Глава 7. Любовь без любви

Стоял приятный осенний день. На редкость теплый, как парное молоко, и неспешно-ленивый, как тягучий липовый мед. Такие дни всегда сдобрены особым настроением, не похожим ни на что другое в мире. Солнце ласково золотит крыши домов, стараясь напоследок наиграться лучиками в тонкой ветвистой занавеси. Мохнатые верхушки деревьев преображаются, прорастая буро-янтарной шерстью, но не спешат увядать насовсем. И кажется, будто само время в округе замедляется.

Но время, между тем, подползало к позднему обеду. Легкий туман опустился на гребень домов. Пустые дороги и безлюдная набережная звенели непривычной тишиной. Речка будто парила в воздухе, проплывая рыхлым саваном под мостом, соединяющим две части города, и уползала вдаль, к пиковой гряде на горизонте. Небо затянулось пастелью, отсвечивая в тумане светло-лососевым флером. К дальней части города упорно подбивались черничные тучи, надеясь смыть не в меру приветливый день.

Инга шагала неспешно, стараясь не отбить стопы. В центре города обстановка разительно отличалась — здесь вовсю велись строительные работы. Шум трелью взрывал округу, отражаясь от маленьких закоулков, спрятанных между старинной архитектурой. Дома жались к дороге вдоль улицы. Брусчатка путалась под ногами, подбрасывая в подошвы мелкие камушки. Звук отбойного молотка звенел набатом в ушах. Завернув за угол центрального перекрестка, Инга ускорила шаг, стараясь не споткнуться о перепаханное поле рыхлого асфальта. В ее руках соловели два картонных стаканчика в тон ярким живым глазам.

— Отец! — воскликнула она не то взволнованно, не то недовольно. Голос эхом размножился по проспекту. Почему-то с утра в груди разбухал странный назойливый страх, будто отца ей сегодня застать не удастся.

Но к счастью, впереди возвышалась знакомая мужская фигура, одетая в уже привычную синюю форму, сросшуюся с его обликом.

Мужчина во главе дорожно-строительной процессии удивленно обернулся. По его лицу скользнуло недоумение, отразившись в серых глазах, унаследованных Ингой. Жестом он указал рабочим не останавливаться, предупредив, что отойдет на пару минут, и спрыгнул с высокого помоста. Несмотря на заявленную зрелость, выглядел он донельзя бодро и энергично, так и излучая всем своим существом радушие. О таких людях обычно говорят «человек широкой души». К сожалению, настолько широкой, что ему зачастую приходилось перерабатывать сверхурочно в силу своей непробиваемой сердобольности, ибо он не мог подвести команду накануне важных проектов, из-за чего и являлся домой за полночь. А проектов в последнее время становилось все больше по распоряжению дражайшего городского мэра.

Сняв перчатки и вытерев руки об изгвазданное полотенце, мужчина усмехнулся.

— Видимо что-то случилось, раз моя ненаглядная дочурка сама лично решила навестить своего старика.

Инга супилась, держа в руках два стакана кофе, что захватила на углу перекрестка в недавно открывшейся кофейне. Звук дорожно-строительных машин продолжал колотить виски. Густой запах выложенного асфальта вязнул в носу жженой смолой.

Мужчина похлопал себя по карманам, не спуская глаз со своей бригады, маячившей позади ярко-рыжим пятном.

— В правом верхнем, — подсказала Инга.

— От спасибо! — сердечно отозвался он, выудив пачку тяжелых мужских сигарет. Инга дождалась, когда он несколько раз чиркнет колесиком зажигалки — любимая привычка отца, — после чего сухо ответила:

— Случилось. «Старик», кажется, совсем совесть потерял со своей работой.

Мужчина громко рассмеялся.

— Ингир, ну ты не меняешься.

— Да? Приятно слышать, — высокопарно отозвалась Инга. — А мне-то казалось, ты уже давно забыл, как я выгляжу. — Она приземлилась на выпирающую плоскость старого здания. Взгляд ее неодобрительно перекинулся на тлеющую сигарету в руке отца. — Здоровье опять портишь... Мало тебе четырехчасового сна и работы без выходных? Ты хоть ел сегодня?

