Глава 2. Море слёз

— Вот так чудо! — воскликнула Алиса. — Не чудо, а чудище! (Это она от удивления.) Я же раздвигаюсь, как самый большущий подзорный телескоп! Прощайте, ножки!

Представляете, взглянув вниз, на свои ноги, она увидела, что они всё удаляются и удаляются и почти уже скрылись из виду.

«Бедные мои ножки! Кто теперь будет надевать на вас туфельки и чулочки, солнышки вы мои! Мне уж никак, я ведь буду так далеко, придётся вам самим управляться...»

«Надо к ним подлизаться, — подумала Алиса, — не то они возьмут да и пойдут туда, куда не надо. Придумала! Подарю им на Новый год новые туфельки».

И она принялась фантазировать, как пошлёт туфельки с доставкой на дом.

— Ой, как смешно — дарить подарки собственным ногам! Да ещё и открытку вложу:

Глубокоуважаемая Правая ножка!

Поздравляю Вас с Новым годом! Желаю здоровья, счастья, успехов в личной жизни.

Ваша Алиса.

— Ой, мамочка, что же это я болтаю?!

В ту же секунду Алиска упёрлась головой в потолок: она уже выросла раза в три. Схватив золотой ключик, она бросилась к двери, ведущей в сад.

Бедняжка! Теперь она только и могла — лёжа на боку, заглянуть одним глазищем в сад, пробраться ж туда было невозможно. Алиска села на пол и снова расплакалась.

«Как тебе не стыдно! — пристыдила она сама себя. — Такая большущая девочка (и верно — куда уж больше), а плачешь, как маленький ребёнок. Сейчас же перестань, слышишь?!»

Но слёзы не останавливались и всё текли ручьями, пока наконец не наплакалась большая лужа — по щиколотку взрослому человеку, и не растеклась до середины зала.

Через некоторое время послышались чьи-то негромкие шаги, и она поспешно вытерла глаза — посмотреть, кто идёт. Это возвращался Белый Кролик. Был он изысканно одет, в одной руке держал белые шерстяные перчатки, в другой — большой веер. Кролик быстро семенил, приговаривая:

— Ой, что будет, ой, что будет! Герцогиня меня съест, если я опоздаю!..

Алиска чувствовала себя такой беспомощной, что готова была обратиться за помощью к первому встречному. И вот, когда Кролик пробегал мимо неё, она обратилась к нему — тихонько, с дрожью в голосе:

— Простите, дяденька...

Того как током ударило. Он вздрогнул, уронил перчатки и веер и бросился наутёк.

Алиска подняла их и принялась обмахиваться веером — в зале было жарковато. Обмахиваясь, она говорила:

— Ой, мамочка, до чего же всё непонятно сегодня! А ведь ещё вчера всё было как обычно!.. Может быть, меня во сне подменили? Ну-ка припомню, какая я была, когда утром встала? Кажется, я уже была капельку другая... Но если меня и вправду подменили, то кто же я теперь? Вот в чём вопрос!

И она принялась перебирать в памяти всех своих подружек, размышляя, не подменили ли её на кого-нибудь из них.

— Я точно не Ада, — решила она, — потому что у неё волосы кудряшками, а у меня прямые. И, конечно же, я не Молли: я ведь столько всего знаю, а она — ой, да она почти ничегошеньки! И вообще, она — это она, а я тогда — это... Ой, ну до чего же это всё непонятно!

— Надо попробовать вспомнить всё, что я раньше знала. Ну-ка: четырежды пять — двенадцать, четырежды шесть — тринадцать, четырежды семь... Ой, мамочка, я так и до двадцати не доберусь!

— Ну ладно, таблица умножения не считается. Попробуем лучше географию. Лондон — столица Парижа, Париж — столица Рима, Рим... Нет, нет, всё неправильно!

— Попробую лучше рассказать на память какое-нибудь стихотворение...

Она выпрямилась, положив руки, как примерная ученица, и принялась декламировать. Но голос у неё был чужой и хриплый, а слова получились какие-то не те:

У меня растут года,

Скоро старой стану.

Кем же стану я тогда,

Если не устану?

Я до неба доросла,

Задеваю тучи.

В лилипуты б я пошла,

Пусть меня научат.

До чего же я мала!

Как любить такую?

В Гулливеры бы я пошла,

Пусть меня надуют!

— Нет, это совсем не то, — проговорила Алиса, и на глазах у неё снова выступили слёзы. — Значит, я всё-таки Молли. И буду я теперь жить в её крохотном домишке, и игрушек у меня почти совсем не будет, а вместо них — сплошное домашнее задание!..

— Нет, если уж я превратилась в Молли, лучше мне навсегда остаться здесь! И пусть старшие не заглядывают сюда и не упрашивают меня: «Ласточка, вернись назад!» Я только взгляну на них строго снизу вверх и скажу: «А кто я такая? Ответьте сначала: в кого я превратилась? Если мне понравится быть ею, тогда выйду, а если нет — останусь тут, пока не подменюсь на кого-нибудь другого...»

— Ой, мамочка моя! — запричитала Алиска, и слёзы брызнули у неё из глаз. — До чего же хочется, чтобы сюда хоть кто-нибудь заглянул! Как тяжело быть одной-одинёшенькой!

Сказав это, она взглянула на свои руки и с удивлением обнаружила, что сама не заметила, как надела одну из Кроличьих перчаток.

«Как же мне это удалось? — подумала Алиска. — Неужели я снова уменьшилась?»

Она подошла к столику, чтобы измериться, и увидела, что стала себе до пояса и продолжает быстро уменьшаться. Оказывается, всё дело было в веере, который она держала в одной руке. Алиска поспешно бросила его и правильно сделала, а то совсем бы исчезла.

