Глава 27

Коралия  

Уже два дня я не выхожу из квартиры, только пару часов в день провожу в колледже, чтобы сдать экзамены. По пути домой мы с Леа и Йеной любим пройтись по магазинам. Леа встречает нас сразу у ворот колледжа. Иногда мне кажется, что из-за предстоящей свадьбы она совсем перестала ходить на занятия в университет. Не думаю, что свадьба может быть уважительной причиной для пропуска лекций.

Коннор пока молчит, но он замечает, как быстро изменилось моё настроение и мой новый образ жизни. Чем ближе шестое июня, тем больше я паникую. Он думает, что я переживаю из-за учёбы, и отчасти это так. Однако я в действительности беспокоюсь о ней только во время экзаменов и никогда больше.

Наверно, когда в жизни есть более важные проблемы, которые нужно решать, учёба отходит на второй план или даже дальше.

Всё, к чему бы я ни прикоснулась, вызывает у меня тревогу. Когда я встаю утром с постели и иду в ванну, то боюсь, что на мой телефон придёт уведомление от Коди или моего врача, которое может увидеть Коннор. Когда я еду с ним в колледж, я переживаю, что ему могут позвонить Дастин или Коди и рассказать то, что пока не следует знать Лерду, или даже то, чего ему не нужно знать вовсе. Если я встречаю его после работы, пока гуляю с Нейро, и вижу, как они с Дастином вместе выходят из офиса, мои ладони потеют, как после душа. Я боюсь, что Дастин уже рассказал Коннору о Лондоне.

Я боюсь всего, что меня окружает. Кроме Коди. Он рассказал мне, что с утра Менсон и Гатри устроили ему допрос. Но парень заверил меня, что вытерпел удары от сильной руки Адин, но ничего не сказал им. И я поверила ему, потому что больше мне некому верить. Не тогда, когда моё решение понял лишь один человек — Коди Элмерс.

Странно, что я рассказываю ему сейчас то, о чём не могу рассказать лучшей подруге или другу. Но я успокаиваю себя тем, что у Коди медицинское образование, и он делает выводы, основываясь на своих знаниях, а не на моральных устоях, по которым живёт большинство людей.

Вероятно, именно это и поддерживало меня в этот необычный и довольно сложный период. Я осознавала, что если решусь поделиться всем, то среди окружающих найдётся только один человек, который не просто поддержит меня, но и сможет ясно объяснить свою позицию. Она была не только верной, но и пугающей для восприятия в повседневной жизни.

Я старалась вести себя так, будто ничего не произошло. Возможно, некоторые изменения были слишком заметны и очевидны, но никто не говорил мне об этом прямо и открыто.

Даже сейчас, когда мы с Коннором пришли в гости к Хемфри и Леа, как обычно, по нашему негласному расписанию, я вела себя как обычно. Я с вниманием выслушивала все их идеи о цветах, украшениях и рассадке гостей на свадьбе наших друзей.

Парни тоже участвовали в обсуждении, но им было всё равно — главное, чтобы Леа была счастлива. А я соглашалась с ними лишь потому, что Леа было не переубедить, если она уже приняла решение.

— И всё же, — сказала Леа, показывая мне раскладку палитры. — Лиловый или коралловый?

Я ещё раз внимательно осмотрела два цвета, которые она поставила под лампы в гостиной, где мы сидели.

— Это зависит от того, какие цвета будут преобладать в интерьере, — пожимаю я плечами, и Леа, нахмурившись, смотрит на меня.

— Малиновый? — спрашивает она с лёгкой неуверенностью и поворачивается ко мне всем корпусом.

— Нет, ни в коем случае. Так вы создадите слишком много ярких оттенков, и в глазах ваших гостей всё будет сливаться. Если хотите узнать моё мнение, то я бы посоветовала выбрать лавандовый и серый цвета. Они будут смотреться гармонично и не будут отвлекать внимание, создавая лишний фоновый шум.

Когда я заканчиваю говорить, я замечаю, как Хемфри с удовлетворением улыбается, глядя на свою невесту с такой нежностью, что я чувствую себя почти гордой. Я поднимаю голову и улыбаюсь, поймав игривый взгляд Коннора.