Отец поморщился и выдохнул тяжелый табачный дым в сторону.

— Столько вопросов, полегче! Иногда я забываю, кто из нас родитель.

Инга освободила руки, аккуратно пристроив на фасадном выступе стаканчики с эмблемой кофейного лося. Выразительное молчание сказало все за нее. Мужчина сдался под напором испытующих глаз и тяжко вздохнул, все еще не сводя внимания со своей бригады.

— Ну не сердись на меня, милая.

Выпустив последнее облако дыма из легких, он скинул окурок в урну и присел рядом на потертый изломанный выступ. Инга взяла свой стакан с кофе, второй беспрекословно вручив отцу, и вызволила из рюкзака сэндвичи с лососем.

— Спасибо, дорогая, — кивнул он. — Еще и с кленовым сиропом? Знаешь, как порадовать своего старика!

Отбойный молоток дробил асфальт. Мотор ревел на износ. Было странно обедать под сопровождение хриплой мужской ругани и спокойствие неспешного дня. Людей в округе по-прежнему не виднелось, город сдавливала расслабленная пустота. Лишь редкие машины лениво проплывали перед глазами. День был настолько спокойным и безмятежным (не считая дорожного шума), что не хотелось омрачать его никакими обидами.

Инга вздохнула, сковырнув пластиковую крышку ногтями.

— Пап, я серьезно. Почему ты так много работаешь? Неужели без тебя бригада не справится? Ну хотя бы денек. Я же прошу не так много. Я уже забыла, когда последний раз тебя видела!

Он поправил каску и отпил пару глотков бодрящего напитка. Инга не сомневалась, что любовь к кофе передалась ей по наследству именно от отца.

— Ты ведь знаешь, я все это делаю не по своей прихоти, — ответил задумчиво ее «старик». — Комитет жилищно-строительного хозяйства всегда оживает к концу осени, когда вот-вот должны грянуть морозы. Понимают, что годовой план не выполнен даже на треть и пытаются впихнуть его в один оставшийся месяц. Вот и получается все через пень-колоду. — Подбородком он указал в сторону раздробленной дороги.

— Но ты ведь старший бригадир, — возразила Инга. — Неужели с тобой не согласовывают сроки?

— Согласовывают, конечно.

— Тогда почему ты не можешь отказать, если твое слово тоже имеет роль?

Отец внимательно следил за работами, ни на секунду не спуская глаз со своих подчиненных, и неторопливо пожевывал сэндвич. Янтарные лучи позднего осеннего солнца ореолом скользили по живому лицу, вычерчивая смешную полоску в разрезе глаз.

— В том-то и дело, что быть старшим — это не просто командовать. Это значит осознавать свою ответственность и отдавать себе отчет не только за себя и команду, но и за наше общее дело. Трудиться во благо. Когда-нибудь ты это поймешь, Ингир. И взаимопомощь иногда окупается. На этом строится мир.

Инга со вздохом откинулась на стену и покрутила кофейный стаканчик с изображением лося в руках. Невесело сдула кудрявую прядь с лица. Сердце царапнул неприятный осадок обиды.

— Кто тебе это сказал? Я вон сколько пытаюсь вытащить нас с тобой хоть куда-нибудь. И что по итогу? Ты уже ночуешь на своих сменах. Что-то не вижу, чтобы мои попытки хоть как-то окупались.

— Хорошо, хорошо! — Отец бодро встал, хлопнув себя по коленке. Отпил кофе и торжественно объявил: — Давай сходим вместе в кино. Как насчет... О, точно! «Легенды»? Сейчас как раз идет премьера в кинотеатре. Прямо сегодня. Скажем... на вечерний сеанс. Что думаешь?

Внезапное предложение отца обрушилось на нее, как снег на голову посреди позолоченного осеннего флера. Инга сморщилась и недоверчиво обвела взглядом дорожно-строительное волочение.

— А ты точно сможешь освободиться?

