Глава 8. Привыкание к новому.

— Я не надену это чёртово платье, — сказала Даша глухо.

Снег падал медленно. Свет фонаря над подъездом разливался жёлтым кругом по асфальту, блестящему от наледи. Ночь была тихой, морозной — слышно, как щёлкает чья-то форточка этажом выше.

Кащей стоял у стены, руки в карманах пальто, сигарета дымилась тонкой ниткой растворяясь по воздуху. Он смотрел на неё спокойно, будто знал ответ заранее, что даже отказ будет простым отрицанием.

— Ты наденешь, Зубастик, — сказал как факт.

Даша фыркнула, отвела взгляд. С губ сорвался пар — дыхание рваное, злое. Она зябко поёжилась, но не от холода.

— Ты так уверен в себе, что уже сам за меня всё решил?

— Я решил, что ты справишься, — ответил Кащей. — А это — разное, между прочим.

Она смотрела на него с прищуром. Снежинки таяли на ресницах. Хотелось развернуться и уйти — хлопнуть дверью подъезда, замкнуться. Но ноги не шевелились. Что-то удерживало на месте.

— Зачем тебе это? Чтобы я выглядела как очередная твоя пассия, может?

— Ты — не пассия, ты — помощник. Сама же согласилась в дело влезть, чё теперь пыжишься? Я ж не специально тебя тащу за шкирку, как дворового котёнка.

— Почему тогда именно платье? Почему не кофта и брюки? Та же юбка подошла бы.

— Потому что уместно. Взгляды словишь, лишнее внимание, оно тебе надо? — усмешка появилась на губах. В тёмно-карих глазах было видно всё: уверенность, точность, возможно даже нотка самодовольста. — Вот и я думаю, что нет.

Даша помолчала. Потом медленно сказала:

— Мне не нравится, когда ты говоришь такими словами. Снова ты что-то крутишь, вертишь, хотя мы, вроде бы, договаривались про взаимопонимание.

— Мы договаривались, да, — подтвердил он. — Но и ты должна понимать, что у нас, в группировках, женщина должна быть женственной, а не с тонной мужественности за плечами. Для этого у неё есть парень, муж, в крайняк — товарищ, что прикроет.

Он выдохнул дым в сторону. Пепел упал на снег. Несколько секунд тишины. Только где-то в глубине двора замигал свет в окне, кто-то стукнул балконной дверью. Даже в разных местах люди ещё не спят, хотя время позднее.

Понимая, что Соколова слишком упёртая, брюнет помкссировал переносицу и прищурился, подняв глазницы на девушку.

— Давай так: ты надеваешь платье — с меня твоя любая прихоть. Хоть ресторан, — сказал Кащей, склоняя голову к левому плечу и чуть вперёд.

— Опять торгуешься со мной, — пробурчала Соколова напоследок покачивая головой в стороны, сделай пару шагов наместе. — Выбираю что угодно. И мне без разницы будет даже на цену.

— Договорились.

Даша коснулась ручки двери подъезда, но задержалась. Что-то её остановило. Опять.

— Время встречи?

Она задала этот вопрос первым — ведь он пришёл в голову сразу. Где-то в груди зарождался жар, а щёки предательски начинали краснеть. Хотелось ещё спросить за их поцелуй, но будто было не то время для этого.

— Около восьми вечера, заеду за тобой.

— Хорошо, — бросила она напоследок, прежде чем скрыться в дверях подъезда.

***

Комната была тёмная. Только лишь у окна узкая полоска света от фонаря, растекающаяся от пола до потолка. Снег за стеклом шёл всё так же — лениво, равномерно, как будто время застыло для размышлений в её пользу.

Даша сидела на краю кровати, не раздеваясь. Куртка расстёгнута, капюшон всё ещё на голове. Волосы липли к щекам, пальцы зябли, но она не шевелилась.

«Платье, — прошептала про себя. — Он, блядь, хочет платье. А рожа его не треснет от такого? Господи, что за мужчина», — хватаясь руками за голову и отводя волосы назад она выдохнула.

Брюнетка молча встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Освещение тусклое, но этого хватило, чтобы всё видеть в темноте: рубашки, кофты, брюки, джинсы, пара платьев, юбки и остальные мелочи одежды.

