11. Таблетки

Несмотря на ощущение разбитого стекла в груди, мне стало чуточку спокойнее — я никого и не хотела видеть.

Не переодеваясь, я рухнула на кровать. Тело снова заныло тупой болью — странной, чужой. На секунду сквозь сонный туман мелькнуло ощущение: кто-то держал меня, придавливал. Я вздрогнула. Внутри всё отозвалось рвотной волной воспоминания, которое я тут же вытолкнула, приказав себе забыть. Таблетка. Срочно нужна таблетка.

Я встала, кровать скрипнула. Из приоткрытой двери тянулась полоска света. Но я не включала свет.

Я вышла из комнаты и пошла прямо — на кухню.

— Лия, подойди-ка, — тихо сказал папа за спиной.

— Я думала, дома никого. Что ещё?

— Мама уехала в больницу. У бабушки инсульт.

— Понятно. А я-то тут при чём?

— Лия, — он тяжело вздохнул, — тебе не понять, каково это — помогать матери, ценить семью…

— Кто бы говорил про семью! — я резко перебила его. — Уж точно не ты. Последствия поздние гости, пап. Они могут ударить внезапно… — я запнулась и с трудом вздохнула, сдерживаясь. — И не надо про «взрослые дела»!  Я бы и не знала… если бы ты хотя бы умел удалять лишнее!

— Лия, — папа нахмурился, — это было давно. Всё уже обсудили и закрыли. Это не твоя тема, понятно? Займись лучше своими проблемами. Завтра вся семья идёт к директору. Будем решать, что с тобой делать дальше.

Его прервала резкая трель звонка. Он жестом велел мне сидеть на месте и ушёл в зал. Вернулся только через несколько минут.— Это мама звонила. Дела плохи. Инсульт тяжёлый. Одну сторону парализовало. Восстанавливаться придётся долго.

— И? — я сделала глоток кофе, горечь обожгла горло. — Я не понимаю, а мы-то тут при чём? У бабушки же сожитель есть. Где он? Почему не приехал?

— Его несколько дней никто не видел. Ни дозвониться, ни найти не могут, — папа уставился в пол, тяжело вздыхая. — Заботиться о ней некому. После больницы бабушка поживёт у нас. За ней будет ухаживать мама. А тебе придётся на время переехать из своей комнаты.

— Что?! — кофе встал комом в горле. — А её домой отвезти, приезжать к ней — не вариант?!

— А как потом до работы добираться? — он поднял на меня усталый взгляд. — Там окраина, сорок минут пешком до остановки, ещё столько же на автобусе.

— А тётя Люба?! Она ведь тоже её дочь!

— У Любы сменная работа, постоянные командировки. И квартира у них крошечная, трое детей.

— А у нас, значит, хоромы?! — голос сорвался. — Это МОЯ комната! Как я буду учиться? Там мои вещи, это моё личное пространство!

— Лия, это временно, — устало проговорил папа, тяжело опускаясь на стул. Голос у него был монотонный, будто сил спорить уже не оставалось. — Я бы на твоём месте вообще не возмущался. Сидела бы тихо и хоть матери помогла.

— Не указывай мне, что делать, — прошипела я. — А почему бы ей сиделку не нанять? Деньги у неё есть, судя по её фоткам в соцсетях!

— Не считай чужие деньги! — он дёрнул плечом, глядя в сторону. — И потом, неизвестно кто эта сиделка… чужой человек в доме. Мы не будем рисковать.

— Для этого человека это просто работа! — мой голос сорвался на крик, пальцы сжались в кулаки. — Всем сейчас нужны деньги! Да и вообще, с чего это мы ей должны что-то?! Она нам никогда не помогала! Ей плевать на нас! Приходила раз в сто лет! Только про карьеру думала, да про мужиков молодых!

— Лия, закрой рот! — голос отца прозвучал резко, он ударил кулаком по дверному косяку. — Ты перегибаешь! Кто тебе дорогие подарки дарил? Кто лечение Максиму оплачивал?! — Ага, подарки! — я почти захохотала, но голос дрожал. — Один раз гитару с комбиком сунула, чтобы в “Одноклассники” фотки выложить, на показуху всё! — Я резко вдохнула, слова сами вырвались: — Повезло Максиму! Лучше бы на его месте я оказалась!— Замолчи немедленно! Не смей такое говорить! Быстро в комнату! Уроки так и не сделала!

Я вскочила с места и убежала в слезах.  Плотно закрыв дверь, я рухнула на кровать, закуталась в плед.