— Обижаешь! Раз я пообещал моей любимой дочурке, значит, работа подождет. На один вечер, уж точно. Запомни, милая, нет таких дел, которые нельзя отложить на следующий день. Особенно, когда речь идет о семье.

Инга фыркнула.

— Ну ладно, тогда постарайся сдержать слово. А то вечер я буду проводить не с любимым папочкой, а в компании Тома Харди с внезапным раздвоением личности!

Отец подхватил ее шутку заразительным смехом.

— Сдержу. Не волнуйся. Только у меня будет к тебе просьба.

— Ну?

— Надень вечером что-нибудь поприличнее.

Инга посмотрела на него возмущенно.

— С чего это?

Отец обиженно повел бровями.

— Ну что, так трудно порадовать своего старика хоть раз? — За все время их непродолжительной встречи он, пожалуй, только сейчас оторвался от своей бригады, мелькавшей перед взором рыжим бельмом, и повернулся к дочери. Инга недовольно скрестила руки. Отец, в свою очередь, по-доброму сощурился, окинув ее взглядом: — Ты своим видом так всех людей в очереди распугаешь. Давай хотя бы на один вечер оденешься во что-то классическое и спокойное? Без своих рокерских выкрутасов.

Инга не сдержала фырка. Под «рокерскими выкрутасами» он подразумевал черную кожаную куртку и футболку с группой «Evanescence», выглядывающую из расстегнутого выреза. Образ завершали буйные смоляные кудри до лопаток. Отец всегда потешался над ее стилем и нарекал его своими фирменными словечками. Но за кудри было особенно обидно — они ведь у нее от природы вьются.

Инга думала недолго.

— Ладно! Тогда с тебя цветы.

— Вот так новость, — усмехнулся отец. — В честь чего это?

— В честь «свидания». — Инга принялась собирать пустые стаканчики из-под кофе и остатки перекуса. — Я люблю лилии, если что.

— Да ты что? — Отец поднял брови и задумчиво почесал затылок под каской. — Не знал... Стыдно признаться, даже понятия не имею, какие цветы любит моя дочь. Папка твой совсем состарился.

Инга закатила глаза.

— Не прибедняйся. Папке просто надо почаще уходить с работы вовремя и хоть иногда видеть свою дочь.

Да, отец обожал прибедняться и при любой возможности ссылаться на свой «преклонный» возраст. И это при том, что в свои сорок два года неугасимой энергией и статью он догонял самого актера «Легенды». Морщины, конечно, были, но живое мудрое лицо смягчало их, как благородный мрамор смягчает трещины. А хрипловатый, прокуренный тяжелыми сигаретами голос звучал как настоявшееся терпкое вино, собранное на лучших виноградниках Крыма. Инга никогда не понимала, почему отец со своей харизмой прозябает простым наемным рабочим. Он явно был создан для большего в этом мире.

«И эту работу должен кто-то выполнять», — пожимал он плечами в ответ на ее вопросы.

Инга, тем временем, уже собрала остатки их незапланированного ланча и выпрямилась, стряхнув с лица завитые ветром кудри. Чуть не налетела на проходившего мимо парня, но успела ловко увернуться.

— В общем, не опаздывай. Имей в виду, я буду ждать тебя!

* * *

— Эх, Поклонская, всё сидишь, ждешь у моря погоды...

Инга очнулась от тяжелых глубоких дум. Реальность промелькнула перед глазами темно-кофейными красками, вечерним холодом и пустым, но надежным пейзажем. В пекарне уже не было людей. Главные двери закрылись, оповестив прохожих о том, что заведение сегодня больше не работает. Хотя девушка, сидевшая с нетронутым картонным стаканчиком у окна, создавала впечатление, будто забежать в пекарню за оставшейся выпечкой еще шанс есть. Но Инга настолько была погружена в себя, что до нее не получалось достучаться никакими жестами.

