Глава Пятидесятая

Я была уверена, что опубликовала вчера главу, а оказывается, что не опубликовала.Кстати, интересный факт обо мне: я сломала палец на ноге. Чувствую себя полной дурой. А вам приятного прочтения!

Самолет взлетел.

И мне с трудом удавалось поверить в то, что он взлетел вместе со мной на борту.

Доминик действительно не замолкал. Он решил рассказать мне обо всех своих приключениях с Полом. Будучи подростками, они не раз воровали выпивку из летнего домика родителей Пола, где и распивали ее, и считали себя до невозможности крутыми. И им было не важно, что на следующий день их непривыкшие к такому крепкому алкоголю организмы отторгали все выпитое. Так же я услышала несколько забавных историй, произошедших с Домиником в университете. Он рассказал мне о своих преподавателях, о студенческих тусовках на территории кампуса и о девушке по имени Бетти, которая клеилась к нему на протяжении трех лет и оставила его в покое лишь после того, как по всему университету начал ходить слух о ее букете венерических заболеваний.

Последнее мне было знать совсем необязательно.

– Ладно, хватит.

Доминик хмыкнул.

– Я же говорил, что надоем тебе.

– Ты не надоел мне, – запротестовала я. – Просто расскажи мне о чем-то другом.

Он широко улыбнулся.

– Тогда слушай еще одну историю: однажды мой друг Джеймс натер свой член острым перцем.

Поняв, что Доминик говорит это абсолютно серьезно, я взорвалась от хохота. Как вообще можно до такого додуматься? Я вытерла пальцем выступившие слезы и сказала:

– Ладно, пожалуй, с меня хватит историй о твоих сумасшедших друзьях.

Вскоре нам принесли поесть. На наших подносах оказалась курица, рис с овощами, картофельный салат, фруктовая тарелка и персиковый пудинг на десерт. Сразу после того, как еда оказалась в наших желудках, Доминик сказал:

– Давай поиграем в игру.

– Какую? – с интересом спросила я.

– Мы по очереди будем говорить о себе какой-то факт, правдивый или нет. Другой должен угадать.

Ну что ж, эта игра была отличной возможностью узнать друг друга лучше. На самом деле я не считала, что жизнь Доминика покрыта мраком, даже несмотря на его секреты. Мне казалось, мы сближались каждый день, каждый час, минуту и секунду, которую проводили вместе. Взять хотя бы наш ужин в самолете: я узнала, что Доминик терпеть не может киви, причем без всякой на то причины.

– Эти маленькие косточки такие мерзкие, – только и сказан он.

Я, в свою очередь, переложила на его тарелку две дольки апельсина. В ответ на мои действия Доминик понимающе кивнул, и мы продолжили есть, как ни в чем не бывало.

– Давай, – согласилась на его предложение я после долгих размышлений. – Ты первый.

Доминик почесал подбородок.

– Дай-ка подумаю... что насчет такого факта: моя мама и мама Камилы – близняшки.

Немного подумав, я покачала головой.

– Нет, ты только что это придумал.

Доминик фыркнул.

– А вот и нет, – он достал телефон из кармана и зашел в галерею. – Они однояйцевые близнецы. Наши мамы очень близки, поэтому мы с Камилой проводили очень много времени в детстве. Мы с ней лишь двоюродные брат и сестра, но у меня всегда было чувство, что мы родные. Кстати, у Камилы есть младшая сестра, Эмма. Она младше меня на шестнадцать лет, поэтому мы с ней... не всегда находим общий язык. К тому же, большую часть жизни она прожила во Франции. Даже немного картавит, когда говорит на английском.

Доминик отыскал в галерее нужную серию фотографий и повернул ко мне экран.

Две полностью идентичные женщины позировали на фоне цветущего дерева. У них были черные как смоль волосы, кожа молочного оттенка и множество веснушек. Они украшали их лоб, щеки, нос, плечи и даже руки. Теперь я понимала, от кого Камила и Доминик унаследовали эту особенность. Я уже замечала ранее, что для двоюродных родственников они были слишком похожи – чертами лица, цветом волос, оттенком кожи – но если их мамы выглядели одинаково, это имело смысл.

Доминик пролистнул несколько фотографий, и передо мной оказалось групповое фото прямо возле Эйфелевой башни.

– Это моя мама, родители Камилы и Эмма.

– Получается, они все живут в Париже?

– Да.

– Но почему?

Доминик вздохнул.

– Несколько лет назад родители Камилы открыли там ресторан. Один ресторан превратился в целую сеть, и им пришлось переехать в Париж, чтобы заниматься бизнесом непосредственно на месте. Эмма была еще слишком маленькой, чтобы осознать все трудности предстоящего переезда, но Камилу это очень расстроило. Я бы сказал, напугало. Тогда родители предложили ей остаться в Америке при условии, что она согласится поступить в частную школу закрытого типа.

– И она согласилась, – догадалась я.

– Да, – улыбка Доминика подсказывала мне, что он был невероятно рад этому. Если верить его словам, они очень дорожили друг другом, и ему наверняка было бы нелегко жить вдали от сестры. – Она познакомилась в этой школе с Джастином.

С Джастином, который, в свою очередь, был моим кровным братом. Интересно, сидела я бы сейчас в этом самолете, если бы Джастин решил связать свою жизнь с кем-то другим? Ведь тогда я бы не встретила Доминика в Ланкастере, и, возможно, мы бы никогда не пересеклись после нашей первой ночи снова.