— Я знаю, что ты хочешь мне сказать, — бросила я, глядя сквозь полупрозрачную тень. — Не надо. Я и без тебя понимаю. Про музыку всё ясно. Но бабушка — это уже слишком. Я не выдержу. Это выше моих сил. Я сдаюсь.

— Когда думаешь, что силы кончились, — это не конец, а экзамен. Ты привыкла играть по слуху, не думая, что будет дальше. А жизнь — это импровизация, а не партитура. Ты сыграла фальшиво. Теперь у тебя есть шанс взять правильную ноту.

— Издеваешься? — шептала я, крепко обнимая подушку. — Уходи. Я хочу побыть одна. Правда. Пожалуйста, просто уйди.

— Напиши Рите, — сказала Тень и вышла из комнаты, отражаясь пятном на белой двери.

Послышался тихий скрип. Потянуло сквозняком. Тяжело дыша, я смотрела ей вслед. Мир качнулся. Эта картина заставила меня усомниться в своём здравомыслии. Психолог тогда советовал обратиться к врачу. Может, всё-таки стоит? Вполне возможно, что я больна, и всё это — сбой в моём мозге, а Тень — галлюцинация, олицетворяющая остатки моей адекватности, а не тульпа?

Но в одном я не могла не признаться самой себе: Тень всегда оказывалась права. Не просто часто, а неизменно. И это пугало больше всего. Ведь если она права, значит, всё остальное — ложь. Тогда выходит, что здравый смысл есть только в ней. А во мне — ни грамма.

Я взяла телефон и установила мессенджер. Как только загрузка завершилась, экран вспыхнул десятками уведомлений. Классный руководитель требовала явиться к директору с родителями, Рита строчила что-то про вчерашний вечер, выпивку и Арсения. Наш с группой чат разрывался.

Строчки плыли перед глазами, взгляд не задерживался ни на одной букве. Я с трудом набрала корявый ответ, что со мной всё в порядке и я ложусь спать, что завтра будет сложный день.

***

В восемь утра мы уже стояли у кабинета директора. Я надела белую блузку, завязала на затылке чёрный бант. Мама пришла прямо из больницы и явно одевалась вслепую: под длинным синим свитером виднелся скомканный халат, на джинсах — жирное пятно. Я смотрела на неё, и в груди сжался болезненный узел: она как будто уменьшилась, побледнела, потеряла в весе. На висках проступила седина, глаза устало смотрели на меня — без упрёка, без злости, только вялое, немое отчаяние.

Мне стало холодно. Лучше бы я послушала Тень и играла по правилам. А теперь я даже не знаю самих правил.

Издалека донёсся стук тяжёлых каблуков по бетонному полу. Я повернула голову — так и есть: к нам стремительно, поправляя очки на ходу, приближалась Сатана. Так мы за глаза называли Светлану Тихоновну, классную руководительницу. Прозвище она оправдывала сполна. Вся школа знала: она подлизывается к директору. Защищать меня она точно не станет — скорее утопит собственными руками.

Она ненавидела меня: для неё человек, не успевающий по её предмету, математике, и человеком-то считаться не мог. Особенно музыкант.

Светлана подошла, поздоровалась с родителями, не удостоив меня даже взглядом. Я искоса окинула её. Оделась как на суд: синяя водолазка подчёркивала все её проблемные зоны, а чёрная юбка-карандаш, облегающая широкие бёдра, только вредила облику. В руках она крутила файловую папку; на обложке чётко виднелась моя фамилия.

Я вспомнила, как недавно стояла в этом коридоре одна и смеялась. Сейчас совсем не до смеха. Сатана постучала в деревянную дверь.

— Леонид Васильевич, можно войти? Тут Боровские пришли, всей семьёй, как вы и просили.

— Проходите, — донеслось из глубины кабинета.

Первым вошёл папа, за ним — Светлана и мама. Я замялась на пороге, стараясь дышать глубже. Тень толкнула меня в плечо, но ноги  приросли к полу.

Лысина Леонида сверкала под лампой; казалось, он не снимал свой деловой костюм со дня основания школы. Он сидел за массивным дубовым столом, сцепив пальцы в замок поверх папки.

— Присаживайтесь. Лия, не стойте в дверях, проходите, — он указал на стул у стены.

Я выбрала самый дальний и опустилась на него. Деревяшка жалобно скрипнула. Леонид театрально вздохнул и раскрыл папку.

Повисла тишина, тягучая, как вязкая патока. В дверь постучали. Через секунду в кабинет, извиняясь за опоздание, проскользнула завуч. Ну всё. Теперь мне точно конец.