Ее состояние не давало ей покоя. Что с ней сделал этот замкнутый фанат «The weeknd»? Какие закрома души ему удалось разбередить своим искрометным взглядом и острыми речами? Почему весь день назойливые мысли вьются в ее голове тревожным гнездом? Она не помнила, когда последний раз вот так плавала в трясине собственных чувств и была уязвимой и впечатлительной перед большим сложным миром. Казалось, такие эмоции ей были чужды. Совершенно незнакомы. Она пряталась за равнодушием, как воин за броней, и та с каждым днем всё сильнее врастала в плоть. Так было проще. Надежнее. Теперь же мысль о том, что она впустую прожигает жизнь, надрывала на сердце занозой, и Инга даже осталась после смены доделывать дела в одиночестве, лишь бы отвлечься хоть на что-то.

Шумно тарахтел холодильник. Единственным источником освещения в зале была уснувшая витрина. Столики жались друг к другу, подпирая перевернутые стулья в ожидании следующего дня. За окном давно смеркалось. Центральный проспект распустился вереницей фонарей, укрывших дорогу шатром. Поздние фары шаркали по помещению отсветами, врываясь в полумрак и выхватывая Ингино задумчивое лицо. На столе перед ней лежал телефон, где уже битый час продолжалась неприятная переписка.

Тетка не ограничилась одними расспросами о том, во сколько она сегодня явится домой. Инга, не моргнув глазом, ответила, что сегодня в пекарне ожидается поставка допоздна, которой, конечно, не было. После этого Марина несколько раз поинтересовалась, получила ли она уже зарплату. Инга игнорировала мобильник в течение дня, отвлекаясь на разговоры ни о чем со знакомыми посетителями и Димкой. Но когда телефон уже начал ломиться от звонков и уведомлений, была вынуждена открыть стопку непрочитанных СМС.

«Получила», — выскребла она сухое.

«Нам срочно нужно платить за квартиру сегодня!» — истерично вопили строки перед глазами, как крикливое вороньё. — «Завтра — край. Иначе мы все будем жить на улице. А у Васьки там даже конь не валялся... снова всё на водку спустил со своими алкашами!»

На душе стало пусто и гадостно. Инга сделала глубокий вдох, отпила давно остывший кофе и уставилась на ночной проспект за окном. Почему она вообще терпит все это? Сколько еще это будет продолжаться? Всю жизнь? Раньше она даже не думала о таком. Просто жила и все. Держала себя в тонусе, как могла. Контролировала дисциплину, зная и понимая — если она не возьмет себя в руки, никто этого не сделает. Никто не спасет ее и не вытащит из беспросветного мрака. Сказки не существует. Осознание этого укрепляло в ней уверенность в себе. Но она никогда не задумывалась о том, что изменить предначертанную кем-то жизнь можно по-настоящему. Самому.

А сейчас...

«У меня нет столько», — все же ответила она, прикинув, сколько ей удастся отложить на сберегательный счет, не вызывая подозрений.

«Как это нет? В этом месяце ты только и делаешь, что пашешь без выходных! Или ты мне врала??»

Инга фыркнула. Ожидаемая реакция. Конечно, большую часть этого времени она проводила у Вани с Алиной, либо заваливалась к Димке. А в последнюю пятницу и вовсе умудрилась провести ночь в баре с первым встречным. Так что, если рассуждать честно, «пахала» она не то чтобы много.

Следом посыпались уведомления наперебой.

«Хочешь, чтобы нас выселили?»

«Чтобы я со слабым здоровьем оказалась на улице без гроша за душой?»

«И слонялась, как бродяжка неприкаянная»

«Я ведь больна, неужели ты хочешь бросить меня?..»

«оставить на улице...»

«Ингир!..»

«Придумаю что-нибудь!» — Трясущейся рукой Инга отшвырнула телефон на другой край стола.

Лучшим лекарством от осенней меланхолии и нежелания идти домой было полное погружение в работу. Едва стукнуло 20:00, Димка со словами «покеда!» вылетел вон из пекарни, чему Инга не могла не радоваться. Сакральные минуты единения с собой ей удавалось выхватить лишь такими поздними вечерами, когда в помещении не оставалось никого, и можно было наслаждаться тишиной и спокойствием. И она жадно глотала их, впитывая в себя. Проживала сполна. До 23:00, конечно же. Как оказалось, ее начальник тоже был сегодня поздней пташкой и хлопотал в своей каморке.

