Глава 16. Освобождение

Закончилось это быстро. Быстрее, чем ожидалось. Едва серп луны за окном выполз из-за ближайшей пятиэтажки, потерявшись в голых ветвях дрожащей черемухи, следственно-оперативная группа уже оказалась на месте происшествия. Правда, к тому моменту, как они прибыли, Василий и его мерзкий дружок уже похрапывали за столом у себя в комнате, наотрез отказываясь контактировать с внешним миром. Спертый воздух здесь пропитался тошнотворным запахом перегара вперемешку с дешевыми сигаретами. Забытый телевизор создавал видимость жизни.

Увидев приличную молодую девушку, совершенно не вписывающуюся в обстановку убогих стен, сотрудники правоохранительных органов вполне резонно удивились: что она забыла в таком гадюшнике? Затем синхронно усомнились, уж не попутали ли они чего? Но Инга поспешила их уведомить: они приехали по нужному адресу. Ей, в свою очередь, тоже было непривычно видеть грозных пугающих представителей закона у себя в квартире. Кто бы знал, что до этого когда-нибудь дойдет.

Их было трое: оперуполномоченный, эксперт и следователь. Причем последний был самым молодым и нетронутым морщинами, будто только что закончил академию МВД и первым делом выехал на ближайший вызов. Хотя по прямой стати и серьезным неулыбающимся глазам можно было понять: это далеко не первый его выезд. Все его действия, слова, вопросы были четко отлажены. Он натурально знал, что делал.

Невозможно-гнетущая ночь продолжалась и даже не думала подходить к концу. Все было как в тумане: синяя форма, мелькающая перед глазами, суровые лица, нависающие стеной, подробный допрос, куча бумажек... Марина, хлюпающая под боком и читающая бестолковые молитвы. Невменяемые Василий со своим дружком, которых вывели «под белые рученьки» из квартиры. Они, кажется, даже не поняли, чем заслужили такое обращение с собой, и очнулись только в машине с решетками. Благо, хоть не артачились и не оскорбляли представителей власти.

В кухне дул ветер. Октябрьская холодная ночь просачивалась в открытое окно. Она приносила на своих крыльях тишину уснувшего города и лай дворовых собак. В голове у Инги рисовалась лишь пустота. Бесцветная и пугающая. Соседские окна давно чернели забывшимся сном — это создавало иллюзию, что их окно сейчас единственное в мире бодрствовало. Одно Инга знала точно: хоть эта болезненная ночь перевернула ее жизнь с ног на голову (которая и так никогда не была спокойной), зато теперь все расставила по синхронным полочкам. Оставался один рывок.

Пока Марина писала заявление о том, что не возражает против осмотра квартиры, оперуполномоченный брал у Инги детальные показания. Следователь составлял соответствующий акт. Инга говорила спокойно, дельно, даже не думая робеть перед буквой закона. Мельком она заглянула в документ следователю и ужаснулась. Даже Лев Толстой со своим пресловутым дубом и рядом не стоял с тем, насколько дотошно были описаны обстоятельства произошедшего в их квартире. Мысленно Инга испытала заслуженное уважение к сотрудникам правоохранительных органов. Тяжело, наверное, помимо преступности, бороться еще и с бумажной волокитой.

— Вы подтверждаете, что нападение с холодным оружием было совершено на ваших глазах? — Закончив писать, следователь обратился к другой пострадавшей. Инга перевела на нее спокойный режущий взгляд.

— Д-да... — Замявшись, ответила Марина.

— Замечательно, — сказал следователь таким тоном, что стало ясно: ничего тут замечательного. — Будете понятым. А от вас, гражданка, — обратился он к Инге, — нам потребуется два заявления. На гражданина Аркадьева и гражданина Бухамбешина. Если собираетесь заявлять о них, конечно же.

Порывшись в строгом кожаном портфеле, молодой следователь выудил ручку и чистый лист бумаги, протянув Инге инструмент поимки ее безобразного сожителя. Даже как-то не верилось, что в ее хрупких трясущихся руках сейчас находилась дальнейшая судьба Василия. На его дружка ей было все равно: не будет основного двигателя в этом огромном моторе саморазрушения — все остальные винтики окажутся обесточены.

— Что ему будет? — скорбно проговорила Марина. У нее был такой траурный вид, будто она собиралась собственноручно хоронить Василия.

— Кому из? — холодно поинтересовался следователь. Он не поднимал глаз с описей, исчерченных вдоль и поперек листа быстрым убористым почерком. Брови его неотрывно сходились у переносицы.