— А я вам говорил, — с удовлетворением произносит Хемфри, разливая лимонад по нашим бокалам. — Лия — незаменимый помощник в подобных делах.

Мы провели в их доме около двух часов, обсуждая список гостей на свадьбу и слушая истории о школьных друзьях, которых, по мнению парней, обязательно нужно пригласить, а кого – категорически нет.

После возвращения домой мы решили оставить Нейро на пару дней у родителей Коннора. Нам нужно было заняться небольшим ремонтом порогов в кухне и спальне, которые были погрызены нашей собакой.

Все выходные мы провели за просмотром телевизора, обсуждая друзей и смеясь. Мы даже позволили себе по бутылочке новой содовой, которую на следующей неделе начнут продавать компания мистера Лерда и мистера Менсона.

Это были самые замечательные два дня выходных, которые я провела только с Коннором. Мне удалось остаться дома без веской причины, и никто не пытался вытащить меня на улицу. На эти два дня я вновь ощутила счастье и наслаждалась объятиями и поцелуями Коннора.

**** 

В понедельник утром, когда я мыла посуду после завтрака, а Коннор собирался на работу, так как мне нужно было в колледж только к полудню, я начала медленно сходить с ума.

В ночь с воскресенья на понедельник я поняла, что это затишье неслучайно. Меня беспокоила бессонница, а вместе с ней — моя уже привычная тревожность. Я ворочалась на кровати около трёх часов, пока не осознала, что сегодня мне точно не удастся уснуть.

Я ушла в гостиную, чтобы выпить кофе и посмотреть телевизор. Он показывал без звука обычные телешоу, но я даже не пыталась их понять или услышать. Мне просто хотелось исчезнуть. Дата на телефоне только усугубляла мою ситуацию.

Один день. Всего один день, когда всё изменится настолько сильно, что, кажется, бессонница и тревожность будут со мной до конца моих дней.

— Коралия, — произнес Коннор почти сердито, но с большей долей волнения, и я почувствовала, как по моему телу пробежала дрожь. Я больше не могла контролировать свои эмоции и дрожала, услышав звук упавшей ручки на стол.

Звук его уверенных и решительных шагов уже на расстоянии начинает пугать меня. Выключив воду, я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда он оказывается почти напротив меня.

Он не произносит ни слова, лишь тяжело дышит и крепко сжимает губы. Я сглатываю и почти прошу себя не плакать, потому что это было бы неуместно и неразумно. Опустив взгляд, я замечаю в его руках билет.

— Что это? — спрашивает он тихо, и его голос звучит настолько тихо, что я чувствую, как мои руки начинают потеть и покрываться мурашками.

Я не понимаю, как могла об этом забыть. Я дала себе четкое указание выбросить его и больше никогда не вспоминать, но моя слишком забитая голова более важными вещами совсем забыла о таком маленьком билете, который безобидно лежал в моей сумке и ждал своего часа. И вот этот час пришел.

— Коралия, — его грубый голос звучит так настойчиво, что я едва не теряю сознание.

Странное ощущение сдавливает мне горло, словно я не могу вздохнуть полной грудью. Я закрываю глаза, и слезы, словно по собственной воле, скатываются по моему подбородку. Я даже не знаю, почему плачу, точнее, из-за чего именно. Кажется, я уже неделю плачу втайне от всех, но сейчас я не могу даже точно определить причину своих слез.

— Лия, — Коннор говорит уже мягче, но по-прежнему настойчиво, и делает маленький шаг ко мне.

Я боюсь поднять голову и посмотреть в его изумрудные глаза, в которых могу увидеть то, чего не хочу. Я понимаю, что поступила нечестно по отношению к нему и к нашим отношениям в целом. Но у меня нет слов, чтобы выразить своё сожаление.

Я не могу заставить себя объяснить свой поступок. Я просто стою, держась за кухонную тумбу, и пытаюсь понять, как мне поступить и что сказать.

— Лия? — Его голос звучит тише, или, по крайней мере, мне так кажется. Я уже почти ничего не слышу, кроме знакомого шума в ушах. Я успеваю лишь что-то прохрипеть, прежде чем упасть в его большие руки.