— Снова тетя? — Генрих Альбертович понимающе поглядел на гостевой столик, ломящийся от многочисленных бумаг, и вздохнул. — Можешь не отвечать. Лучше скажи мне, домой-то когда, а? Уж затемно. А то, если к нам однажды нагрянет инспекция охраны труда, я буду вынужден платить огромные штрафы за незаконное удержание сотрудников. Этак разорюсь на одной тебе!

Помимо домашек, которые она бессовестно переписывала у Штырленко, перед ней врассыпную были разложены акты, счета, закрывающие документы и прочие фин.бумаги. Некоторые перевешивались за край стола, глядя на нее бездушными печатями-глазницами под фонтанирующими всполохами машин за окном. Инга сама выпросила у Генриха Альбертовича дополнительную работу, чтобы занять свои мозги, и даже не требовала за нее надбавку. Нажимать на кнопки кассового аппарата и выкладывать выпечку было для нее скучно и несерьезно. Мысли от такой работы немели, а душа будто разлагалась. Сама же Инга быстро приходила в тоску. Поэтому нагружала себя, помимо физической, еще и умственной работой, чтобы расшевелить извилины. Ей нравилось развиваться умственно. А еще так удавалось сбегать от самой себя. И не вспоминать Артема.

Инга собралась с мыслями и выпрямилась.

— Да я так, Генрих Альбертович... По мелочи разбираю.

— Разбирает она. — Хозяин пекарни покачал головой и проковылял вплотную к ее столику, опираясь на трость. — Никогда бы не подумал, что скажу это... но взяла бы пример со Штырленко. Его на работу клешнями не затащишь! Только и делает, что время тянет до вечера, лодырь. А едва стукнет конец смены — улетает быстрее скорости света. — Он махнул подбородком в сторону прозрачных дверей, будто Димкин дух все еще витал у порога. — Знаешь, сколько у нас скорость света составляет?

Инга улыбнулась.

— Восемь минут от Солнца до Земли.

— Восемь минут! — ахнул Генрих Альбертович, тряся указательным пальцем в воздухе. — Это ж вообразить себе надо. Штырленко добегает до дома быстрее, чем луч Солнца успевает долететь до планеты Земля!

Инга рассмеялась. Звонкий лучистый смех эхом разлетелся по пустому помещению. И как-то невольно забылось все гадостное и плохое, что ждало ее на другой стороне мира — за пределами тихой гавани.

Хозяин «Штруделя», тем временем, оперся обеими руками о трость и тяжело вздохнул.

— Я, конечно, только себе наврежу этим советом... Но давай-ка, учись у своего друга хоть иногда халтурить. В конце концов, сколько можно работать?

Инга посмотрела на бумаги перед собой. Да уж, ругала отца на чем свет стоит, а сама... Скоро ночевать начнет на работе. Но у нее-то была веская причина на это. Хотя какая разница, в чем причина? Она не хочет возвращаться домой, потому что у нее нет дома — вот, что страшно.

— Поклонская, позволь-ка тебе дать совет. — Генрих Альбертович со скрипом придвинул соседний стул и уселся напротив нее. — Сдается мне, ты покорила здесь все вершины. Пора тебе дальше искать себя.

— И вы туда же, Генрих Альбертович. — Припомнив недавний разговор с Алиной, Инга скрестила руки и откинулась на спинку стула. — Намекаете, что мне пора менять работу?

— Намекаю, что тебе пора двигаться дальше, — проворчал он. — Я ведь тоже когда-то был таким вот потерянным, как ты. Не знал, за что взяться, в чем себя искать. Так и плыл по течению без ощущения, что я на своем месте. Но ведь это все временно, понимаешь? Человека формирует не только опыт, который строится за его плечами, но и то, как он адаптируется под разные жизненные ситуации.

— Понимаю, о чем вы, — с готовностью кивнула Инга.