— Сразу к делу. Мы вас вызвали, чтобы обсудить ситуацию с вашей дочерью, — сказал Леонид, перелистывая папку и изредка поднимая глаза на родителей.  — Успеваемость крайне низкая. Пропуски занятий без уважительной причины. Жалобы педагогов. Лия не тянет программу. Я рекомендую родителям обратиться в ПМПК. Там специалисты определят, в какой школе ей будет лучше.

Я сжалась в комок. Слово «лучшe» прозвучало, как «коррекционная».

— Мы же не хотим доводить до комиссии по делам несовершеннолетних, — вставила завуч, мягким голосом, будто уговаривала. — Но если динамики не будет… вопрос придётся выносить туда.

Я опустила глаза.

— Леонид Васильевич абсолютно прав, — заговорила Светлана Тихоновна. Голос её звенел от довольства. — Лия прогуливает уроки, конфликтует, демонстративно игнорирует требования учителей. На уроках математики — полное безразличие. Я много раз пыталась её поддержать, но она не идёт навстречу.

Поддержать? Вот уж точно враньё.

— Мы ведь исходим из интересов ребёнка, — снова подал голос директор. — Может, здесь слишком высокая нагрузка. Может, ей будет комфортнее в другой программе. ПМПК даст заключение — и тогда решим, как поступить.

— Это не наказание, а помощь, — завуч смотрела на меня почти с жалостью, но уголки её губ чуть приподнялись.

— В интересах Лии и всего класса — не затягивать с этим решением, — Светлана Тихоновна кивала, почти торжественно.

Я сидела, слушала их хор и чувствовала себя мышью, которую зажимают в углу три кошки. Когда все замолчали, повисла неуютная пронзительная тишина, прерываемая тихим шуршанием бумаг, покашливанием и скрипом стульев. Первым её нарушил папа.

— Послушайте, — сказал он и поправил воротник, — у меня дочка, конечно, непростая. Но вы же понимаете: подростки все такие. Сегодня огрызается, завтра стихи писать будет. Может, не надо сразу ПМПК?

Леонид Васильевич приподнял брови:— Александр Петрович, мы не враги вашей семье. Но вы видите сами: у ребёнка проблемы системные.

— Да какие там системные! — папа почти вскрикнул. — Она умная, просто упрямая. К ней бы подход найти, а не списывать со счетов.

Светлана Тихоновна тут же защебетала:— Александр Петрович, ну что вы! Мы же только добра вашей Лие желаем. Но посмотрите на оценки, прогулы, на поведение… Неужели вы думаете, что обычная школа — её место?

Завуч сухо добавила:— Учитывая количество жалоб и низкую успеваемость, решение очевидно.

Директор выслушал папу и Светлану, неторопливо снял очки и протёр стёкла.

— Я понимаю, что у вас сложная ситуация, — сказал он ровно. — Но факты остаются фактами. Успеваемость у Лии неудовлетворительная, дисциплина хромает. В подобных случаях мы настоятельно рекомендуем родителям пройти психолого-медико-педагогическую комиссию. Пусть специалисты посмотрят, оценят уровень, дадут рекомендации.

Он снова надел очки, сделал пометку в папке и поднял глаза на меня:

— Возможно, речь пойдёт о переводе в другую школу. Для вас это будет непросто, но, повторю, другого выхода может и не оказаться.

Он кивнул в сторону двери:

— Лия, на урок. Родители останутся, мы ещё обсудим детали.

Я вышла из кабинета, даже не попрощавшись.

— Молодец, — вполголоса отметила Тень, — что хоть не стала огрызаться. В этот раз молчание сыграло тебе на руку.

Я не ответила. Тихо прошла в класс, чувствуя на себе чужие взгляды. Одноклассники таращились так, будто я только что вернулась из допросной.

На перемене я узнала от Оли, что по классу уже шепчутся: якобы я на концерте напилась и приставала к Арсению.Арсению?! Я чуть не расхохоталась от абсурдности.

И откуда они вообще знают его имя? Мои одноклассники никогда даже рядом с нашей компанией не стояли.

— Мир тесен, — шепнула Тень — один услышит краем уха, другой переврёт под себя, третий приукрасит — и вот ты уже узнаёшь о себе то, чего и сама не ведала.

Я вздрогнула. На миг закралась жуткая мысль: а если всё это правда? В последнее время я ведь почти ничего не помнила. Внутри похолодело. Что там вчера писала Рита? Теперь я боялась снова открывать сообщения. Кажется, речь шла про Арсения… но я так и не дочитала. Слова тогда просто скользили мимо глаз. Я вообще не помню, когда в последний раз полностью контролировала себя и владела собой.