Уже знакомый, но всё ещё слишком резкий и неприятный запах аммиака неожиданно обрушивается на мои чувства, почти оглушая. Тихо застонав, я пытаюсь встать, но сильные руки удерживают меня на месте и осторожно опускают мою голову на что-то мягкое, вероятно, на подушку.

С осторожностью, даже с некоторым страхом, я поднимаю руку и касаюсь своей головы. Свет, бьющий прямо в глаза, становится настолько ярким, что меня начинает мутить. Похожие ощущения я испытывала только во время редких мигреней, но я уверена, что в этот раз боль вызвана точно кое-чем другим.

Я снова провожу пальцами по голове и начинаю медленно её массировать, но у меня нет сил, и я могу лишь жалобно простонать.

— Больно? — спрашивает испуганный, полный тревоги, но такой ласковый голос. Он почти помогает мне прийти в себя, но я стараюсь не шевелиться. Если я хотя бы немного двинусь, то меня вырвет прямо на собственные колени.

— Она пришла в себя? — встревоженный голос Коди, доносящийся издалека, вызывает у меня беспокойство, но я все еще опасаюсь открыть глаза. Яркий свет настолько ослепляет, что во рту собирается слюна. Я пытаюсь сглотнуть, но это не помогает, только сильнее сдавливает горло.

— В процессе, — резко отвечает Коннор, и я чувствую его руки на своём лице. — Что с ней происходит, Элмерс? И не смей мне врать, особенно в такой ситуации!

— Боже, я не знаю, — вздохнул он, но я почему-то не слышу его рядом с собой. Скорей всего, они говорят по телефону. — Отвези ее лучше в больницу, Коннор. Я знаю, что способствует ее потерю сознания, но то, что оно такое частное, лучше пусть зафиксирует ее гинеколог и терапевт.

— Гинеколог? — повторяет Коннор, продолжая нежно и бережно гладить моё лицо.

Я вновь пытаюсь открыть глаза и встать. Однако дневной свет по-прежнему вызывает у меня острое чувство, и я, крепко зажмурившись, резко сажусь. Голоса Коннора и Коди затихают, но их шепот звучит так отдалённо, будто он доносится только из моей головы.

Горло снова начинает болезненно сжиматься, а слюни скапливаются ещё сильнее. Я снова пытаюсь дотянуться рукой до своей головы, но она медленно и словно сама собой опускается на живот.

— Меня сейчас вырвет, — мой голос звучит хрипло, а пересохшие губы едва шевелятся. В ушах стоит тишина, и я слышу только биение собственного сердца. Горло сжимается, желудок скручивается, и всё, что я успеваю сделать, это резко встать и упасть на колени.

Ужасный привкус желчи во рту вызывает ещё большее желание рвоты. Я могу лишь крепко обхватить живот обеими руками, и каждый звук рвоты заставляет меня дрожать всем телом. С приоткрытыми глазами я замечаю, как Коннор опускается на колени рядом со мной, одной рукой придерживает мои волосы, а другой нежно гладит по плечам и спине, пытаясь успокоить.

Издав последние звуки, я начинаю стонать. Головная боль стала почти незаметной по сравнению с болью в животе, а мои колени трясутся так сильно, что я не могу встать.

— Я здесь, — тихо говорит Коннор, вытирая мой рот мокрым полотенцем. Затем он встаёт и берёт меня на руки. — Всё будет хорошо.

Он не поехал на работу. Когда я умывалась в ванной, я слышала, как он звонил Дастину или своему отцу и предупреждал, что отвезёт меня в больницу, потому что мне плохо и я теряю сознание.

Возможно, это эгоистично, но я рада, что мне стало плохо. Я надеюсь, что это отвлечёт Коннора от вопроса о билете, который он нашёл в моей сумке.

У меня есть немного времени, чтобы подумать о том, как объяснить ему находку. Я стараюсь оттянуть этот момент как можно дольше. Если он отвезёт меня в больницу, к моему врачу, то вопросов со стороны Коннора будет в два раза больше, а времени на объяснения в два раза меньше.

Ни один из вариантов мне не нравится, и всё, что я могу сделать, это сидеть у раковины, чистить зубы и смотреть на своё отражение в зеркале.

