Часть 20

Через десять минут у дома остановился фургон. Началась стрельба. Охрана решила начать штурм. Коконою такой прием не понравился. Он быстро справился, расстреляв всех. Мучения он отложил на сладкое.

Акияма взял чемодан и спортивную сумку. Он словно знал куда идти, будто дом этот проектировал. Но найти план особняка — было легче легкого.

Коконой услышал какое-то копошение в доме и пошел по звуку. Он спускался вниз, и когда увидел приоткрытую дверь — зашел туда. В первую же секунду, он накинулся на мужчин. Сестрицы девушки уже в доме не было. Заслышав шум снаружи, она поспешила уйти.

Одному в горло всадил нож. Две-три минуты еще поживет, второму сломал шею, а после ударил его головой о стену, думал, что еще жив походу. А третьего оставил напоследок. Кто позволил его женщину так пасть перед кем-то?

— А тебе не повезло больше всего... — вздыхает тот и начинает смеяться. — Моя сладкая... — он наклонился к Аюми. Она лежала на полу, свернувшись в комочек и еле дышала. Хаджиме прошелся рукой по ее щеке. Такая несчастная, но больше он не позволит так над ней издеваться. Никогда.

— Ты можешь отвернуться? — он снимает с нее цепи и ошейник голыми руками ломает прямо на ее шее. — И ушки закрой, или выйди куда-нибудь, где тебя не тронут. Есть здесь такое место? — он говорил спокойно, успокаивал ее.

Тот мужик порывался выйти, но выстрел в спину, почти что не глядя — заставил его упасть на пол.

— Обещаю, я справлюсь быстро и мы уедем... Только послушай меня сейчас, и даже не пытайся слушать и смотреть, что я буду делать, ладно? — он гладит ее по щекам и улыбается, а у самого сердце обливается кровью.

Аюми поднимается с места кое-как, прикрывается остатками платья. После такого позора, прямо на его глазах, она себе никогда не позволит посмотреть на него. Рыжая плетется на выход, мимо стреляющих, под взгляд Сейшу, что не может отвлечься.

Ей все равно, попадут по ней или нет. Хочется просто уйти, спрятаться подальше отсюда.

Она ловит такси, расплачивается серьгами и едет домой. К себе домой. Это слишком даже для неё. Горячая вода смывает следы насилия с тела. Шею чуть щиплет от ожогов током, но она не обращает на это внимание. Кот сидит возле душевой и наблюдает за тем, как хозяйка скатывается по стене на пол, а после начинает рыдать.

***

— Малыш, а куда ты ползешь? — мужчина подходит к тому, кто пытается после выстрела ползти к двери. Слегка голову наклоняет, держа руки в карманах. — Хотя, давай. Даю тридцать секунд, а потом развлечемся.

Мужик пытался, но все не получалось. Коконой это принял, как призыв в действию. Насильник был перевернут на спину. Нога Хаджиме проходится по лицу несколько раз, словно он сигарету в асфальт втаптывает. Кровь брызжет в разные стороны, крики, смех Коконоя — все в этой комнате разом. Он бил по лицу того ногой, пока от головы не осталось ничего, кроме свисающих кусков мяса и каши на лице, пока кости не перестали хрустеть.

— Боже, я прямо вспотел. Вот так день...!

Хаджиме выходит из подвала, оставляя на полу кровавые следы одной ноги. Акияма уже включил классическую музыку на радио. Сидел, ждал босса, держа на бедрах чемоданчик с инструментами. Когда Хаджиме зашел, тот выбросил сигарету и встал со стула:

— Помощь требуется или могу в фургоне посидеть?

— Иди отдохни. Выстрой пока самый быстрый маршрут к дому Аюми.

Тот поклонился и вручил чемодан мужчине. Коконой увеличил громкость на радио. Отец Аюми мычал, рыдал, держа меж зубов мокрую и грязную тряпку.

— Так, так... Что тут у нас? Ага... Это не подходит. Тебе же больно, наверное, будет, если я буду все медленно делать, да? Тем более меня ждут, а тратить время не хочу. И здесь я не потому, что ты пиздил документы, а из-за того, что ты обидел мою женщину. И поверь, мне пяти-десяти минут хватит для того, чтобы ты расплатился с тем, что с ней сделал. Остальное оставим для другой дочери...

Коконой достает тряпку изо рта мужчины. Крики, мольба, слезы как у бегемота с размером полноценный алмаз. Это его остановит? Нет. Он обидел его свет жизни. О чем речь может идти? О какой пощаде?

— Кричи... Давай, слейся с музыкой, дядь...

Хаджиме держит шуруповерт в руке, вставляет биты. Это съемные наконечники. Взял самый большой и самый тупой, чтобы сверлил долго.

Звук инструмента, и у того уже точно случился инфаркт.

— Стоп-стоп, зайчик. Мне нужно видеть тебя живым.

