Глава 19 «Правда всегда всплывает на поверхность»

Благоухающий цветочный сад погряз во тьме ночи. Ветки слабо покачивались, припадая к земле и пряча нежные бутоны от чувства безысходности. Будто если сладкий аромат пропустит гнилостный запах скорби к лепесткам, они завянут, упадут на землю и станут прахом.

Под раскидистым деревом в окружении кустов пионов прятался надгробный камень. Такой же блеклый, как и весь сад сегодняшней ночью. Сквозь опущенные ветви дерева проникал лунный свет. Перебежав с блеклого лица на мраморную плиту, он осветил выгравированные на сером монолите буквы.

Но тень затмила бледнеющий под луной могильный камень. В ней угадывалась аккуратная женская фигура с осунувшимися плечами и спадающими на лицо светлыми прядями. Скрытый силуэт быстро превратился в девушку с грустным взглядом. Она посмотрела на надгробие, собирая себя по кусочкам, провела шершавыми пальцами по родному имени и закрыла глаза.

На мраморной плите в полумраке ночи виднелась аккуратная эпитафия: «Элизабетт лан Эккель. Любимая жена и замечательная мать».

Не обращая внимания на недавно прошедший дождь, от которого трава и земля стали мокрыми, она сидела на коленях в бледно-голубом платье. В очередной раз не в силах вымолвить и слова, в очередной раз жалея и презирая.

Один день стал переломным моментом всей жизни. Казалось, что, лелея в памяти мгновения свободы, будет легче перенести неизбежное. На самом же деле яркие отрывки прошлого изводили совесть. Невозможно не сожалеть и сожалеть одновременно. Но она могла. Это было похоже на стойкое решение вести корабль в бурю: когда понимаешь, что ошибся с курсом, но не жалеешь о решении, ведь только здесь, среди диких морских гроз, судно, выдержав испытания, станет сильнее, а команда сплотится. Это как сотня импульсивных решений, ведущих к вершине. Как океан, где красота и опасность существовали в постоянном равновесии, напоминая, что иногда ошибки не ведут к гибели.

Сидя у могилы матери, она ощущала невыносимую тяжесть. Холодная земля под руками чувствовалась мучительной виной, которую хранило сердце. Ветер шевелил траву, но шёпот природы не приносил утешения, усиливая чувство утраты. Каждая мысль резала, словно остро заточенное лезвие сабли. Собственные ошибки, безразличие и эгоизм стали причинами её ухода. В груди пульсировала боль, смешанная с отчаянием. Ведь время не вернуть, а прощение, которого она так жаждала, казалось недостижимым.

Мама всегда желала ей счастья, никогда не была против грёз о морских путешествиях. Так почему же всё так обернулось? Почему никто теперь не счастлив? А ведь она просто впервые подумала о себе.

В моменты, когда серая надгробная плита не была видна взгляду, мысли о том, что на неё не держали зла и желали лишь счастья, пробирались в подсознание. В остальном же она поклялась оставить мечты о море: от них становилось только хуже. И одновременно с этим силуэты корабля, голоса команды и запах морской соли терзали сердце тоской. Она бы с удовольствием убежала снова, но не могла. Потому что не в силах больше оставить отца. Потому что судьба неизбежна. Итог один, и лишь дороги к ней ведут разные.

Ариэль Рохас. Красный капитан и отважный пират.

Ария лан Эккель. Дочь губернатора и будущая наследница.

Круг замкнулся. Уроборос вновь ухватил себя за хвост.

Она снова дома, будто не было этих двух циклов путешествий. Будто не было того побега под покровом ночи. Будто ночные улочки Равендора не прятали и не вели к гавани. Будто всё это — долгий сон.

И лучше бы это действительно был сон. Тогда бы возвращаться к привычному было не так сложно.

Ариэль... Ария вздрогнула, поёжившись от неприятной прохлады, окутывающей снаружи и изнутри. Она столько раз видела смерть и пережила так много, что поддаться пустоте и сгинуть в ней просто стыдно. Нужно только немного потерпеть, и река вернётся в прежнее русло. Всё встанет на свои места. Останутся лишь трепещущие мечтой воспоминания, а впереди будет ждать грандиозное будущее, избежать которого так и не удалось.