Бессонные ночи привели к тому, что мешки под глазами стали ещё более заметными. Лицо осунулось, как в самые тяжёлые моменты моей жизни. Руки трясутся так сильно, будто я не принимаю антидепрессанты, а выпиваю по бутылке водки каждое утро и вечер.

Умывшись, я неторопливо отправилась в спальню, чтобы переодеться. Мне казалось, что моя одежда всё ещё пахнет рвотой, и я хотела избавиться от этого запаха.

Я достала лосины и худи Коннора, быстро переоделась и присела на край кровати.

— Как ты себя чувствуешь? — Коннор прислонился к двери спальни и внимательно посмотрел на меня. Я заметила, что его взгляд был полон неприязни, но не могла понять причину этого. Однако, какой бы ни была причина, эта неприязнь причиняла мне боль гораздо сильнее, чем моё физическое состояние.

— Я в порядке, — пожимаю плечами, не решаясь снова взглянуть на него. Слышу, как он вздыхает и начинает медленно подходить ко мне. Он опускается на корточки передо мной, кладет руки на мои колени и слегка сжимает их.

— Ты ведь не просто так теряешь сознание, не так ли? — говорит он, заглядывая мне в глаза.

Его кристально чистые изумрудные глаза словно заглядывают мне в душу, и от этого я чувствую, как внутри все сжимается, а на душе становится тяжело от осознания собственной вины. Я закрываю глаза, и несколько слезинок скатываются по моим щекам, падая прямо на руки Коннора.

— Лия, — говорит он, нежно вытирая мои слёзы большими пальцами, — Если ты мне изменила...

— Что? — Я широко открываю глаза, не давая ему договорить. — Ты всё это время думал, что я тебе изменила?

Не узнаю свой грубый голос и резкие движения, когда сбрасываю его руки и встаю прямо перед ним. Он выпрямляется и сначала смущается от моих действий и крика, а затем, расправив плечи, сурово смотрит на меня в ответ.

— А что мне ещё оставалось думать? В последнее время ты ведёшь себя так, будто скрываешься от всех. Не выходишь из дома, кроме как в колледж, не спишь целыми сутками, только смотришь телевизор без звука и пьёшь свой кофе. О чём мне ещё думать? — его голос почти срывается на крик, и я вздрагиваю, осознавая, что его предположения могли быть верными.

Но что меня больше всего удивляет и заставляет чувствовать себя неловко, так это то, что он всё знал. Коннор видел, как мне плохо, замечал, что я не сплю и ни с кем не общаюсь. Он всё понимал, но не давил на меня. Он давал мне время, чтобы я сама могла всё ему рассказать, ничего не утаивая. Но вместо этого я лишь глубже погружалась в пучину своих проблем.

— Я не изменяла тебе, — это всё, что я могу сказать ему. Не потому, что боюсь его реакции или переживаю, что наша первая ссора может перерасти в серьёзный конфликт с непредсказуемыми последствиями. Просто я не могу произнести эти слова. По крайней мере, не сейчас, когда он готов взорваться от одного моего слова.

— А что тогда? — почти прорычал он сквозь зубы. Я взглянула на него и увидела Коннора в гневе, таким, каким никогда раньше его не видела.

Его руки сжаты в кулаки, а ноздри раздуваются при каждом вдохе. Он кусает щёки изнутри, что делает его скулы более выразительными и придаёт ему угрожающий вид.

С трудом проглотив комок в горле, я обхватываю себя руками и произношу слова, которые никогда бы не произнесла ему лично. 

— Я беременна. 

****

Я не отвечала на звонки и сообщения, которые начали поступать ближе к вечеру. Было около десяти или, возможно, девяти часов, но я так и не включила свет в квартире, даже когда последние лучи заката растворились в темноте. Я лишь снова включила телевизор и налила себе кофе, чтобы согреться и занять чем-то руки, помимо того, чтобы просто держать пульт от телевизора.

Он ушёл через пару часов после того, как мы закончили ссориться. Ушёл, когда меня снова стошнило, и я почувствовала, что вот-вот потеряю сознание. Вероятно, мне следовало поесть, но каждый раз, когда я подходила к холодильнику, мой желудок сжимался ещё сильнее, чем когда я плакала.