— Чуть было не испарилась! — проговорила она с испугом, но довольная, что от неё хоть что-то осталось. — Ну а теперь — в сад!

И она подбежала к заветной дверце, но — увы! — та снова была заперта, а золотой ключик лежал на столе, как и прежде.

— Вот беда! — горько вздохнула бедняжка. — Я теперь совсем крохотная. Ужасно, говорю я вам, просто ужасно!

Сказав это, Алиска вдруг поскользнулась и — плюх! — оказалась до подбородка в солёной воде. Сначала она подумала, что упала в море. «Тогда обратно доберёмся поездом», — решила она. Алиска была на море всего один раз и при слове «море» представляла себе кабинки для переодевания, малышей с лопатками, играющих в песочке, вереницу дачных домиков, а за ними — железнодорожную станцию. Но тут было не море, вернее — это было море слёз. Она сама его наплакала, и получилось оно таким глубоким, что в нём не достал бы до дна самый высокий человек.

Алиса принялась плавать туда-сюда в поисках выхода, а плавая, приговаривала:

— Нельзя было столько плакать. Вот утону в собственных слезах — буду знать! Такого чуда ни с кем ещё не случалось! Что и говорить: сегодня со мной приключаются одни чудеса!

И тут она услышала, как что-то невдалеке шлёпает по воде. Алиска подплыла поближе — посмотреть, что это такое. Сначала она подумала, что это морж или бегемот, но вовремя вспомнила, какая она теперь крошечная, и сообразила, что это — всего-навсего мышь. Должно быть, она тоже поскользнулась и упала в море.

«Заговорить с ней, что ли? — подумала Алиска. — Тут так всё необычно, что, наверно, и мыши умеют разговаривать. Ну, попытка не пытка».

— О Мышь! — сказала она. — Не знаете ли вы, как выбраться из этой лужи? Я так устала плавать, о Мышь!

Алиска считала, что именно так надлежит обращаться к мышам. Конечно, раньше ей с ними разговаривать не доводилось, зато у брата был учебник латинского языка, а там было ясно сказано: именительный — «мышь», родительный — «мыши», дательный — «мыши», творительный — «мышью», звательный — «о мышь!».

Мышь с любопытством посмотрела на неё и, кажется, подмигнула одним глазком, но ничего не сказала.

«Наверно, она иностранка, — подумала Алиса. — Скорее всего, француженка. И приплыла она к нам с войсками Вильгельма Завоевателя». (Алиска не была сильна в истории и постоянно путала имена и памятные даты.) Подумав так, она сказала:

— Où est ma chatte? — это было первое предложение из её школьного учебника французского языка. В переводе оно означает: «Куда запропастился мой кот?»

Мышь в ужасе дёрнулась, выпрыгнула из воды, плюхнулась обратно и задрожала всем телом.

— Ой, простите, пожалуйста! — затараторила Алиска: надо же так оскорбить бедное животное! — Я совсем забыла, что вы недолюбливаете кошек.

— Недолюбливаю?! А вы бы их любили, окажись вы на моём месте?

— Конечно, конечно, — примирительным тоном ответила Алиска. — Пожалуйста, не сердитесь на меня. А всё-таки жаль, что вы не знакомы с нашей кошечкой Диной. Думаю, после неё вы полюбили бы всех остальных кошек. Она такая ласточка! — И Алиса принялась рассказывать, плавая по морю туда и обратно:

— Такая хорошенькая! Сидит себе у огня и мурлычет. Лапку облизывает, личико умывает... А какая она мягенькая, пушистенькая — так приятно её гладить! А как она мышей ловит!.. Ой, простите, пожалуйста! — закричала она снова: на этот раз Мышь так рассердилась и оскорбилась, что её затрясло от усов до кончика хвоста. — Давайте не будем о Дине, если вы против!

— Хорошенькое дело! — воскликнула Мышь, продолжая содрогаться. — Можно подумать, что это я завела такой разговор! Все члены нашей семьи ненавидят котов, этих мерзких, подлых, грубых животных, в которых нет ничего человеческого! Не произносите в моём присутствии это бранное слово!

— Не буду, честное слово, не буду! — пообещала Алиска и поспешила переменить тему. — Скажите, а как вы относитесь... к собакам?

Мышь промолчала, и Алиска радостно продолжала:

— По соседству с нами живёт ужасно симпатичный пёсик! Вы бы его только видели! Маленький такой терьерчик. Глазки блестящие, шёрстка коричневая, длинная, волнистая. Если что-нибудь бросить, он принесёт, и служить умеет, да и вообще он такой умный — всего и не упомнишь. Живёт он у фермера. А фермер говорит, что он приносит большую пользу в хозяйстве и за него предлагают огромные деньги. Он и крыс умеет убивать, и... Ой, мамочка! — закричала она извиняющимся тоном. — Простите меня, я вас снова обидела!

На этот раз Мышь бросилась наутёк, оставляя за собой след, как моторная лодка.

Алиска позвала её ласковым голоском:

— Мышенька, дорогая! Пожалуйста, вернитесь! Давайте не будем о кошках и собаках, если вам не хочется.

Услышав эти слова, Мышь развернулась и медленно подплыла к Алисе. Лицо её было бледнее мела («От негодования!» — подумала Алиса), и она сказала с дрожью в голосе:

— Выберемся на сушу! Я расскажу вам о природе своей ненависти к котам и псам.

Выбираться было самое время — в море становилось тесновато: пока они беседовали, в воду нападало множество зверей и птиц. Тут были Попка-Чудак и Летучий Голландец, Мокрая Курица с Мокрым Петухом и много других диковинных созданий. Алиска поплыла к берегу, а за ней — все остальные.