— Аркадьеву. Он брат мой, понимаете ли...

— Что вы так переживаете, гражданка? — Тот бросил на нее уставший пронзительный взгляд. Марина от этого пошатнулась. — Все будет по закону. Пока задержим до выяснения обстоятельств. Посидит в СИЗО денек-другой среди своих единомышленников, подумает, поразмыслит над поведением. Если будете писать заявление, скорее всего, возбудят уголовное дело. Если же нет — в участке непременно решат, что с ним делать дальше. Под статью хулиганства он уже однозначно попадает.

Марина побледнела и позеленела одновременно. Глаза ее чуть не выпали из орбит, грозясь затеряться где-то под ногами. То ли так сыграл свет ядовитой кухонной лампы, то ли она и вправду постарела на добрые десять лет. Вокруг ее вылинявших, посеревших глаз углубились новые дорожки морщин. А ведь ей даже не было сорока.

— А если... если заявление будет... — произнесла она на одном дыхании. — Сколько... ему грозит?

Инга не шевелилась, внимательно наблюдая за представлением Марлезонского балета. В это время ей на плечо упала рука другого офицера с проседью на висках, как бы подбадривая и не давая усомниться. Она благодарно кивнула. Пусть Марина хоть волком воет — она больше не поведется на ее спектакль.

Собрав мешающиеся кудри в узел, Инга принялась заполнять шапку на пустом неразлинованном листе под диктовку того самого офицера.

— Вы у меня спрашиваете? — поинтересовался следователь в ответ на Маринины причитания. — В нашу работу входит задержать преступника и по возможности избежать жертв, а не ставки ставить, кому сколько дадут.

— Но все-таки! Поймите. Он ведь моя кровь... Я должна знать, что с ним будет!

— Ваша кровь, гражданка, только что чуть не зарезала вас. — Следователь устало потер переносицу. — Что ж, хорошо, по опыту могу сказать, что применение физической силы или угроза ее применения предусматривают уголовную ответственность по статье 119 УК РФ. Наказывается ограничением свободы на срок до двух лет, либо лишением свободы до двух лет. В иных случаях, может и больше — все это решает заседание суда, я лишь составляю протокол.

— Молодец, Макаров, как от зубов отлетело, — едко буркнул оперуполномоченный, который стоял в стороне и хмуро рассматривал утварь на стенах. — Какого черта тогда на прошлых сутках тест провалил и меня заставил выйти вместо себя?

Тот махнул рукой, продолжив заполнять акт.

— Послушайте! — Марина резко подскочила из-за стола и подалась вперед. Все перевели безрадостные взгляды на нее. — Нам нужно с моей... подопечной переговорить. Скажите, можем ли мы выйти на пару слов?

Следователь задержал вопросительный взор на том офицере, что помогал Инге заполнять шапку заявления. То же сделала сама Инга, только менее воодушевленно. Обменявшись нечитаемым взглядом со своим сотрудником, а затем с Ингой, и кивнув той одними веками, он произнес:

— Недолго.

Марина юлой выметнулась из кухни, схватив Ингу за локоть, и поволокла ее в свою спальню, где всего пару вздохов назад они прятались от обезумевшего родственника, чудом не покалечившего их ни на порез. После того, как от Васильевской группировки не осталось и следа, в квартире даже дышать стало приятнее. Словно запах перегара и гадкий смех расщепились в чем-то спокойном, утешающем.

Когда они оказались в Марининой комнате, тетка закрыла дверь на замок. Здесь по-прежнему было темно, лишь тоскливый фонарь с улицы заливал подоконник с геранями. Поколебавшись, тетка обернулась к ней.

— Даже не думай, — властно пресекла ее попытки Инга. Ее лицо при этом сверкало надменным презрением.

— Ингирочка, пожалуйста, — Марина, не раздумывая, упала перед ней на колени и схватилась за подол бежевой толстовки, которая все еще помогала Инге не сойти с ума. — Христом Богом прошу, не пиши заявление. Его же посадят!

На лице Инги не пошевелился ни единый мускул. Она убрала теткины руки от себя и взыскательно уселась в кресло, будто диктатор, выдвигающий свои условия и порядки.

— Меня это не волнует. Я не несу ответственность за чужие поступки. Твой брат сам себе вырыл яму.

— Милая... — Тетка склонила заплаканное лицо над ее коленями. — Не сажай Ваську в тюрьму. Он же мой брат! Твой родной дядя!

— Нет, Марин, — отчеканила она. — Он мне никто.