Тонкими пальцами Ария подхватила бледно-розовый пион, лежащий у неё на коленях. Цвет его лепестков напоминал разводы, которые красная краска оставила на светлых волосах, став единственным явным напоминанием.

Прежде чем положить его на могилу к остальным цветам, Ария хотела что-то сказать, глядя на серый камень, но так и не подобрала нужных слов. Поддавшись вперёд, она аккуратно опустила пион, поглаживая нежные лепестки, а затем замерла, услышав посторонний шорох.

— Генри? — тихо спросила Ария, едва различая мужской силуэт неподалёку. Лан Эккель нахмурилась, вслушиваясь в чужие аккуратные шаги, будто он боялся спугнуть её.

Прошло так много времени с момента их последней встречи. Ария даже не представляла, что следовало сказать или сделать. Злится ли Генри на неё за побег? Будет ли теперь относиться иначе? Внешне он почти не изменился. Может, волосы стали чуточку длиннее, а лицо — строже. Но в остальном Эвери же всё ещё оставался её близким другом?

Генри не ответил, молча подошёл ближе и встал у ствола дерева. Полуприкрытые ресницами карие глаза в полумраке казались совсем чёрными, но Ария чувствовала, как медленно они скользят по её силуэту.

— Почему ты в саду так поздно?

Она не расслышала в его словах ничего, кроме обеспокоенности, спрятанной за холодным, дипломатическим тоном.

Отвечать не хотелось, поэтому Ария увела взгляд обратно на надгробную плиту.

Почему Генри пришёл именно сейчас? Почему не подождал, пока она сама вернётся в дом? Надеялся убедиться, что Ария раскаивается? Или просто хотел надавить своим присутствием?

Поняв, что ответа он так и не услышит, Генри тяжело вздохнул. А затем произнёс то, отчего у Арии защемило сердце:

— Это не твоя вина.

— Что? — Мысли не сразу встали на место. Резкий оборонительный вопрос соскочил с её губ быстрее, чем молния ударяла в спокойное небо.

— Твоя мама умерла не по твоей вине, — терпеливо объяснил Генри, всё ещё внушая ей истину полушёпотом.

Арию обожгло это утверждение. Одновременно очевидное, но такое лживое. Пламя горячей обиды затрепетало в душе, стоило Генри произнести простую правду вслух. Но она не поверила. Знала, что он прав, но всё равно не поверила. Переживая бурю внутри, вслух лан Эккель лишь сухо произнесла, сминая ткань платья в кулаке:

— Я знаю.

Генри покачал головой и снова повторил, настойчивее:

— Нет, не знаешь. — Он сделал небольшую паузу, догадываясь, что Ария чувствовала сейчас, и зная, что ей необходимы его слова. — Это не твоя вина.

— Генри, прекрати. Так ты делаешь только хуже.

Он не извинился, только сжал губы и кулаки, стоя на одном месте. Тишина окутала сад, где они гуляли в детстве. Прямо под этим деревом устраивали пикники, играли в прятки и болтали ногами на старой качели.

Генри не видел лица Арии, спрятанного за волосами и тенью, но продолжал смотреть на неё, понемногу вспоминая, как выглядела и ощущалась потерянная дружба. Первое время Эвери был вне себя от злости. Он бросил все силы на поиски и не переставал пытаться долгое время, но с каждым днём гнев и раздражение превращались в обиду. Он не смирился с её решением, не отпустил Арию — бросил, не желая знать, чем всё это закончится. Генри думал, что, если им удастся встретиться ещё раз, он выскажет каждую ядовитую мысль, которая рождалась в голове под влиянием бурлящего огорчения. Но увидев Арию напротив могилы матери, проглотил каждое отравленное злостью слово.

Всё ещё молча, он отошёл от дерева. Ария ожидала, что он уйдёт и оставит её в покое, но Генри бесцеремонно опустился на колени рядом с ней. Не сдержавшись, лан Эккель посмотрела на безупречную ткань штанов, испачканную дождевой грязью. И именно такой незначительный жест стал последней каплей, растворившей всякое недопонимание.

Оба хотели извиниться друг перед другом за всё, но Ария лишь осторожно коснулась взглядом мужского профиля и бесстрастно спросила:

— Ты давно приехал?