Бита на высоких поворотах касается кожи лба, а затем все глубже и глубже сверлит, доставая до самого мозга, пока Коконой смеется. Кровь брызжет ему на лицо, он улыбается, прикусывает губу, когда горячие капли касаются кожи, а тот кричит как баба.

Он просверлил еще пару дырок, чтобы тот истекал кровью.

— Что же... Перейдем к мясорубке?

Тот уже заприметил бензопилу, что стояла у того в гараже. Он подносит ее к мужчине, заводит и начинает проходиться по его телу. Куски летят в разные стороны. Ох, придется «клинингу» постараться.

После еще десять минут мучений, Коконой выходит на улицу полностью в крови.

— Салон тебе подчистим. Езжай в ресторан. Мне в душ нужно.

Не будет же он пугать девушку своим внешним видом?!

***

Через пятнадцать минут — Коконой уже стоял у дверей Аюми и настойчиво звонил в звонок.

Она не открывала. Лежала на кровати, завернувшись в одеяло. Вышла из душа и так и улеглась. Хотелось просто потеряться, стереть себя с лица земли.

Рыжая стаскивает подушку с кровати, прикрывает голову, лишь бы только не слышать звонка в дверь.

— М... Ладно, — тот достает из кармана монетку и прокручивает несколько раз замок, не используя ничего другого. Он резко потянул на себя двери, чтобы выступ замка позволил ему зайти уже, наконец, внутрь. Брюнет тихо снял обувь и пошел в комнату. Увидев девушку на кровати — тот встал и тяжело вздохнул.

— Солнце... — он сглотнул с дикой болью в груди. Подошел к ней и уселся на край кровати, поглаживая ее по ноге. — Малыш, иди ко мне, пожалуйста...

Она не двигается, замирает на месте, затаив дыхание. Не может позволить себе поднять взгляд на него, не может посмотреть.

— Аюми, дорогая, просто дай тебя обнять... — он сдвигает брови вместе и тяжко вздыхает. — Тебя больше никто не тронет... Их... Забрала полиция. Все хорошо, иди, — он тянет к ней руки, хоть она и не видит. Ему стыдно. Страшно и противно за то, что не узнал ее. Не узнал ту, что успел полюбить. Одурманенный внешним сходством сестер и легким настроением, позволил любимой страдать своим бездействием. Сможет ли она его простить?

Девушка нехотя приподнимается, одеяло сползает с плеч, оголяя тело в синяках и ссадинах.

— Уходи, Хаджиме...

Он застывает на месте, не двигается. Глаза у него блестят, вот-вот заплачет. И когда такое было? Не может он смотреть на нее сейчас, поэтому и взгляд отводит, глядя в окно и вздыхает.

Только подсаживается ближе и гладит ее уже по ладони.

— Нет.

— У... Уходи... — По щекам девушки скатились слезы. — Уходи, уходи, уходи... — она бьёт его кулачком по плечу, пытается оттолкнуть от себя.

Он прижимает ее к себе. Пускай бьет, кричит, но не уйдет. Коконой гладит ее по плечу, успокаивая. По волосам проходится, когда по голове гладит свободной рукой. Шмыгает носом и целует ее в ухо, слегка издавая чмок.

— Сказал, что не уйду. Буду в подъезде лежать и тебя ждать, если выгонишь, буду просто сидеть. Но не уйду.

— Зачем тебе это...? Почему просто не можешь оставить меня в покое? — тихо бормочет, — я вас сдавала... Докладывала о каждом шаге... Продавала ваши отчёты... Зачем тебе предатель?

— Потому что люблю тебя. И срать на те отчеты. Больше нет никого, кто может ими пользоваться... Мне все равно, чем ты занималась тогда.

Он берет ее лицо в ладони и смотрит с легкой улыбкой на нее.

— Не хочу тебя отпускать. Ты — все, что у меня есть, — он хмыкает носом и слегка плечами водит. — Я так и не встретил тебя и не отвез туда, куда хотел... Мы же можем это исправить? — он проходится пальцами по ее шее, а потом поцелуем залечивает раны на коже.

Она отводит взгляд, но после отстраняется. Ведь и не понял, что она это не она. Злиться бы, за то, что с сестрой спал, да только та тоже та ещё актриса.

— Не хочу, вернее... Не могу... Не после всего... И дело не в тебе.

— Ты переживаешь из-за того, что было? Думаешь, что я тебя брошу? Хах... Это ты меня должна бросать. Я ведь не узнал тебя, вернее, не узнал, что ты не ты.

Он виновато опускает голову и отъезжает от нее.

— Если ты меня простишь, то я все сделаю, чтобы никогда ничего не смогло нам помешать, Аюми. Я хочу быть с тобой до самого конца. Слушать, как ты смеешься, видеть, как ты смешно обжигаешься о кружку с горячим кофе и растить с тобой наших детей...

Она снова плачет, снова вытирает щеки от солёных слез, что так предательски льются из глаз, подползает к нему, зарывается в объятья, прижимается всем телом и засыпает на его руках. Впервые спокойно за это время.