Господи, что я ещё могла натворить?

“Пьяный человек теряет не только разум, но и интуицию”. А ещё — самого себя, до последней крошки. От этой мысли пальцы похолодели, по спине пробежал ток. Сидя на уроке, я поклялась: больше никогда. Ни капли.

Я с трудом дотянула до большой перемены. Когда прозвенел звонок, Оля позвала меня в столовую.

— Алиску с Димкой помнишь? — заговорила она с набитым ртом, сжимая в пальцах пластмассовый стакан с чаем.

— Как же не помнить? Алису я в жизни не забуду, — ответила я, скосив взгляд на свою тульпу. Та сидела рядом — почему-то с голыми плечами, растрёпанными волосами и без банта. В вондере, похоже, стилиста выгнали.

— Эй, ты чего на Стаса волком смотришь? Это не он слухи распускает, если что, — хихикнула Оля.

— Я не на Стаса… Так…задумалась. Что там с Алисой?

— У них родители развелись, прикинь! То ли она изменяла, то ли он — фиг поймёшь. Алиса в телефон ревела, я толком и не расслышала. А ещё Димка болеет, серьезное что-то. Во-о-т…У их мамы вообще жесть: она ведь в частной школе работала, а там одни мажоры. Учителей за людей не считают, даже если ты десять раз заслуженный. Короче, они сюда вернутся. А у нас же учителей не хватает, они пачками сваливают. Так что, походу, её маму возьмут к нам — русский и литру вести.

— Ого, вот это новости, — я даже оживилась.

— Ну да… — протянула одноклассница. — Надеюсь, ты-то останешься?

Я пожала плечами. Повисла неловкая пауза. Я допила чай, так и не притронувшись к булке, хотя желудок сводило от голода. В воздухе висели запахи гречки и свежей выпечки. Мимо нас шли школьники с подносами. Парень из параллельного класса чуть не споткнулся, уставившись на меня, — я демонстративно отвернулась. Следом прошли две девчонки из его класса: что-то зашептали друг другу на ухо, и одна ткнула в меня пальцем.

— Не обращай внимания, — Оля махнула рукой. — Я с ними потом сама разберусь. Те ещё сплетники из “А”. Мозгов ноль, только повторяют то, что услышали. И верят. Классика. Ну ничего, поболтают и переключатся на кого-то другого. Сплетни-то постоянно обновляются!

— А у тебя дома как? Нормально всё? — спросила она, наклонив голову набок. Белый хвост её волос соскользнул на плечо. — Тётя Лена как-то странно выглядит.

Боковым зрением я заметила, как Тень пригрозила пальцем.

— Да нормально всё. Она с работы: почти двое суток на смене в больнице, сама понимаешь. А мои проблемы… ну, заигралась в музыканта, на учёбу забила. И всё. — Я попыталась улыбнуться, но получилось криво.

— Три года подряд забивала?

— Ага.

Оля понимающе кивнула. Но я чувствовала: не поверила.

— Значит, про твои проблемы с головой — это тоже слухи?

— Что? Какие ещё проблемы? — пустой стакан выскользнул из моих липких пальцев и глухо ударился о стол.

Репутация оказалась ещё хуже, чем я думала.

— Да это… — Оля запнулась, глядя куда-то в сторону. — Алиска говорила что-то. Правда, давно, сразу как уехала. Что-то про странности с головой — галлюцинации или типа того…

Внутри меня вскипела злость. На миг я представила, как сжимаю тонкую шею, как рыжие волосы остаются в моих руках. Я знала, что никогда этого не сделаю, но воображаемая сцена помогла выплеснуть ярость.

— Нет, она что-то не так поняла, — выдавила я, стараясь говорить ровно. — Со мной всё в порядке. Не слушай ерунду. Будь всё так, я бы тут точно не сидела.

Я обхватила себя руками и невольно оглянулась по сторонам. Голова кипела. Внутри крутилась мысль. Идея — странная, упорная. Она могла спасти меня, а могла и добить.

***

Едва я переступила порог квартиры, меня встретил папа. За эти несколько часов он будто вырос: голубая рубашка делала плечи массивнее, а в руках он вертел телефон, как оружие.

— Так, Лия. Мама позвонила. Всё узнала. ПМПК у тебя через месяц — очередь большая. Всё это время ты под нашим строгим контролем. Директор уже поставил тебя на внутришкольный учёт. За тобой будут следить завуч, психолог и классная.