— И где мне взять хорошее платье до завтра? — глупый вопрос был, она уже после него поняла, что, вместо работы, придётся идти и искать платье в магазинах. — Что бы ты жил сто лет, Кащей...

***

Солнечная погода была сейчас прекрасна даже в такую зимнюю погоду. Всё вокруг напоминало сказку, волшебную и завораживающуюся. Докурив сигарету Дарья выкинула её в урну возле бутика недалеко от двери. Зайдя внутрь она сразу же искала глазами достойное платье.

Раз он хочет платье — он его получит.

Поставив указательный палец к губам и воды им по ним, девушка бегала глазами с одного платья на другое. Каких только не было: прямое, пышное, короткое, длинное, с рукавами и без, со стразами, узорами, вышивкой и объёмными дополнениями на ткани — сложно было выбрать с первого раза «то самое». Но когда продавщица вешала одно платье на тремпель, глаза Дарьи зацепились именно за него. Без лишних раздумий отправилась в примерочную примерить его на себе.

Чёрное платье сидело на ней, как вторая кожа. Плотный трикотаж с едва уловимым сатиновым блеском подчёркивал изгибы тела, не оставляя ни намёка на лишнее. Без рукавов, с лаконичным высоким вырезом-лодочкой, оно казалось одновременно строгим и вызывающим, как будто женщина в нём сама выбирает, кому позволено смотреть на неё, а кому — нет. Ткань тянулась вниз до щиколоток, но в движении открывалась левая нога — высокий вырез на бедре резко нарушал целомудренность силуэта. Это было платье для тех, кто знает себе цену и, возможно, немного играет с огнём даже на публике.

— Чудесно, — прошептала она тихонько себе перед зеркалом, разглядывая свою фигуру в нём. Выставила ножку вперёд, провела кончиками подушечек пальцев по бедру и усмехнулась. Спасибо генетике и её здоровью, что сохраняет фигуру. Не смотря даже на тату на предплечье её вид никак не испортился, словно дополнялся им.

Пусть Кащей хоть слюной подавится, но она будет в нём, сегодня вечером. Иначе — останется дома или пойдёт наголо, в том же мешке картошки или рыболовской сетке, как в сказке детской.

Вышла из примерочной, всё ещё в платье, аккуратно придерживая край ткани, чтобы не зацепить. Продавщица с пониманием кивнула — без слов было ясно: сидит идеально. Платье сняли, аккуратно сложили в шуршащий пакет с золотыми буквами на чёрном фоне. Даша молча кивнула в ответ и пошла дальше вдоль витрин — теперь нужен был лак. И серёжки. И, может быть, что-то на шею.

По пути заглянула в соседний отдел — аксессуары, бижутерия, зеркала, всё переливается и блестит, как новогодняя ярмарка. От запаха лака для ногтей и лака для волос слегка кружилась голова, но запах был как дурман. Девушка неторопливо скользила между стендами, перебирая всё глазами.

Сначала серьги — простые, серебристые, вытянутые капли. Не вульгарно, но блестит. Идеально под чёрное платье. На шею — тонкая цепочка с кулоном-овалом, почти прозрачным, с отблеском в стекле, будто крошка льда. Она повертела его в пальцах, немного поколебалась, но всё-таки взяла.

— Мелочь, а приятно, — тихо пробормотала себе под нос. Даша давно себе не творила таких сюрпризов. Видимо настало время что-то менять в этой жизни.

Дальше — лак. Долго не выбирала. Чёрный — банально, красный — нет. Она не из тех, кто сегодня хочет бросаться в глаза. А вот глубокий винный, почти вишнёвый — подошёл бы. Цвет как раз между дерзостью и сдержанностью. Такой, каким и должен быть её вечер.

Кинула ещё в корзинку матовую помаду — неяркую, в тон лаку, пудру в металлической коробочке и резинку для волос на всякий случай. Пусть всё будет. Соколова не из тех, кто оставляет случайности хоть каплю шанса.

На кассе долго ждала, пока перед ней кто-то расплачивался монетами. Даша терпеливо постояла, заодно оглядела себя в зеркальной колонне рядом. Вид у неё был упрямый. И в глазах — решимость.

— Пакет нужен? — спросила кассирша.

— Нет, у меня свой, — сказала Даша и сложила покупки в тот самый шуршащий пакет из бутика.