— Буквально только что.

Ещё недавно Генри отправился по делам в Дорн, но, услышав о возвращении Арии, тут же снарядил корабль в обратный путь. Увы, дорога заняла несколько дней, и вернуться как можно скорее не получилось. Поэтому создалось впечатление, что он, в общем-то, и не очень спешил на эту встречу. Генри считал, что именно так подруга о нём и думала, но вешать на себя фанфары не собирался.

Ария кротко кивнула. Всё это было так странно.

— Уже виделся с отцом?

— Нет, ещё нет, — Генри посчитал, что губернатор может подождать. — Как он тебя встретил?

— Как я и ожидала, — Ария пожала плечами. Хотелось добавить, что ему стоило проявить чуть больше сочувствия, но в данных обстоятельствах это было лишним. — Эти дни он усердно обходит меня стороной. Но это к лучшему.

Отец с дочерью не знали, как подступиться друг к другу. Их ситуация выходила за рамки привычных конфликтов между родителем и ребёнком. Но, признаться честно, «как я и ожидала» было большим преувеличением. Ария предполагала, что всё сложится намного хуже.

У Джарерда лан Эккеля была одна проблема: он не разграничивал роль отца и губернатора. Поэтому иногда общаться с ним было очень сложно. Мужчина будто всегда пребывал на глазах публики. И если в детстве Ария чаще разговаривала с отцом, то с возрастом встреч с губернатором становилось всё больше и больше. Она прекрасно понимала, какая ответственность легла на его плечи — отчасти поэтому и сбежала, — но всё же каждый раз ждала, что Джарерд вспомнит, что у него есть дочь.

Несколько дней назад Ария впервые за долгое время вернулась на Равендор. Она убегала оттуда под покровом ночи и вернулась, сопровождаемая тьмой. Было ли то стечение обстоятельств или заранее высчитанный маршрут, она так и не поняла. Все эти два цикла правительству Равендора удавалось скрывать подвешенное состояние, в котором находилась губернаторская семья.

Дело было в том, что Ария лан Эккель даже к своему зрелому возрасту редко появлялась на публике. Почти никто из простого люда не знал дочь губернатора в лицо, поэтому их не сильно волновала периодичность, с которой та выходила в свет. А богатым гражданам достаточно было простой вести о том, что Ария уехала учиться, чтобы свести интерес на нет и, вдобавок, восхититься трудолюбием наследницы.

Ведь у высших слоёв населения было одно простое правило: на девушку стоило обратить внимание лишь после того, как она заявила о себе на балу невест. До дебюта на празднике её никто не воспринимал всерьёз. Для Арии таким переломным моментом стал побег. Она покинула родной дом девочкой, а вернулась сюда сильной и храброй девой. 

Однажды покорив бурю, невозможно целиться на лёгкие волны. Но кто же знал, что порой даже штиль хранил в себе опасность.

Несмотря на её положение, Арию укутали в плащ и натянули капюшон на голову. Накидка пришлась как раз кстати. Сегодняшняя ночь веяла прохладой. Осматриваясь по сторонам, Ария бросила долгий задумчивый взгляд на исчезающий во тьме берег. Именно там, где ночь скрывала гавань, она встретила Вильгельма и Сильвера. Спустившись к морю два цикла назад, беглянка долго рассматривала фрегаты из красного дерева, а теперь сошла с подобного, по-прежнему мечтая сбежать.

Экипаж подобрал их чуть дальше от береговых улочек. Многие рыцари остались на корабле, чтобы привести его в порядок и не привлекать лишнего внимания. Ария сидела, глядя себе под ноги. Много думая о том, что будет теперь, она так и не нашла правильного ответа. Будто будущее дома было туманней, чем непредрешённая судьба на корабле.

Жутко хотелось спать, но впереди ждала встреча с отцом. Вряд ли Джерард после всего сможет отложить визит дочери наутро. К тому же, ещё недостаточно поздно, чтобы он спал. Прислонившись виском к обитой мягкой тканью стене и прикрыв глаза, Ария думала о том, стоит ли вообще что-то говорить или лучше помолчать, глотая нравоучения и монологи о позоре.