Я молча стянула куртку, не поднимая глаз.

— Ты меня вообще слышишь, или я со стенкой разговариваю?

— Слышу. Может, хватит уже? Где мама?

— В больнице. — Он резко дёрнул плечом. — Когда ты ушла, мы ещё раз поговорили с директором. И знаешь что? В школе ты уже личность известная!

— О чём ты говоришь?

— Не прикидывайся дурочкой. Ты прекрасно знаешь, с кем гуляла. И сколько раз.

— Что?! — у меня перехватило дыхание. — Я гуляю только на репетиции, на концерты! У меня кроме Риты друзей нет! Группа не в счёт, мы просто играем!

— А Матвей? — прищурился папа. Кадык дёрнулся, на лбу выступили капли пота, и голос сорвался. Его взгляд прожигал, а у меня внутри всё обрушилось тем же жаром и холодом.

Сердце провалилось в глухую, липкую тьму. Я натянула рукава почти до кончиков пальцев, и тонкая белая ткань едва не треснула от натяжения.

— Я его вообще не знаю! Видела два раза в жизни, и оба раза случайно!

— А мне другое рассказали.

Ладони мгновенно похолодели, на коже выступил липкий пот. Я едва удержалась на ногах.

— Папа… Я не знаю, что тебе наговорили, — голос дрогнул, как расстроенная струна, — но не понимаю, почему ты веришь кому угодно, только не своей дочери. И какого чёрта ты вообще какого-то слушаешь!

— Расскажи всё как было.

— Я не могу…

— Что именно не можешь? — папа смотрел исподлобья, не мигая.

— Я не тебе…

— Значит, и это правда.

— Это — что?

— Лучше скажи сама: почему я о твоих проблемах с головой от чужих людей узнаю? Почему нам не говорила?

— Боялась, — выпалила я. — Что вы меня в интернат или психушку сдадите. Разве можно вот так взять и признаться, что я вижу то, чего нет? Таких обычно и сдают.

— Психушка, интернат… Ты хоть понимаешь, как это звучит? — он провёл рукой по бледному лицу. — Я… я не враг тебе, Лия. Но иногда я не знаю, как с тобой быть.

— Я знаю. Просто оставьте меня в покое.

Я тихо прошла в комнату и бросила рюкзак на кровать. Из него, вибрируя, выпал телефон. Сообщения сыпались нескончаемым потоком.

“Ли, ты вообще собираешься с нами общаться?”

“Ага, как вчера отрепетировали так от неё ни слуху ни духу! Забила что ли на нас”

“Алё, блин! Сегодня репетиция вообще то! Надо чтобы ты в семь как штык была!”

Каждое слово ребят отдавалось паникой. Я быстро набрала ответ:

“Да проблемы в школе были. Сегодня приду обязательно”.

Телефон снова завибрировал — на этот раз звонком. На экране высветилось: “Рита”. Я потянула зелёный значок.

— Алло?

— Лия! Куда пропала? Я уже всё себе придумала — пацаны не знают, где ты, сами искали, Верка тоже! Ты меня до смерти напугала! Пишу, звоню — ноль реакции! Ты как вообще? Что происходит? — она тяжело дышала, но голос звучал чуть ровнее, чем обычно.

— Да ничего такого… В школе проблемы. К директору вызывали.

Я вкратце пересказала ей события сегодняшнего утра.

— Да уж, жесть… Ты хоть делай вид, что учишься, а то докатишься как Арс — по комиссиям всяким шляться будешь. Кстати, про Арса… Мы когда ушли от этого Матвея, он мне кое-что ляпнул. Подвыпил, проболтался, а потом чуть ли не на коленях просил забыть. Я-то сразу не врубилась, а потом как дошло!.. Ли, с тобой ничего не случилось?

— Н-нет… А что? — меня пробила мелкая дрожь.

— Матвей этот… он же друг Арса, или знакомый, неважно. Короче, Арс специально тебя к нему привёл. Потому что тот его попросил, когда узнал, что вы вместе играете.

— З-зачем? — проглотив комок в горле, спросила я.

— Вот и я тем же вопросом задалась. Арс сказал, мол, нравишься ты ему, познакомиться поближе хочет. Они ещё заранее договаривались: мол, после бара все к Матвею пойдём, не домой же пьяными тащиться. Но, Ли… что-то в его словах мне не понравилось. Не договаривает. Или всё врёт! Чуйка, знаешь, сработала. Интуиция редко подводит.

Ага. Только иногда она отключается. По твоей же вине.