Солнце уже клонилось к горизонту. День уходил, а впереди — вечер. И он будет особенным. Хоть чёрт бы его побрал.

День стихал.

Квартира встретила её привычным полумраком и тишиной. Даша, не раздеваясь, прошла на кухню с пакетом в руках, поставила его на стол и только тогда выдохнула. Сняла куртку, бросила её на спинку стула и огляделась. Всё было на своих местах: чашка с вчерашним кофе, тарелка с двумя яблоками, чуть увядающий фикус на подоконнике. За окном слышались обрывки чужой жизни — хлопнула дверь в подъезде, залаяла собака, детский голос крикнул что-то и затих.

Она развернула пакет. Платье лежало аккуратно сложенным, завернутое в тонкую бумагу. Рядом — маленькая коробочка с серёжками, лак для ногтей, тушь и помада глубокого винного оттенка. Цепочка, колготки, пара новых заколок. Всё то, что она якобы не собиралась покупать, но почему-то выбрала без раздумий.

«Как дурочка, — подумала она, проводя пальцем по краю коробки. — Чтобы он, собака, оценил, как я старалась.»

Но это было не злость. Это был страх, прикрытый привычной грубостью. Страх показаться глупой, неуместной. Страх, что не получится. И она боролась с ним по-своему — действиями. Включила плиту, достала сковородку.

Хотелось есть, но как-то просто и по-домашнему. Вся эта роскошь будет позже. Она поджарила лук, разбила пару яиц, натёрла немного сыра. Всё это выложила на тарелку, нарезала хлеб. Села за стол, ела медленно, не спеша, вглядываясь в окно. Снег валил плотнее, фонарь мягко светился в стекле.

«Что я вообще делаю? Зачем мне это? Чтобы понравиться? Чтобы не ударить в грязь лицом? Чтобы он гордился мной перед своими?»

Она отложила вилку и опёрлась щекой на кулак. Ответов не было. Но чувство — было. Сильное, жгучее. Осталось только нормально сесть и поговорить с ним тет-а-тет, с глазу на глаз без лишних ушей.

***

В комнате было темно, только жёлтая полоска света от фонаря растекалась по полу. Снег за окном падал уже не лениво, а нервно, будто время торопилось. Даша разложила покупки на кровати. Платье лежало, как вызов — тихий, почти интимный.

Она включила воду в ванной, сбросила с себя одежду, не глядя в зеркало. Пар наполнял помещение, зеркало запотело, воздух стал мягким и плотным. Под горячей струёй вды тело расслабилось, с него словно стекала усталость, тревога, суета.

После душа — крем. Затем — мягкий халат, немного музыки в колонке. Она села перед зеркалом. Начался ритуал: тон, пудра, тушь, стрелки, контур для губ. Всё без лишнего пафоса, но с вниманием к себе. Потом — винный лак. Пока он сох, она достала серёжки, примерила цепочку. Капля парфюма — не сладкого, а тёплого, с нотами кожи, табака и мускуса.

Платье наделось легко. Ткань скользнула по телу, будто давно знала его линии. Высокий вырез на бедре, лодочка на шее, облегающий силуэт — всё в нём было уместным, всё говорило: я знаю, кто я, и не спрошу разрешения.

Соколова встала, посмотрела на себя в зеркало. Долго. Без улыбки. С полным пониманием и размышлением.

«Я могу быть любой, нужно только сделать.»

Около восьми. В комнате темно, только тёплый свет от бра. Даша натянула куртку, проверила сумочку. Глянула в зеркало, потом на часы, потом — к выходу. Подъезд встретил её тишиной. Сапоги глухо отстукивали по лестнице, мерно. Возле двери — прохлада, чуть пахнет морозом и железом. Холодный вечер будто сковал город, уличные фонари бросали жёлтый свет на мокрый асфальт, а снежинки лениво кружились в воздухе. Даша выходила из подъезда, ловко ступая по крохотным островкам снега и льда.