— Поэтому я и говорю, что такие, как ты — с мозгами — тут надолго не задерживаются. Тебе надо дальше расти. Неужели ты будешь всю жизнь прозябать за прилавком в пекарне? Разве ж это жизнь?

— Все равно придется, пока я учусь. — Инга неопределенно пожала плечами. — Да и не так уж тут плохо. Вы вон как понимаете меня. Димка веселит. Где я еще такое найду? В аптеку я ни ногой не сунусь, даже с образованием фармацевта. А тут мне просто искренне нравится радовать людей и находить со всеми общий язык.

— Радовать людей можно и из своей кофейни, — ненавязчиво подметил Генрих Альбертович.

— О чем это вы?

— Да все о том же, — просто ответил он. — У тебя блестящий ум. И выработанная дисциплина. К чему растрачивать себя на ненавистную специальность, если ни дня не планируешь работать по ней? У меня ты уже считай, что управляющая заведением. Вон как в юридических документах разбираешься, иногда даже меня, старика, учишь, что к чему. Почему бы тебе не задуматься над открытием собственного дела? Кофейни той же. Или пекарни. Булочной. Да что угодно. В нашем маленьком городке бизнес прорастет как на дрожжах!

Инга задумалась над словами начальника. Учителя в прошлом говорили ей то же самое. Но тот случай очень сильно сломил ее, и подсознание теперь противилось любым переменам. Даже мысль об этом пугала до тремора в пальцах.

— Если бы все было так просто... — задумчиво ответила Инга. — Ведь одного мозга на открытие своего дела мало. Нужны деньги. Много денег. И влияния. А откуда их взять, если я даже от влияния своей тети освободиться не могу?

— Когда есть желание, выход всегда найдется. Понять и принять проблему — уже верный шаг на пути к ее решению, — мудро проговорил начальник. — Уж поверь мне, таких, как ты, сразу видно. Ты рождена для большего, Поклонская.

— К сожалению, обстоятельства не слишком благоприятствуют этому, — справедливо заметила Инга.

— А ты учись принимать обстоятельства такими, какие они есть. И вне зависимости от них распалять свой внутренний огонь.

Инга не нашлась, что ответить. Лишь натянула благодарную улыбку. Пора было возвращаться домой.

Хозяин пекарни вздохнул, почесав залысину на голове. Проезжающие фары за окном бликом выхватили из его тяжелых глаз задумчивость.

— Есть такая песня. Да, как же там?.. Вот. «Я судьбу променял на любовь без любви». Подумай об этом.

Инга удивилась, что ее престарелый начальник слушает такие песни.

— Так там же поется о любви. При чем здесь?..

— О любви-то может и о любви, — согласился он. — Да только любовь у каждого из нас разная. У тебя вот, например, нет любви к своей жизни. По-моему, это страшнее. «Сам себя потерял, сам позволил уйти. И оставшись один, умирал от тоски...» Жаждешь также закончить?

Инга хотела, как обычно, отмахнуться, но тут ее пробрало оцепенение. Она перестала дышать.

— Ответь себе на вопрос. Хочешь ты прожить жизнь без удовольствия? Живя всё время чужой жизнью — не своей.

На темное помещение опустилась вязкая тишина. Страх тремором затрепыхался в Ингиных пальцах, прошелся от макушки до пяток, пронзил сердце. До самого основания, до нутра. Дышать стало тяжелее. Грудь будто сдавливал тяжелый увесистый камень. Нет... Всю жизнь прожить вот так? Возясь с больной теткой, неспособной выпустить ее из силков, сплетенных манипуляциями и давлением? Работать по ненавистной специальности и возвращаться домой в надежде, что Василий не притащит своих подъездных дружков в квартиру? Запирать собственное дыхание в неволе? И трястись каждый раз от мысли, что тетка узнает, где она была сегодня. Она не хочет... Не хочет больше ломать себя в угоду другим. Она хочет жить.

«Я уйду, — решительно промелькнуло в ее голове. — Обязательно уйду от несчастливой жизни».

Промелькнуло быстрее, чем она сама успела угнездить эту мысль.