– Получается, твоя мама тоже живет во Франции? – спросила я, когда Доминик продолжил пролистывать галерею, показывая мне больше и больше фотографий.

Доминик устало вздохнул.

– После смерти папы мама очень закрылась в себе. Закрылась от всех, даже от меня. Я не виню ее. Я был совсем ребенком, когда отца не стало, но мама... она очень любила его. Ее сестра стала для нее опорой, какой всегда была. После того, как родители Камилы приняли решение переехать в Европу, мама поняла, что должна последовать за своей близняшкой.

– И теперь она работает в одном из их французских ресторанов, – догадалась я. Доминик уже много раз рассказывал мне о ее работе и удивительных кулинарных способностях. – И она оставила тебя в штатах одного?

Доминик просто пожал плечами.

– Мне было двадцать, Дейзи. Я уже был взрослым мальчиком. Я хотел, чтобы моя мама поступала так, как считает лучше для себя.

Это была очень зрелая позиция, и я разделяла ее. Я тоже желала своей матери всего самого лучшего, и ради ее счастья я была готова на все.

– Так, что-то мы отвлеклись. Теперь твоя очередь.

Задумавшись, я принялась рассматривать свои руки. Мои глаза заметили маленький шрам на правой руке, прямо возле большого пальца, и я повернулась к Доминику:

– Когда мне было пять, меня изъяли органы опеки. Я провела в центре социальной помощи пять с половиной недель, пока маме не удалось вернуть меня обратно.

Доминик побледнел. Я буквально видела, как краска исчезает с его лица.

– Умоляю, скажи, что это неправда.

– Это правда.

Доминик нервно сглотнул.

– Как это произошло?

Я покачала головой.

– Я не помню, – призналась я. – Как будто кто-то удалил эти воспоминания. Мама рассказала мне об этом несколько лет назад, когда я спросила, как я получила этот шрам, – мой взгляд вновь приковался к моей ладони.

– И как же?

– Я решила, что поиграться с кухонным ножом – отличная идея, – я издала смешок, потому что считала эту ситуацию до невозможности абсурдной, но Доминику было не смешно. В тот момент он напоминал мраморную статую. – Маму срочно вызвали на работу, и она оставила меня дома одну. Всего на полчаса. Но я решила исследовать кухню, дотянулась до подставки для ножей и опрокинула ее на себя. Один из ножей порезал мне руку, и к тому времени, когда мама пришла домой, я сидела в луже крови и ревела в три ручья.

– И социальные работники решили, что эта вина твоей мамы?

– Она отвезла меня в больницу, и у медработников появились вопросы, как это произошло, – призналась я. – Только потом подключились соцработники. Закидали мою маму обвинениями. Она говорила, что у нее и так чуть сердце не остановилось, когда она увидела меня на полу, в крови. А тут еще и это...

Я не считала, что моя мама была плохим родителям. Даже не так: я считала свою маму потрясающим родителем. Может, она поступила не совсем правильно, оставив пятилетнего ребенка одного, но не все было так просто. Если бы она не вышла на работу, ее, возможно, уволили б, и тогда у нас не было бы денег на еду и жилье. Она никак не могла знать, чем это обернется.

– Моей маме понадобился месяц, чтобы собрать все документы. Суд вынудил ее посещать курсы для молодых матерей, а потом она потратила еще несколько недель на то, чтобы получить тысячу справок о том, что официально трудоустроена, в состоянии обеспечить меня, никогда не применяла ко мне физическую силу...

– Подожди, подожди. Соцопека решила, что это твоя мама порезала тебя?

– Я не знаю. Со мной работали психологи в центре социальной помощи, но я уже не помню, какие вопросы они задавали. Скорее всего.

Я только в тот момент осознала, какими абсурдными были действия социальных работников. Они изъяли меня из семьи, просто потому что у них были подозрения о насилии, в то время как Джастин прожил всю жизнь с Оливером Тэйтом и... и наверняка ни разу не обращался к службам, способные ему помочь. А те, в свою очередь, никогда не обращали внимания на такую состоятельную семью, как Тэйты.

– Жуткая история, – подытожил Доминик. – Я разговаривал с твоей мамой, и я вижу, как ты любишь ее. А она тебя. Не верю, что она все это заслужила.

– Не заслужила, – согласилась я. – А теперь ты. Давай о чем-то менее грустном.

– О чем-то менее грустном? Ну, хорошо. Мой первый секс был в пятнадцать.

Я фыркнула.

– О, это правда. Уверена, что если бы половое созревание у тебя наступило еще раньше, ты бы и вовсе начал вести половую жизнь с детского сада.

– Боже, Дейзи, нет, – он замотал головой. – Я впервые занялся сексом в восемнадцать, с девушкой, которая мне очень нравилась. Мы встречались с ней пару месяцев в старшей школе.

Я сощурила глаза.

– Мне сложно поверить, что я потеряла девственность раньше тебя.

– И почему тебе сложно в это поверить? – недоумевал Доминик.

– Потому что ты обожаешь секс, и ты до ужаса симпатичный. Неужели никакая красавица не соблазнила тебя до твоих восемнадцати?

– Представь себе, – пожал плечами он.

– Ладно. У меня тоже есть для тебя факт.

Доминик улыбнулся.

– Я заинтригован.

Я посмотрела парню в глаза и сказала:

– Я лишилась девственности на заднем сидении «пчелки».