— Так вот, — продолжила подруга, — я тебе сразу звонить начала, а ты не отвечаешь, не пишешь. Вот я кипеш и подняла, испугалась, что тебе сделали что-то! Уж очень странно он говорил! Мол, Матвей этот хочет с тобой остаться! Наедине! А ты его в первый раз в жизни вообще-то видишь!

— Второй. Но это не важно.

Я вытерла о блузку вспотевшие ладони.

— Лия!

От голоса папы я вздрогнула.

— Ладно, Рит, пока, я перезвоню потом!

Я нажала на кнопку отбоя и повернулась. Папа стоял в дверях моей комнаты и пристально смотрел на меня.

— Ну что ещё? — простонала я, протянув руку к гитаре.

— Это тебе сейчас зачем? — спросил он, кивая на инструмент.

— Репетиция сегодня. А в пятницу концерт. Я же говорила.

— А я тебе ещё не говорил. Не будешь ты в пятницу играть. Всё, завязывай.

«Лия, просто согласись. Молча кивни — и всё»…

— Как это — не буду?! Мы договорились!

— Это завело тебя чёрте куда. Распускай свою группу и берись за ум. Я повторяю: вырастешь — будешь делать что захочешь. А пока ты сидишь у нас на шее, учись, а не шляйся по концертам и чужим квартирам. Тебя бы в больницу сводить. Проверить. И голову, и не только её. У нас с мамой ещё есть к тебе вопросы.

Что было дальше — как в тумане. Помню, как папа сказал, что поехал в больницу к маме и бабушке. Как забрал у меня ключи и щёлкнул замками снаружи. Как, закрывая дверь, крикнул, чтобы я обязательно брала трубку, когда он позвонит. Я вспомнила, как смеялась над Артуром, басистом из нашей первой группы, когда родители запретили ему играть и ходить на концерты. Теперь я на этом месте. И мне больше не смешно.

Я открыла чат и дрожащими пальцами набрала текст. Ответы посыпались сразу. Первое, что я прочла: «Ты нас подвела». Для них этот концерт был важен, и всё, что они видели во мне сейчас — обузу, которая тянет вниз. Ни понимания, ни поддержки. Ещё год назад я думала: они мне как семья. Какая же это оказалась иллюзия. Никто не предложил прийти и поговорить с моими родителями, никто не сказал, что поможет мне в учёбе, что можно взять перерыв и это — не беда. Никто не спросил, что со мной и не нужна ли помощь. Все четверо, даже Данил, самый миролюбивый из них, поливали меня негативом наравне с остальными. Да, я вела себя неидеально. Когда я учитывала их слабости, как подсказывала Тень, это помогало мне вести их за собой и выигрывать споры. Но иногда я об этом забывала — и теперь понимаю, что это была моя ошибка. Но я не могла всегда быть начеку, держать их за руку, как детей. Хоть кто-то из них подумал обо мне? Хоть кто-то — о том, каково это, жить в моей голове?

А Арс… возможно, он меня предал.  Намеренно. Привёл в дом к тому, кто заранее собирался сделать со мной то, о чём страшно думать. Теперь родители потащат меня в больницу. Это — позор. А потом будет разбирательство, и мне придётся вывалить всё: пьянки, провалы, галлюцинации.

Я встала и подошла к окну. Отдёрнула тяжёлую штору — и ослепительный свет хлынул в комнату. Снег за окном искрился, как россыпь бриллиантов, — остро, холодно, почти болезненно. Я зажмурилась, пока глаза привыкали к зимнему сиянию. Пальцы легли на пластиковую ручку, она была ледяной, будто её только что вынули из морозилки. Я потянула створку — и в комнату ворвался сквозняк. Он хлестнул по щекам, обжёг кожу до пощипывания, пробрался в волосы, в уши, за шиворот. Воздух был хрустящим, прозрачным, будто звенел. Голова слегка закружилась от высоты и этого ледяного потока. Внизу редкие прохожие, закутанные в шубы и пуховики, торопливо скользили по сугробам, растворяясь в подъездах, машинах и за углом. С улицы тянуло смесью бензина, морозного озона и далёких костров — зимний запах города.

Я жадно вдыхала воздух и смотрела вниз. Как живут все эти люди? Думают ли о смысле жизни? Хотят ли уйти — или плывут по инерции, ни разу не спросив себя «зачем»? Если они радуются, то чему? Есть ли у них мечты? И не страшно ли им умереть никем?  Пока я думала обо всём этом, ветер превратил мои растрёпанные волосы в жёсткие ледышки, уши готовы были отвалиться, а кожа на руках наливалась краснотой и становилась шершавой, как наждак.