Большой особняк губернатора, стоящий практически в центре Равендора, перекрывал своим величественным видом горы, оставаясь старым напоминанием о прошедших веках. Мало что здесь изменили, когда магия исчезла, и почти всё осталось прежним, когда Ария вернулась. Это был её дом. 

Она смотрела на высокие стены забора, придерживая тонкую занавеску в экипаже. Наконец выйдя из кареты, ей велели опять накинуть на голову капюшон, хотя до дома оставалось всего несколько десятков шагов. Ария предположила, что она прячет вовсе не лицо, а волосы.

Генерал Ганс всё это время сопровождал экипаж. Он же был единственным, кто вошёл в особняк, желая самолично провести Арию к отцу. В тот момент лан Эккель не просто показалось, она была уверена, что теперь Ганса приставят к ней как личного надсмотрщика, чтобы Ария ни в коем случае не сбежала. Даже если генерал не будет находиться рядом постоянно, и днём, и ночью гремя латами, то в особняке достаточно людей, чтобы информировать Ганса о передвижениях Арии. Такова теперь её участь.

Оказывается, лан Эккель успела подзабыть родные коридоры с мягким голубым ковром, шторами в пол и серебряными люстрами со свечами. Но навсегда в памяти осталась скромная дверь из светлого дерева, ведущая в отцовский кабинет. 

Ария сжала ручку и, немного помедлив, приоткрыла дверь. По ту сторону не раздалось ни звука. Подумалось, что внутри никого нет, поэтому лан Эккель вопросительно посмотрела на стоящего в стороне Ганса. Тот медленно кивнул, и Ария неторопливо вошла в кабинет.

Мужчина склонился над бумагами. Она спокойно позвала его, хотя внутри всё прыгало от волнения:

— Отец. — Ария прикрыла дверь за собой и сразу же прошла ближе к столу.

— Ария!

Реакция оказалась мгновенной. Джарерд поднялся с места и в несколько шагов оказался рядом с дочерью. Она думала, что не скучала, но внезапная тяжесть в груди выдала её перед собственной совестью: что-то между теплотой и болью, словно её застали врасплох.

— Слава богам, ты дома. — Он облегчённо выдохнул, аккуратно положив большие ладони на плечи дочери. Внимательно рассматривая девушку перед собой, Джарерд больше не видел ту маленькую девочку, которую знал. Его взгляд остановился на её лице, таком знакомом, но в то же время чужом. Прямо сейчас перед ним стояла взрослая девушка, которая сделала выбор, ему совершенно непонятный. И всё же, он скучал, как бы ни хотел этого признавать.

Странная неуверенность окутала Арию, когда она почувствовала отцовские ладони на собственных плечах. Будто бы то был не родной человек, а незнакомец, которого она знала всю жизнь. Его лицо изменилось лишь для неё: новые морщинки пролегли вокруг внимательно изучающих её глаз, седина лишь слегка коснулась каштановых волос, а сам он выглядел уставшим.

— Ты рад меня видеть? — Утопающий в тихой горечи разум, осознающий, что попался в ловушку стыда и совести, машинально начал обороняться, бросаясь резкими вопросами. Арии стоило бы прямо сейчас попросить прощение за свои мысли, за холод, который она демонстрировала, думая, что ей всё равно. Но что дочь, что отец — те ещё горделивые упрямцы.

— Рад? Конечно. Не делай из меня монстра. После двух циклов поисков любой отец был бы рад вернуть дочь домой.

— Вернуть?.. — Ария проглотила продолжение вопроса, оставляя всю несправедливость при себе.

Отец осторожно поглаживал дочь по плечу, будто согревал в необходимой заботе. Он не мог отделаться от мысли, что перед ним стоял совсем другой человек.

Ария же с жадностью промозглой лисицы ловила внимательный, тёплый взгляд отца, которого не видела целую вечность, пока тёмные глаза не налились серьёзностью и таким знакомым недовольством:

— Твои волосы. — Джарерд поддел пальцем одну из алых вьющихся прядей, придирчиво разглядывая её. Он тосковал, но гордость и упрямство мешали выразить собственные эмоции открыто. Вместо слов губернатор выбирал сдержанность, скрывая нежность за щитом неприступности и недовольства. — Зачем ты их испортила? Тебе нельзя показываться в таком виде.

