свете очага можно разглядеть только его горящие жёлтым светом глаза да отсветы серебряного меча, исписанного рунами.

Через сто ударов сердца Лодур выходит наружу, утирая окровавленный меч о штанину. На лице его мрачная решительность, в груди — погром, он быстро шагает мимо спутников и скрывается за первым же поворотом.

В полумраке домишки на полу сидит Аск, сжимает в руках бездыханную Эмблу. Плечи его содрогаются. Память древней богини возвращается к нему, сыпется бесконечными золотыми песчинками в разум.

Что Нефтида и Сет сказали друг другу на прощание, не знает никто, кроме них.