— Дорогая, но нельзя же так с родными, нельзя! Твой отец бы никогда так не поступил. Сережка ведь был таким милосердным, понимающим, добрым...

— Ты права, — задумчиво ответила Инга, посмотрев в окно. — Отец бы так не поступил.

В Марининых заплаканных глазах промелькнул проблеск надежды.

— Но я — не он, — с готовностью ответила Инга.

— Ингир! Он... он не сможет там. Погибнет! Его же там убьют! Всю жизнь искалечат, переломают! Не бери такой грех на душу, не бери! — словесный поток потонул в громогласных рыданиях. Слезы текли по аляповатому халату, вычерчивая новый узор вокруг буйства красок. — Прости ты дурака, Христа ради! Закодируем, исправим, поставим на путь истинный... Господи, помоги! Прошу вразуми маленькую потерянную девочку! Проси, проси, что хочешь, Инга. — Марина снова приложилась лбом к ее коленям. — Все сделаю, все что угодно. Только не сажай Ваську в тюрьму. На коленях прошу тебя! Умоляю!

— Хорошо. — Инга неожиданно выпрямилась. Дьявольские искры в глазах и ведьмин оскал заставили Марину отшатнуться. Она явно не ожидала такой быстрой безболезненной сделки. — Я сделаю, как ты просишь. Но только при одном условии.

Марина снова подползла к ней на коленях, возведя руки, точно к божеству, вершащему людские судьбы. Вот только Инга была совершенно далека от милостивого спасителя в тот момент. В темноте комнаты, с уверенным взглядом исподлобья и буйными смоляными кудрями, она походила на самую настоящую ведьму, сошедшую с уст городских легенд. И она не собиралась подводить этот образ.

Инга сделала глубокий размеренный вдох.

— Я уйду, — ровно отточила она, взвешивая каждое слово. — Уйду из этого дома. Навсегда. Ты меня отпустишь. Спокойно. Без ссор, скандалов и манипуляций. И больше никогда в жизни не позовешь обратно.

На Марину было жалко смотреть. Безоблачная набожность, затмившая взгляд пеленой, раскололась вдребезги, вернув на прежнее место страх и отчаяние. Ее лицо в ужасе вытянулось.

— Нет... Что ты такое говоришь! Мы ведь... мы ведь семья.

— Повторять не буду. Или я воздаю ему по заслугам за все его пьяные выходки, и у нас с тобой всё остается как прежде. Или помогаю избежать заслуженной участи, но выхожу из вашей проклятой психбольницы. Раз и навсегда. И больше никоим образом не принадлежу стенам этого дома.

— Инга, пожалуйста... — взмолилась Марина. Она подняла дрожащие руки и обхватила ее ладони. — Ингочка, он ведь мой брат, моя кровь. И ты... ты тоже важна мне. Какой бы я ни была, как бы ни досаждала тебе, как бы ни противилась твоему голосу, я всегда — всегда! — была на твоей стороне. Старалась тебе во благо. Я ведь была в ответе за тебя перед твоим почившим отцом, я ведь пообещала ему присмотреть за тобой! Я не могла пустить твою жизнь на самотек, не могла позволить тебе все, что ты хочешь, просто потому что боялась, что ты собьешься с пути. Поэтому всегда контролировала, запрещала! Ты бы натворила глупостей, не уберегла себя... Ты ведь была такой маленькой, несмышленой... Я ведь... я ведь правда переживала о тебе. Хотела, чтобы ты выросла достойным человеком. Ну да, заигралась, не смогла остановиться. Отказывалась принимать, что ты выросла. Но... Я никогда не желала тебе зла, Инга. Никогда!

Ингу бросило в жар от этой проповеди и осознания того, что возможно в этом доме ее и вправду любили. Но она не дрогнула. Она была готова идти до конца ради того, что у нее отняли однажды. Погребли под давлением и ответственностью за чужое «больное» состояние.

Ради свободы.

— Тебе решать. — Инга осталась непреклонна. — Имей в виду, что если ты хоть раз попытаешься схитрить и снова завлечь меня обратно своими манипуляциями — мне ничто не помешает написать заявление снова. И тогда шанса заключить мировую больше не будет. Твой брат сгниет в тюрьме.

Марина уставилась в одну точку. Взгляд ее звенел пустотой. Отпустить на свободу родного человека, наступив на горло собственной гордости, чтобы этой изощренной монетой выторговать свободу другого не менее близкого, пусть бы и поганого родственника?

Выбор был очевиден. Вот только непонятно: кто именно из этой игры вышел победителем.