Чёрное платье облегало фигуру, подчеркивая изгибы, а поверх — тёплая кожаная куртка с пушистым мехом, что скрывала легкую дрожь от мороза. На ногах — тёмные ботфорты до колена, плотно облегающие ноги, обеспечивая комфорт и тепло, хотя с их классическим платьем сочетались довольно контрастно. Волосы были накручены на крупные бигуди, слегка пушились, отражая свет фонаря. На запястье — часы с металлическим браслетом, на пальцах — кольцо с черепом, подаренное отцом, и два простых серебряных кольца, подчёркивающих её стиль. Лакированный винный маникюр был последним штрихом, а макияж — чётким и выразительным.

У самого подъезда стоял Кащей, не меняя позы: руки в карманах его тяжёлого кожаного зимнего плаща, на голове — меховая шапка, чуть сползшая набок. Рубашка, пиджак, брюки — всё сидело идеально, а начищенные лаком туфли блестели даже в тусклом свете. Он затянулся сигаретой, длинным выдохом выпустил дым в холодный воздух и, увидев её, бросил невзначай:

— Ну что, Зубастик, как мы сегодня выглядим? Город ждёт — покажем им, что такое стиль и класс.

Даша прищурилась, чуть усмехнулась, но в голосе звучала усталость от кропотливых сборов.

— А ты уверен, что весь этот блеск не для витрины?

— Витрина? — рассмеялся он, хлопая по капоту машины. — Не, тут речь о том, кто рулит, а кто просто катается на заднем сидении, дорогая моя. Смекаешь?

— И ты тут, конечно, рулевой, — несомненно она, конечно же, закатила на секунду глаза.

— Как же. И да, глаза не закатывай, — ухмыльнулся он, открывая дверь и подавая руку. — Заходи, красавица.

Она не спешила, но взяла его руку и села в машину. Внутри было тепло, пахло кожей и старым табаком. Кащей завёл мотор, машина мягко тронулась с места, и город начал тихо проплывать за окнами.

— Ну и как тебе моя тачка? — спросил он, смотря на неё краем глаза. Ранее брюнет ещё не спрашивал у неё этот вопрос, поэтому сейчас стало интересно узнать.

— Городская, обычная. Вполне подходит для твоих дел.

— Подходишь и ты, — бросил он коротко.

Секунда молчания. Вдруг из колонок заиграла музыка — старый блюз, чуть хриплый, но душевный.

— Знаешь, — начал он. — У меня есть правило: каждый вечер должен быть как маленькая битва. Кому-то с бутылкой и пультом перед телеком, кому-то — с сигаретой и рулём.

— А я? — улыбнулась она. — Кем я в этой являюсь битве?

— Ты — мой главный козырь. Без тебя — игра не игра.

«И ты возможно в ней будешь главной героиней, как и в моей жизни постепенно», — проскочила в его мыслях, но не осмелилось слететь с языка.

Даша перевела взгляд на него, глаза блестели в отражении уличных огней.

— Мне кажется, это значит, что я в ответе за твои победы и поражения.

— А то, — кивнул он. — Вот поэтому мы и вместе — балансируем на грани острого лезвия ножа.

Машина мягко скользила по покрытым льдом улицам. Даша, устроившись поудобнее, наблюдала, как уличные огни меняются в потоке отражений на стеклах. За окном город казался иным: тихим, почти безжизненным, но внутри салона тёпло и напряжённо.

— А ты никогда не думал, — начала Даша. — Что эта вся жизнь, как игра на выживание? Каждый день — словно ставишь на кон всё, что есть.

Кащей ухмыльнулся, покурил.

— Ты про группировки, бизнес или просто про жизнь?

— Про всё сразу, — ответила Соколова. — Иногда кажется, что весь этот город — одна большая шахматная доска, а мы — фигуры, кто-то пешки, кто-то короли. А ты кем себя видишь?

— Королём, — без сомнений подал ответ мужчина руля транспортом. — И, как и король, держу всё под контролем.

«Но без тебя моя корона — просто кусок металла, возможно».

Брюнетка чуть улыбнулась, скользнула взглядом по его лицу видя каждую морщину на лице от усталости, бед и угроз. Маленькое молчание повисло в салоне, простое и спокойное.

— Ну что, а у тебя есть план, как впечатлить этих «авторов»?

— План простой: не показывать слабость и держать свою силу перед другими. А ты?

— Выглядеть так, чтобы никто не оторвал глаз, и чтобы никто не подумал, что я здесь случайно.

— Ну, в этом мы друг друга понимаем.