Порыв ветра качнул меня вперёд, и я невольно задержала дыхание. Пальцы сжали холодный пластиковый подоконник. Воздух за окном — странно лёгкий, почти зовущий. Мысль о том, что шагнуть вниз — значит перестать думать, скользнула по краю сознания и тут же растворилась, оставив после себя ледяной след.

Вдалеке мелькнула знакомая фигура. Коричневая куртка — лёгкая для такой погоды, почти ветровка. Из-под шапки выбивались пряди красных волос, ярким, почти кровавым пятном на белом снегу. За плечами болтался рюкзак с игрушкой-кроликом.

Если она пришла ко мне — почему не сказала? Ведь звонила недавно. В ушах щёлкнул замок. Не настоящий, а воспоминание.

Она была не одна. Рядом шёл высокий парень в тёмными волосами, без шапки, тоже в тонкой куртке. Они держались за руки и что-то оживлённо обсуждали, смеясь.

Может, я ошиблась? Но нет. Всё совпадало: волосы, голос, походка. И этот смех, который невозможно спутать ни с чьим.

Но она же не говорила, что где-то рядом. И уж тем более — что не одна.

Что-то остро кольнуло под рёбрами.Я захлопнула окно так резко, что наверняка услышали все соседи.

«С кем это ты гуляешь?:)» — набрала я.«А ты откуда знаешь, а? Шпионишь, что ли? Потом расскажу», — пришёл ответ.

Внутри щёлкало. Мозг подбрасывал страшные картинки. Казалось, весь мир против меня: кто-то что-то скрывает, недоговаривает, замышляет. У меня больше нет группы. Рита врёт. В школе косые взгляды. Родители теперь не дадут спуску. Как я вообще до такого докатилась?

— Миру всё равно. Он нейтрален, — тихо сказала Тень. — Это не он давит на тебя, а твои собственные интерпретации. Не на здравом смысле, а на боли. Перестань разгадывать чужие жизни и пока что займись своей. Тебе нужна помощь — настоящая, серьёзная. Но оказать её можешь только ты сама. Есть вещи, о которых нельзя молчать, как бы тебе ни угрожали. Ты должна рассказать о том, что произошло. Пока ещё не поздно.

— Нет… я справлюсь сама, — выдала я. Голос с трудом вырвался.  — Я… я никому не скажу. Уже поздно. И кому это нужно? Всё равно подумают… подумают, что я сама виновата. Я — виновата. Зачем я пила? Зачем пошла? Зачем врала? — слова срывались, обрывки, как уколы. — Лучше забыть. Лучше… лучше не позориться.

— Забудешь? — Тень будто усмехнулась, но без радости. — Память не выключается, как лампочка. Она будет возвращаться, снова и снова. Во снах, в звуках, в прикосновениях. Ты можешь делать вид, что всё под контролем. Но внутри это будет гнить. И чем дольше молчишь, тем сильнее яд.

Я не нашла, что ответить. Хотелось просто выключить последние события, удалить их из головы, как ненужные файлы. Жаль, с человеческой памятью так не получится — она не компьютер, в ней нет кнопки «стереть».

Неделю я училась как «нормальная» школьница: приходила вовремя, делала домашку, пару раз даже вызвалась отвечать у доски. Делала вид, что всё в порядке. Но слухи всё равно ползли по школе: шептались за спиной, переглядывались, отпускали намёки и злые шутки. Я не знала, кто их пустил и что именно говорят, но чувствовала: моё имя звучит в коридорах чаще, чем фамилия любого учителя.

Однажды мне передали записку из параллели. Дрожащими пальцами я развернула мятый листок. В глаза сразу ударила единственная строчка: «Про тебя всё все знают шлюха».

Позже одноклассница  шепнула мне, что кто-то из параллели якобы получал от меня недвусмысленные сообщения в соцсетях. 

В ту же секунду мне показалось, что бетонный пол уходит из-под ног. Ещё миг — и я провалюсь в бездонную пропасть. И самое страшное — я бы не стала сопротивляться.

К щекам прилил жар, стены поплыли. Я стояла у окна, и мимо меня пролетали визги, топот, звон застёжек на рюкзаках, отскакивая эхом от стен. Я даже не вздрогнула, когда металлический звонок пронзил уши.

Может, в другой школе будет легче. Но пугало одно слово — «коррекционная».

В тот же день я пришла домой, толкнула дверь плечом. Рюкзак соскользнул и с глухим стуком упал на пол. Первым делом я сменила все пароли.