Сладкое наваждение как рукой сняло. Ария вспомнила, что говорила не с отцом, а с губернатором. Только что она готова была пуститься в извинения, но строгий правитель Равендора вновь занял место родного человека.

— Что не так с моим видом? — Она прекрасно понимала, почему он так поступил, но не хотела этого признавать. То ли соглашаясь, то ли в пику отцу, Ария убрала волосы за спину, сделав небольшой шаг назад.

— Пока ты под моей крышей, ты будешь жить, как подобает, и появляться в обществе так — лишние сплетни, ненужные нам.

Почему он не мог сдержаться? Почему обязательно нужно было всё испортить? Сердце заныло, трепыхаясь, как птица в клетке. Оно кричало, молило о том, чтобы его вернули обратно, к морю.

— И только потому, что я твоя дочь?

Джарерд почувствовал, как в нём закипает раздражение:

— А кто ты, по-твоему? Мятежница? Авантюристка? Или та, кто предпочла бросить свою семью ради преступников?

Горечь подступила к горлу. Глаза сузились, будто Ария подсознательно не хотела смотреть на человека перед собой. Пришлось приложить усилие, чтобы сохранить спокойствие. Она почти что ласково попросила:

— Папа, не начинай. Я только вернулась, а ты уже читаешь нотации.

— Надо было раньше образумить тебя. Ты слишком... — Джарерд тяжело вздохнул, пытаясь подобрать осторожные слова, — свободолюбива. Правление требует дисциплины, а не импульсивных решений. А о том, что ты связалась с пиратами, мы ещё поговорим.

Рефлекторно Ария коснулась маленькой жемчужины на своей шее — множество образов замелькало перед глазами: пока ещё яркие и чёткие. Она боялась, что со временем силуэты людей, ставших для неё семьёй, начнут испаряться из памяти, превращаясь в нечёткие пятна. Сердце сжималось от одной только мысли, что рано или поздно исчезнут и напоминающие Спокойное море глаза.

— Я не связалась с пиратами, это они связались со мной. И то было моё решение. Я сбежала, чтобы найти свободу, которой мне здесь не давали.

— Винишь в собственном побеге меня? — горько спросил Джарерд.

— Я никого не виню.

Пока Ария смотрела на него своими потухшими глазами, Джарерд опустил взгляд, будто ему вдруг стало невероятно тяжело наблюдать за собственной дочерью. Пытаясь вернуть голосу спокойствие, он вдруг неожиданно слабо произнёс:

— Я и забыл, как ты на неё похожа.

Ария замерла. Всю дорогу тревога за материнское здоровье волновала её душу, заставляя бросаться на острые скалы. Лан Эккель отчаянно пыталась убедить себя в том, что всё будет хорошо. Нельзя слепо надеяться на лучшее, но раз её лишили команды, то хоть что-то хорошее должно оказаться на той стороне? Множество неподтверждённых аргументов создали картину счастливого будущего, куда хотелось вернуться, вопреки потерям и боли.

Когда она вошла к отцу, подумалось, что, если бы всё было плохо, он бы сказал об этом сразу. Но сейчас, слыша, как осторожно он упомянул маму, Ария растеряла всякую стоическую надежду. И всё же продолжала лелеять в мыслях их скорую встречу.

— Мама... — с нежностью и испугом сорвалось с её губ. — Я согласилась вернуться, потому что мне сказали, что она...

Осознав, что отец так и не поднял взгляда, Ария почувствовала, как её тело медленно сковывает холодное предчувствие чего-то ужасного. С трудом она перетерпела волну страха и нерешительно окликнула:

— ...Пап?

— Мы сделали всё, что могли.

Вонзившийся в сердце ответ отца, произнесённый так горько и бесцветно, одним движением обрезал все надежды. Тишина в комнате эхом отзывалась на самые страшные в жизни слова. Но она отказывалась верить. Сумев перенести всевозможные трудности, Ария не собиралась сдаваться даже перед чем-то таким необратимым, как смерть.

— Что это значит? — Она удивилась собственному спокойствию, которое едва-едва пропускало тревогу.

— Твоя дорога была слишком долгой, а её здоровье — слишком слабым.

Мужчина наконец поднял взгляд, и теперь Ария не могла отрицать происходящее. Ещё никогда она не видела столько печали в его глазах.