В машине снова наступила тишина, но она была наполнена напряжением и ожиданием. Музыка в колонках сменилась на что-то более ритмичное, создавая атмосферу приближающегося события. Кащей чуть приподнял уголок губ.

— Знаешь, мне нравится, когда ты немного играешь с огнём.

— А я не хочу обжечься, поэтому и играюсь осторожно, — ответила она с лёгкой насмешкой принимая слова брюнета.

— Иногда обжечься нужно.

Даша перевела взгляд на окно, где уличные огни мерцали, отражаясь в её глазах.

— Но и важно помнить про осторожность.

— А мы не забываем, — кивнул он, пристально глядя на дорогу.

По мере того как машина неспешно скользила по зимним улицам, разговор между ними стал легче, почти по-домашнему, как тогда в качалке, хотя в воздухе всё равно витало напряжение.

— Знаешь, — начал Кащей, выпуская в салон дым сигареты. — Я всё думал: а ты же, Зубастик, настоящий зверь. Не просто помощник, а сама себе хозяйка.

Даша, не отводя взгляда от окна, ответила:

— Может, и зверь. Только не всегда хочется показывать зубы всем подряд. А вот с хозяйкой — согласна.

— Вот именно. Иногда надо притвориться кошкой, чтобы потом укусить по-настоящему.

— Ты вообще когда-нибудь думаешь о том, что за всем этим стоит что-то большее? — спросила она, чуть повернувшись к нему. — Не только бизнес, власть или деньги.

— Конечно, — ответил он без колебаний. — Семья, честь, уважение. Хотя у нас с этими словами иногда разные взгляды.

— Семья для тебя — это кодекс, а для меня — что-то более личное. Не всегда можно вписать это в правила.

— Вот поэтому мы и с тобой друг друга и цепляем, — ухмыльнулся он. — Тебе нужна свобода, мне — порядок. Иногда это взрывоопасная смесь.

— Взрывоопасная, да, — согласилась она. — Но в итоге — всё равно получается что-то живое.

От недолгого молчания у Даши созрел ещё один вопрос:

— Ты всегда такой уверенный?

— Не всегда, — признался Кащей объезжая кочку. — Иногда приходится изображать. Но с тобой, — сказал чуть улыбаясь. — Кажется, что и дело пойдёт легче. А ты? Что для тебя значит этот вечер?

— Возможность показать, что я не просто тень за спиной. Что могу быть сильной и красивой, иметь право голоса.

— И что будет, если что-то пойдёт не так?

— Тогда будем вместе чинить уламок.

Кащей посмотрел на неё и сказал:

— С тобой — любое дело по плечу.

Даша тихо рассмеялась.

— Смотри, не обольщайся.

— Не боюсь. Слабость не для таких, как я.

— Кстати, помнишь, как мы впервые встретились? — спросила Даша.

— Как же забыть? Ты петляла по улице, как слепой кот.

— А ты тогда выглядел так, будто готов был в меня стрелять, даже глазами.

— Может, я и готов был, — улыбнулся он. — Но передумал, увидев, что ты не простая.

Девушка улыбнулась, вспомнив тот момент.

— Я тогда думала, что ты какой-то бездушный монстр.

— Сейчас точно также думаешь?

— Нет, — сказала она тихо. — Но иногда всё равно боюсь, что так покажешься другим.

— Не покажу. По крайней мере до тех пор, пока не заставишь сорваться с места.

Они ехали дальше, зарываясь в разговоры, в которых смешивались нежность и жесткость, шутки и серьезность, страх и надежда. Машина мягко затормозила у подъезда ресторана. Сквозь затонированное стекло виднелись массивные двери и жёлтый свет фонаря, бликами ложившийся на снежную кромку тротуара. В салоне повисла тишина. Только негромкое дыхание двоих и еле слышный скрип кожи его перчаток. Кащей не сразу заглушил мотор. Он смотрел вперёд, потом перевёл взгляд на неё. Даша чувствовала — он не просто смотрит. Он считывает её. Как перед боем. Как перед чем-то важным.

— Ну что, готова блистать? — произнёс он негромко, голос чуть хриплый после сигареты.

Она повернула к нему голову. Лёгкий румянец на скулах от тепла, кудри уже слегка распались от капюшона. Губы покрыты тёмной помадой, в глазах — напряжённый блеск.