Каждые сорок минут я подогревала чайник, клала в стакан ложку кофе и добавляла молоко, чтобы не пить слишком горячий и горький напиток. Фисташковое молоко придавало ему лёгкую сладость и спасало меня от обморока, который мог наступить от голода.

Мокрые от слёз рукава худи, которое я надела ещё утром, начали меня раздражать. Но у меня совсем не было сил встать и дойти до спальни, чтобы переодеться. Я могла дойти только до кухни и до туалета, чтобы избавиться от тошноты, которая возникала при попытке съесть хотя бы кусочек свежего белого хлеба.

Я не понимала, что стало причиной моего плохого аппетита: стресс или же беременность давала о себе знать слишком сильно. Но я не стремилась разобраться в этом.

«Ты уже завершила курс лечения антидепрессантами, однако ни один врач не может дать гарантии, что симптомы не вернутся во время беременности и тебе не придётся снова начинать их приём».

Я прочитала слишком много информации, чтобы осознать, насколько сильно изменится моя жизнь, если я решу оставить ребёнка. После того как УЗИ подтвердило мою беременность, я отправилась к Барри.

«Поздравляю! Срок, конечно, небольшой, но уже видно, что вам всего полторы недели».

Мне не нужно было покупать тесты на беременность в аптеке, чтобы удостовериться в своём состоянии. Я почти каждую ночь проводила в размышлениях, когда читала лекции о влиянии антидепрессантов на ребёнка во время беременности матери. Никто не может дать гарантии, что не возникнет никаких патологий. Таких гарантий не существует. Успокаивало только то, что мой ребёнок точно не будет страдать от того, от чего страдала я.

К сожалению, все эти научные статьи не приносили мне никакого утешения, а только усугубляли моё и без того нестабильное состояние. Именно тогда я решила поделиться своими мыслями с Коди, надеясь, что он сможет помочь мне хоть немного осознать, правильно ли я поступила, записавшись на аборт.

«Это слишком поспешное решение. У тебя нет никаких признаков того, что твоя болезнь вернулась, и нет причин беспокоиться о необходимости снова начинать лечение седативными или антидепрессивными препаратами. Я понимаю, что ты боишься, что ребёнок может родиться не таким, как все, но этот страх присущ каждой матери».

Это было успокаивающе, но не настолько, чтобы я полностью забыла о своей постоянной тревоге и смогла спокойно принять новость о том, что жду ребёнка.

Вероятно, всё это так сильно засело в моей голове, что я уже не могла вернуться в те дни, когда не беспокоилась ни о чём, кроме как о том, что закончился кофе на кухне и о предстоящей сессии. Вещи и люди, которые меня окружали в течение месяца, практически перестали меня волновать.

Из-за своего волнения я настолько усугубила своё состояние, что перестала следить за здоровьем, как это положено будущей маме. Из-за этого у меня начались обмороки, бессонница, потеря аппетита и тревожность. Хотя, вероятно, тревожность стала частым гостем из-за Дастина.

Пятнадцать пропущенных вызовов. Все пятнадцать — от него. Примерно пять — от Коди, столько же — от Адин, Хемфри и Леа. И ни одного — от Коннора.

Не могу сказать, что меня это расстраивает. Сейчас есть более серьёзные поводы для беспокойства, и я понимаю, почему он не звонит. Ему незачем это делать: он знает, где я и что со мной, и он сам ушёл.

*Пару часов назад* 

Он молчал. Просто смотрел на меня, а затем его взгляд возвращался к моему животу. Кто-то словно специально сделал его большим и выпуклым в этом чёртовом худи. Я еле сдержалась, чтобы не стукнуть себя по этому объёмному предмету одежды, но продолжала смотреть на Коннора, который, кажется, слегка побледнел.

— Давно? — хрипло спрашивает он, облизывая губы и делая неуверенный шаг в мою сторону.

— Я узнала, что беременна, когда срок был уже почти две недели.

Он вздыхает и нервно проводит рукой по волосам. Затем снова выдыхает и, почему-то резко посмотрев на меня, заставляет пошатнуться, но я остаюсь стоять на ногах.

— От него, верно?

Я была готова его ударить. Даже избить, если бы это было возможно. Но его слова причинили мне больше боли, чем мне показалось. Я почти подлетела к нему, но он стоял, глядя на меня с прищуром, словно я была его самым злейшим врагом в жизни.