Несмотря на свой дурной характер, Джарерд до беспамятства любил жену. Она единственная, на чьи упрёки и замечания он реагировал. Единственная, кому он открылся. Всю жизнь Ария наблюдала за гармонией, что царила в их отношениях. Казалось, настолько разные люди не могли ужиться вместе и создать крепкий союз, будто благословлённый на вечность.

Не зная, куда деться от отчаяния, Ария могла лишь неумолимо обвинять отца в чём-то совсем незначительном.

— Почему ты не отвечаешь прямо?

Джарерд не собирался принимать весь удар на себя и уж тем более не собирался мириться с подобным поведением. Его лицо вновь стало суровым, а голос строгим, неожиданно громко прозвучав в нарастающей тишине:

— Потому что я не привык говорить о таких вещах!

— Вот опять! — отчаянно зацепилась Ария. От горечи она не разобрала слов, лишь такую же грубую защитную интонацию.

Они оба замолчали, прекрасно понимая, что ссора ничем не поможет. Так и стояли напротив друг друга, боясь произнести те самые слова.

Смерть всегда казалась чем-то далёким, пока не входила в дом. Не ведая печали, люди говорили о том, что не боятся её, что она слишком далека и ещё нескоро заглянет в гости. Но смерть сокрушительна, она беспощадна, порой неожиданна. И когда кто-то утверждал, будто не страшится её, жизнь неизменно доказывала обратное: в момент безвозвратного визита, человек не  решался даже её имя произнести вслух.

Ария, заламывая пальцы, попыталась посмотреть на отца затуманенным от слёз взглядом. Кристаллы горечи и скорби собрались на ресницах, желая сорваться быстрым потоком, но стыд не позволял расплакаться прямо здесь. Очень тихо, едва слышно, сморгнув пелену, Ария воззвала к папе, спрятанному за образом строгого губернатора:

— Она ушла?

— Через несколько дней после того, как генерал Ганс отправился за тобой.

— И ты не сказал ему об этом… — Его слова ударили в грудь. Ария едва выговаривала буквы онемевшими губами, забывая дышать. — Не отправил никакого письма, чтобы что? Чтобы я точно поскорее вернулась? Ты нашёл выгоду даже здесь!

— Ты не знаешь, о чём говоришь, Ария! — Джарерд раздражённо махнул рукой, глядя на дочь со смесью гнева и сожаления. — Не важно где ты была — ничего бы исправить не получилось.

Он схватился пальцами за переносицу, со всей силы сжимая её и жмурясь, будто обвинения дочери приносили ему настоящую физическую боль.

— Я хотел, чтобы у тебя была возможность с ней попрощаться. Ваша встреча стала бы последней, когда бы ты ни вернулась. Она была слаба. Ужасно слаба, Ария.

— Но так она хотя бы знала, что я вернусь, — беспомощно прошептала лан Эккель.

— Возможно. Но теперь это уже не имеет значения.

— Не имеет значения? Что значит «не имеет значения», отец?! — Её голос стал громче, напористее. — Хочешь сказать, что тебе всё равно, осталась ли твоя дочь без матери? Всё равно на человека, которого ты любил? Ты даже не скорбишь! 

— Не смей повышать на меня тон!

Джарерд видел, как блестели от слёз глаза дочери, но не решался подступить ближе. Вместо этого он с трудом, чуть ли не шатаясь, подошёл к столу.

Когда отец отвернулся, Ария утёрла ещё не сбежавшие по щекам слёзы, вкладывая в этот жест отвращение к самой себе. Она оказалась беспомощной и могла только метать в спину Джарерда острые взгляды, будто пытаясь обнажить его страдающую душу.

— Что это было? Почему она заболела? Неужели не было никакого лекарства?

— Позже, Ария, — сухо ответил тот. — Я отвечу на всё позже. Ты должна отдохнуть.

Джарерд больше не произнёс ни слова. Ария чувствовала себя окончательно уничтоженной, даже не до конца осознав, что мамы больше нет. Судьба в стократ отплатила беглянке за то, что та попыталась её изменить. Кто же знал, что она в одночасье отберёт всё самое дорогое.