— Я не ради блистания сюда ехала, — тихо сказала она. — И не ради тебя.

— А зря. Ты в этом платье — как пуля. Только глаз цепляется, а потом уже поздно.

— Можно вопрос?

— Какой?

Наверное девушка долго думала, но всё же решилась — ей нужно знать его имя.

— Какое твоё настоящее имя?

— Костя.

Кащей чуть улыбнулся, глаза сверкнули на секунду — по-настоящему, без иронии.

— Ты улыбаешься, когда нервничаешь? — спросила она, склонив голову.

— Я улыбаюсь, когда знаю, что со мной не дура.

Повисла короткая пауза. Потом он наклонился к ней чуть ближе. Пальцы едва коснулись меха на воротнике её куртки.

— Не снимай сразу. Там сквозняки. Да и вообще, пусть сначала увидят силу, а потом уже нежность.

— Это ты сейчас про кого — про себя?

Костя не ответил. Просто вышел из машины, хлопнув дверцей. Тонкая струйка пара изо рта в мороз, шаг — чёткий, уверенный, будто сцена уже его. Она осталась в салоне. На секунду. Вдох — и выдох. Тихо потрогала кольцо на пальце. Тот самый череп. Папин.

— Ладно, Костенька, пусть будет твоя игра. На этот раз.

Мороз хлестнул по коже как только Даша ступила на тротуар. Снег здесь был утоптанный, с лёгким ледяным налётом, и каблуки ботфортов чуть скользили, но она двигалась уверенно, не оглядываясь. Костя шёл чуть впереди, плечи широкие, шаг небыстрый, но с тем напором, каким идут те, кто знает себе цену и не привык ждать. Даша догнала его у самых дверей. Он бросил взгляд через плечо и едва заметно подмигнул — без вульгарности, скорее, как знак:

«Ты в деле».

Охранник у входа молча распахнул дверь. Тёплый воздух ресторана с ароматами дорогого дерева, табака и пряностей обдал лицо. На секунду даже стало тяжело дышать — слишком резко, слишком насыщенно после уличной тишины.

— Нормально держись, не сутулься, — бросил Кащей негромко, не глядя на неё. — Тут такие акулы, что кровь чуют по взгляду.

— Хорошо, что ты мой телохранитель, — ответила она с холодной полуулыбкой, стряхнув снег с плеча куртки. — Или ты мой поводырь в ад?

— В ад мы давно уже пришли, девочка. Теперь просто сидим за столом и делаем вид, что живём красиво.

Он рассмеялся — не громко, но с грудным хрипом, почти приятно. От этого смеха у неё по спине пробежал ток, мелкие мурашки тоже прошлись вслед. Непонятно от чего — то ли от легкой дрожи, то ли от желания дать пощёчину.

Внутри было тепло, свет приглушён, но от этого только отчётливее — каждый взгляд, каждый жест, даже дыхание. Пространство зала открывалось полукругом: бархатные диваны, столики на расстоянии, но не слишком. Музыка тихая, джазовая, на грани слышимости. Всё дорого, вдавлено в стиль и выверено до последней детали. Здесь нельзя было ошибиться. Официант в перчатках подскочил к ним с полупоклоном. Кащей что-то коротко сказал, даже не останавливаясь, и тот сразу же закивал, повёл их вглубь.

— Кто сегодня будет? — спросила она, глядя вбок, будто между прочим.

— Свои. И не очень. Сразу не полезут, но зубы покажут.

— А ты?

— А я тебя прикрою. Если не станешь рычать первой.

Он сказал это с лёгкой усмешкой, но Даша почувствовала: под словами — реальная готовность. Если что, он встанет между нею и кем угодно. Не ради любви. Ради договорённости. Ради своей чести. Пара села в полутени, в углу, на диван из тёмного бархата. За широким столом — пока пусто. Ещё пара минут, и начнётся. Кащей откинулся на спинку, поправил лацканы пиджака, оглядел её чуть дольше, чем нужно было бы. Глаза не смеялись, но уголки губ дернулись.

— Справляешься, Соколова. Прям даже жаль, что ты не моя.

Она склонила голову, тихо, почти без звука:

— А если бы была?

Он подался чуть вперёд. Близко. Так близко, что в его зрачках отражался её вырез платья, а в их дыхании — его сигареты, кофе и ещё что-то, дикое.