Мама спросила что-то про контрольную, но я только буркнула в ответ и поплелась в свою комнату. Свет резал глаза, звуки казались невыносимо громкими. В квартире витала какая-то суета. На моей кровати лежал незнакомый зелёный плед. Откуда он?

Я закрыла дверь и стянула одежду. На запястьях проступали едва заметные пятна, на рёбрах справа желтела заживающая гематома. И в тот же миг перед глазами вспыхнуло чужое лицо, расплывшееся, как будто сквозь мутное стекло. Резкий запах спиртного, тяжёлое дыхание, чужая ладонь на коже — и всё пропало.

Я зажмурилась, прижала пальцы к вискам. «Хватит. Всё. Достаточно».С усилием натянула пижаму с длинными рукавами и вышла.

Я села за стол, уставившись в тарелку, как будто увидела там что-то, кроме супа. Мама расставляла тарелки и стояла ко мне спиной.

— Сегодня бабушку выписывают, — сказала она, не поворачиваясь. — Папа тебе рассказывал.

Я кивнула, чувствуя, как как по телу разливается тяжесть.

— Значит, уже сегодня.

— Да. И…ты пока переедешь в зал, — мама старалась говорить спокойно, но голос дрогнул. — Нам с папой туда никак. Диван маленький, не раскладывается. Вдвоём не поместиться. А ты одна — сможешь.

— Конечно, смогу, — выдохнула я. Слова звучали так ровно, что почти не выдавали, как всё внутри оборвалось. Опять я —та, кто должен подвинуться. Та, на кого плевать. Та, которая виновата. Всегда и во всём. Даже собственная тень так говорит.

Бабушку привезли вечером. Дверь хлопнула, в коридор ворвался тяжёлый запах больницы. Мама вела её под руку, папа тащил сумку и какие-то свёртки.

Это вроде бы была та же бабушка, которую я помнила, хоть и редко видела, — с тонкими губами, белыми волосами, прямой осанкой и властным взглядом. Но теперь она сутулилась, голова всё время заваливалась набок, правая рука безвольно висела, будто чужая. Уголок губ подёргивался, и вместо слов вырывался сиплый, обрывочный звук.

  Я испугалась. Не болезни даже — а того, что эта беспомощная женщина и есть моя бабушка. Та самая карьеристка с властным голосом и уверенным взглядом? Теперь она смотрела глазами, полными смятения, а я не знала, как себя вести. Подойти? Не вмешиваться? Сделать вид, что всё в порядке?

Мама отвела её в комнату. Папа принёс из шкафа мои вещи и тот самый пакет, который бабушка дарила мне на день рождения, а я сунула в шкаф и забыла. Он положил его на диван, покосившись на меня.

— Разберёшь вещи сама, — бросил он, разворачиваясь. — Вон, в комод положи. Учебники тоже туда, места хватит.

И всё. Про меня снова забыли. Родители завели бабушку в мою комнату, помогли ей улечься. Слышалось её хриплое дыхание, невнятные слова, больше похожие на мычание. Потом дверь прикрыли, и в квартире снова воцарилась напряжённая тишина.

Я стояла в коридоре, чувствуя себя лишней в собственном доме. Хотелось исчезнуть: выйти в подъезд, на улицу, куда угодно — лишь бы не здесь.

Телефон оказался в руке сам собой. Я нажала на знакомый контакт. Мы не общались больше недели — с того момента, как я случайно увидела её с парнем. Потом перекинулись парой бессмысленных сообщений, и всё. Но сейчас она была нужна мне как никто другой.

— Рит, привет… Ты где пропала?

— Привет. Всё нормально, — голос звучал приглушённо, как будто через подушку. — Я занята была.

— Неделю? Ты даже не писала ничего. У меня тут столько всего случилось…

— Ну… так вышло. — Пауза. На фоне отчётливо кашлянул кто-то посторонний. — Я не могу сейчас говорить долго.

— Давай увидимся, — выпалила я. — Мне нужно тебе рассказать кое-что. Это важно.

— Э-э… — в её голосе промелькнуло нечто новое, не знакомое. — Ну, ладно. Давай… завтра?

— Завтра так завтра. Где?

— Потом напишу, — быстро сказала она. — Мне правда пора.

В трубке щёлкнул короткий сигнал — вызов сбросили. Я осталась стоять с телефоном в руке и липким чувством тревоги. Рита говорила так, будто рядом стоял кто-то, кто слушал. Кто-то, кого она боялась.