Не разбирая дороги, Ария добралась до своей комнаты. Она захлопнула дверь перед самым носом рыцаря и, еле волоча ноги, осела на кровать. В темноте в голову полезли мысли, одна хуже другой: тревожные, водоворотом затягивающие в самую пучину отчаяния. Если бы Ария дала выход гниющим эмоциям, то стало бы легче, но вместо этого лан Эккель нашла в себе силы переодеться и утонуть в мягкой постели, желая проспать сотню циклов. Повернувшись лицом к окну, Ария пыталась услышать далёкий шум моря, надеясь, что он охладит мысли. Но вместо этого её окутала гнетущая тишина. Прежде чем провалиться в сон, она много думала об отце. Злиться и обвинять его в молчании было куда легче, чем сосредоточиться на матери.

Джарерд не объявился даже на следующее утро. От тревоги и привычки Ария проснулась рано, когда ещё весь особняк пребывал в холодном молчании. Она не помнила, чтобы ей что-то снилось, но сухие полоски слёз отпечатались на коже щёк.

Взяв первую попавшуюся под руку накидку, Ария сначала исчезла в бесчисленных коридорах дома, а потом в саду. Воспоминания о вчерашнем вечере нахлынули новой волной, и, раз отец не собирался ей ничего рассказывать, то она сама во всём разберётся.

В саду благоухали кусты пионов, но беглянка чувствовала лишь удушающий запах смерти. Это цветущее зеленью место всегда было её укрытием от длинных коридоров поместья. Каждая тропинка и встречающаяся на пути лавочка были ей знакомы, как линии на собственной ладони. Но теперь сад изменился. У старого дерева, за пышной изгородью, Ария увидела то, что найти боялась: свежую землю, аккуратно уложенные камни и серую могильную плиту. Лан Эккель позорно сбежала обратно в дом, планируя закрыться в своей комнате так же, как она закрывалась в своей каюте.

Добравшись до двери, Ария с запозданием поняла, что внутри уже кто-то был. Она аккуратно потянула за ручку, так и замерев в проёме с единственным строгим вопросом:

— Что тут происходит?

Комната, хоть и была небольшой, вмещала всё, что нужно. Даже ванну на красивых серебряных ножках. В лучах прохладного утреннего солнца блестел пар от горячей воды, вокруг витал запах мыла. Тощая девушка в скромном платье и чепчике с трудом подняла деревянное ведро. Разбавив кипяток в ванной, она принялась аккуратно складывать полотенце, пока вторая девушка увлечённо расставляла на деревянном подносе множество баночек, похожих на те, что стояли у Гвинервы в каюте.

— Ох, — полная женщина, услыхав вопрос, бросила наблюдение за своими подопечными и засеменила к двери, шаркая тапочками. Две тонкие косы, обрамляющие её взрослое пухлое лицо, смотрелись нелепо. — Мы побоялись, что вы снова сбежали!

— Я была в саду, — сухо ответила Ария, не сводя взгляда с ванны, больше напоминающей дымящийся котёл вёльв с Соддена. — К чему это?

Поправив белоснежный передничек, женщина улыбнулась:

— Ваш отец сказал, что необходимо исправить одно небольшое недоразумение.

Ария тут же изменилась в лице. Из безразличного оно превратилось в полное презрения и обиды. Прийти лично, чтобы поговорить? Конечно нет! Лучше прислать надоедливых служанок, чтобы они сделали то, что в сравнение не идёт с настоящей проблемой.

— Он действительно думает об этом после вчерашнего?

Женщина с недопониманием уставилась на Арию, хлопая глазами.

— Не важно, — отмахнулась лан Эккель. Настроение стало совсем паршивым. — Может, вы лучше острижёте меня налысо?

— Нет, госпожа! Что вы! Ни в коем случае! — Она замахала руками. — Ваш отец...

Показалось, что сердце безвозвратно расколется на тысячу кусочков, если Ария ещё раз услышит подобное высказывание.

— Займитесь делом, а потом, пожалуйста, оставьте меня в покое.

Избавившись от мятой одежды, Ария почти сразу же окунулась в горячую воду, не дав телу привыкнуть. Вместо успокоения тепло приносило боль, будто обнажая старые раны. Вода вжималась в кожу, как вязкий туман. Пар поднимался удушливым облаком, пропитанным липким ощущением усталости, от которого было невозможно сбежать. Арии казалось, что горячие волны тяжёлым покрывалом давили вниз, на дно, погружая в бесконечную тоску и беспокойство.