— Тогда бы я не пустил тебя сюда.

Она посмотрела на него с вызовом.

— Почему?

— Потому что такие, как ты, не должны играть на публике. Их держат дома. Только для себя.

Костя снова откинулся, глянул в сторону. За спиной послышались шаги — кто-то входил в зал. Прибывали другие.

— Идиот, — прошептала она.

— Но красивый, — добавил он, уже не глядя, и взял бокал, который поставил официант.

Даша провела ладонью по бедру, поправляя платье, и выпрямилась. Ткань сидела, вроде бы, чудесно, но дискомфорт был. Раньше она никогда так не волновалась: те же экзамены проходили легко, а тут — боязнь оступиться и сказать что-то не то. Холодный взгляд, идеальная осанка, ледяная уверенность — она вжилась в эту нелёгкую роль.

И пусть этот вечер будет чужой игрой. Она сыграет в него лучше всех.

Кащей поставил бокал обратно на стол, не отпивая. Рука его осталась на стекле — широкая, с загрубевшими костяшками, пальцы спокойные, но крепкие. Он не смотрел на неё, но тело чуть развернул — неосознанно. Как зверь, чувствующий рядом другого зверя.

Девушка села боком, одну ногу закинув на другую, и положила руку на спинку дивана, так что кожа запястья почти касалась его плеча. Её ногти в алом лаке поблёскивали в полумраке, кольцо с черепом поблёскивало на среднем пальце, как немое предупреждение.

— Я смотрю, ты сегодня в настроении на стихи, — бросила она в пол голоса.

— Почему? — повернул голову.

— Потому что, слова у тебя будто остриём по коже идут. И вроде не порезался, а всё равно саднит.

Он усмехнулся, но не тем смехом, каким смеются в компании. Этот был другой — ниже, теплее, почти беззвучный. И взгляд его чуть опустился — не грубо, не откровенно, но достаточно, чтобы она почувствовала: он заметил всё.

— Ты красивая сегодня, — сказал он после короткой паузы. — Даже нет, не так... ты опасно красивая. Как капкан в бархате, что так и манит отключить здравый рассудок, подойти ближе, и, в конце концов, схватить себе.

— Ты думаешь, я хотела тебе понравиться? — голос её стал тише, но острее. Даше нравилось немного играть с ним — чего уж тут таить.

— Думаю, ты давно решила, кому и когда понравиться. И мне — не исключение. Но у тебя игра тонкая, Соколова. Не для салаг.

Он развернулся полностью, локоть лёг на спинку дивана, лицо теперь ближе — глаза в глаза. Между ними было не больше полуметра. Напряжение в воздухе можно было пальцами трогать.

— Не бойся, — продолжил он. — Я не кусаю без спросу.

— Кто сказал, что я боюсь?

— А кто сказал, что ты не хочешь?

Молчание. Дыхание замерло. Она чуть откинулась назад, будто пряча зрачки под полуопущенными веками — но это был не отступ, а манёвр.

— Ты многого себе позволяешь, Костя, — сказала она медленно. — Мы ведь не любовники.

— Зато могли бы быть. Чего в этом мире только не бывает.

Мужчина взял со стола её бокал, что стоял чуть в стороне, и протянул. Его пальцы коснулись её — не руки, а кольца, того самого с черепом.

— Оно всё ещё с тобой?

— Оно всегда со мной. Подарок от папы.

— Занятный для такой дамы.

Она взяла бокал, коснулась губами края. Алый след помады остался чётким на стекле.

— А может, и то, и другое, — прошептала она.

Они сидели так ещё пару секунд, не отводя взгляда. Это был не флирт. Это был вызов. Медленный, мучительно тонкий, с подтекстом, который не нуждался в продолжении — потому что продолжение могло бы уничтожить всё, что между ними уже стало возникать. Или сделать это настоящим.

Брюнет отвёл взгляд первым. Медленно, будто с усилием. Оно и ясно — как тут не смотреть на такое сокровище рядом?

— Ну что, красавица, собирайся. Сейчас начнётся шоу.

— Надеюсь, без фокусов, — буркнула девушка и немного наигранно надула губы.

— Губки не дуй, зубастик. Будешь их дуть мне в машине, а не здесь — где полно выблядков.