— Какой же ты урод, — шиплю я, ударяя его в грудь.

Он не отвечал и не двигался, и вся накопившаяся во мне злость вырвалась наружу. Я ударила его по груди, плечам, животу и почти расцарапала шею, потому что не могла дотянуться до лица, которое он поднял. Коннор стоял неподвижно, не пытаясь меня остановить. Его безжизненное тело заставило меня задрожать, и когда я собиралась нанести очередной удар в его плечо, я заплакала. Мои слёзы текли так сильно, что мне снова стало тяжело дышать.

Коннор осторожно поднял меня на руки и сел на кровать. Он начал покачивать меня из стороны в сторону, стараясь успокоить. Я не могла понять, почему плачу — то ли из-за его мыслей, то ли из-за сильной боли в животе, которая, казалось, разрывает меня на части.

— Больно? — спрашивает он, нежно целуя меня в нос, и от этого я начинаю плакать ещё сильнее. Я крепко держусь за воротник его футболки, опасаясь, что он может отпустить меня в тот момент, когда я не в силах контролировать саму себя. 

Он нежно обнимает меня, поглаживая по спине, и каждый раз, когда я плачу слишком громко, целует в нос.

— Почему ты тогда не рассказала мне? Что ещё придумала твоя маленькая головка? — нежно шепчет он, когда я уже полностью пришла в себя.

— Потому что всё не так просто, — отвечаю я хрипло, и он поднимается со мной на руках.

Мы направляемся на кухню, где он усаживает меня на диван. Нейро, с некоторой опаской, медленно подходит ко мне, и я с нежностью глажу его за ушком, чувствуя, как тревога постепенно уходит. Коннор возвращается со стаканом воды со льдом и садится напротив меня, устроившись прямо на журнальном столике.

Его глаза слегка покраснели, и я даже боюсь представить, что будет с ним, когда я скажу ему настоящую причину своего молчания.

— Потому что я записалась на аборт.

Для меня молчание — это самый тревожный знак. Когда я жила с Дастином, то боялась тишины. Но с появлением Коннора, когда я могла дышать свободно, я полюбила её. Однако снова наступил момент, когда тишина стала пугать меня гораздо сильнее, чем могла бы напугать раньше.

— Ты так стремилась скрыть от меня свою беременность от Дастина? — произносит он, едва разжимая губы.

У меня даже нет сил снова нагрубить ему или рассердиться. Я просто делаю два медленных глотка воды и начинаю гладить Нейро, чтобы успокоиться и не потерять сознание в тот момент, когда мне нужно ясно мыслить.

— Пожалуйста, перестань делать такие странные предположения, — говорю я тихо, чтобы не разгневаться ещё больше и не напугать собаку, которая уже дрожит почти так же, как и я. — Ты ведь и так знаешь о моём прошлом, о том, где я была и чем лечилась. Это не может не сказаться на ребёнке.

— Ты испугалась, да? И просто решила сделать аборт, чтобы жить спокойно, зная, что убила нашего ребёнка? — в конце его голос снова срывается на крик, заставляя меня и Нейро вздрогнуть.

Это вполне нормальная и адекватная реакция парня. Я дам ему пару минут, чтобы он высказал свои мысли, а затем мы спокойно поговорим и найдем общее решение. Я очень на это надеюсь.

Но мы так и не смогли прийти к согласию. Я пыталась объяснить ему свой страх, который не покидал меня, а он был так сильно обижен тем, что я скрывала от него не только факт беременности, но и то, что собиралась делать аборт.

Я не могла подобрать слов, чтобы он хоть немного понял мои чувства. А я не могла понять, что он чувствует из-за моей скрытности.

В итоге мы договорились провести одну ночь порознь, чтобы лучше понять друг друга и прийти к общему решению, которое не повлечёт за собой множество проблем.

И вот я снова здесь, в гостиной, смотрю телевизор без звука, потягивая уже остывший кофе, и не могу понять, как оказалась в таком состоянии.

Три решения, три чертовых решения в моей жизни мне нужно будет сделать уже через несколько часов, а всё, что в моей голове сейчас происходит, это то, что не будь меня, не было бы и проблем.