Лан Эккель не имела ни малейшего представления, как кружащиеся вокруг девушки собирались исполнить волю отца, избавив её от вызывающего алого цвета, ставшего частью её образа. Краска из кораллов, которую Ария использовала всё это время, со временем вымывалась, поэтому на протяжении двух циклов капитану приходилось подкрашивать пряди. Так что родной цвет, напоминающий тёплый жемчуг, наверняка впитал какую-то часть пигмента.

Вода в ванне постепенно окрашивалась в алый, будто с её волос стекала кровь. Чужие пальцы впивались в кожу головы, по ощущениям — вышкребая краску. Тонкие струйки, бегущие по телу, напоминали следы старых, обнажившихся шрамов. Прошлое не просто уходило, оно оставляло за собой глубокие раны.

Ария сидела неподвижно, лишь чувствуя, как горячая вода уносила с собой не только цвет, но и часть её самой — ту, которую она отчаянно пыталась сохранить. Бледно-красные потоки исчезали в глубине воды, смешиваясь с паром, но их след оставался напоминанием о том, что прошлое никогда не отпустит её полностью. Глаза защипало. Непонятно, от слёз ли или от мыла. Арии хотелось поскорее закончить это мучение, и единственное, что её утешало — назло отцу цвет не вымоется окончательно ещё очень долго.

***

— Генри, — окликнула Ария. Тишина затянулась. Она не хотела возвращаться мыслями в тот день.

Эвери будто бы ждал, что его позовут, поэтому тут же подхватил:

— Да?

— Отец совсем ничего мне не рассказал.

Генри не ответил, но смотрел на Арию так, что стало понятно — она может продолжить.

— Что произошло с мамой? — Глядя на серое надгробие, она понадеялась, что наконец сможет узнать чуточку больше.

— Лекарь говорил, что то был душевный сумрак. — Генри виновато опустил взгляд на грязь, что уже впиталась в его штаны. — Прости, я мало что в этом понимаю.

— Говори, что знаешь.

Пока Ария смотрела на серый монолит, он смотрел на неё, улавливая в лунном свете опечаленные черты лица и превратившиеся в розовый жемчуг локоны волос.

— Первое время она жаловалась на недомогание. Быстро уставала, её совсем ничего не радовало, она часто проводила время в одиночестве. Как будто у неё постоянно было плохое настроение. Казалось, что это нормально и скоро пройдёт. — Эвери сделал небольшую паузу, подсознательно догадываясь, что нужно время, чтобы принять и осознать это. 

Родители Арии всегда были для него второй семьёй, так что он тоже потерял близкого человека. Правда, его опустошение от утраты никогда не сравнится с её. Генри это прекрасно понимал и мысленно хотел бы отдать Арии те часы, что ему удалось провести с Элизабетт. Одновременно с этим он думал о том, что Ария сама виновата, и всё же желание помочь было намного сильнее.

— Но со временем она перестала общаться, есть и вставать. Иногда ей становилось лучше, но ненадолго. Видимо, из-за состояния она стала чаще болеть.

— У неё всегда было слабое здоровье.

Генри кивнул и тут же продолжил:

— Лекарь постоянно дежурил у кровати. Незадолго до новости о твоём возвращении её скосила сильная лихорадка. И через несколько дней после отплытия корабля она умерла.

Вот это и произошло.

Генри стал первым, кто произнёс правду вслух. Ария понимала, что он сделал это не специально, но её всё равно окутал невероятный холод. Генри даже не задумался над тем, как тяжело для неё прозвучало это слово: «умерла». Будто если бы оно так и осталось в мыслях, то по-настоящему никто бы не умер. Будто это остановило бы смерть. Она очень хотела в это верить.

И всё же после тяжёлой паузы Ария, не поднимая взгляда, сквозь стиснутые от дрожи зубы, сказала:

— Я хочу побыть одна.

Лишь после долгого взгляда Генри, не проронив ни звука, поднялся с места и так же тихо ушёл.

Сколько ещё понадобится времени, чтобы свыкнуться со смертью?..