«Мидлмарч» Джордж Элиот. Главы 1-29
11 марта 2020, 21:25Мисс Брук
1Бессилен я, ведь женщина всечасноК тому стремится лишь, что рядом.Бомонт и Флетчер,
«Трагедия девушки»Мисс Брук обладала красотой того рода, для которой скромное платье служит особенно выгодным фоном. Кисти ее рук были так изящно вылеплены, что ей пошли бы даже те столь далекие от моды рукава, в которых пресвятая дева являлась итальянским художникам, а ее черты, сложение и осанка благодаря простоте одежды словно обретали особое благородство, и среди провинциальных щеголих она производила такое впечатление, какое производит величавая цитата из Святого Писания или одного из наших старинных поэтов в современной газетной статье. О ней обычно отзывались как о чрезвычайно умной девице, но добавляли, что у ее сестры Селии здравого смысла куда больше. А ведь Селия одевалась немногим наряднее сестры, и только особенно внимательный взгляд мог бы подметить, что ее туалет не лишен кокетства. Дело в том, что простота одежды мисс Брук объяснялась рядом обстоятельств, большинство которых в равной степени воздействовало и на ее сестру. Немалую роль играла тут сословная гордость: род Бруков, если и не знатный, несомненно был «хорошим»: заглянув на одно-два поколения назад, вы не обнаружили бы предков, которые ловко отмеряли материю или завязывали пакеты, – никого ниже адмирала или священника. А среди более дальних пращуров имелся даже «джентльмен-пуританин», служивший под началом Кромвеля, – однако впоследствии он поладил с монархией и после всех политических передряг остался владельцем прекрасного родового поместья. Вполне понятно, что девицы такого происхождения, проводившие жизнь в тихом деревенском доме и молившиеся в приходской церкви, менее просторной, чем иная гостиная, считали ленточки и прочую мишуру приличными лишь дочкам лавочника. Далее, в те дни люди, принадлежащие к благородному сословию и вынужденные экономить, начинали с расходов на одежду, чтобы не урезать суммы, необходимые для поддержания престижа семьи в более существенных отношениях. Этих причин и без каких-либо религиозных принципов было бы вполне достаточно, чтобы одеваться просто, однако, если говорить о мисс Брук, для нее решающими были именно религиозные принципы. Селия же кротко соглашалась со взглядами сестры, хотя и привносила в них тот здравый смысл, который помогает принимать самые возвышенные доктрины без излишней восторженности. Доротея знала наизусть множество отрывков из «Мыслей» Паскаля, а также из трудов Джереми Тейлора и, занятая судьбами рода человеческого, видевшимися ей в озарении христианской веры, полагала, что интерес к модам и нарядам достоин разве что приюта для умалишенных. Она не могла примирить борения духовной жизни, обращенной к вечности, с заботами о рюшах, оборках и шлейфах. Ее ум был теоретического склада и по самой своей природе жаждал неких высоких понятий о мире, непосредственно приложимых к приходу Типтон и к ее собственным правилам поведения там. Ее влекли горение и величие духа, и она опрометчиво увлекалась всем, что, как ей казалось, несло их печать. Она могла бы искать мученичества, затем отступить и все-таки принять мученичество, но вовсе не то, к которому стремилась. Разумеется, подобные черты характера у девушки на выданье препятствовали естественному ходу событий и мешали тому, чтобы судьбу ее, как это чаще всего бывает, решили красивая внешность, тщеславие и щенячья привязанность. При всем том она, хотя была старше сестры, еще не достигла двадцатилетнего возраста, и обе они, оставшись сиротами, когда Доротее было двенадцать, воспитывались весьма бестолково, хотя и строго, сначала в английской семье, а потом в швейцарской в Лозанне – так их дядя, старый холостяк, принявший опеку над ними, старался возместить им утрату родителей.Последний год они жили в Типтон-Грейндже у своего дяди, которому было теперь уже под шестьдесят. Человек мягкий и покладистый, он отличался большой пестротой мнений и некоторой зыбкостью политических убеждений. В молодости он путешествовал, и соседи полагали, что именно этому обстоятельству он и обязан вздорностью своего ума. Выводы, к которым приходил мистер Брук, были столь же труднопредсказуемыми, как погода, а потому можно утверждать только, что руководствовался он всегда самыми благими намерениями и старался расходовать на их осуществление как можно меньше денег. Ибо даже самые расплывчатые натуры всегда обладают одной-двумя твердыми привычками, и человек, нисколько не заботящийся о своих делах, ревниво оберегает свою табакерку от чужих посягательств, бдительно следя за каждым подозрительным движением и крепко сжимая ее в руке.Но если наследственная пуританская энергия так и не пробудилась в мистере Бруке, она зато равно пылала во всех недостатках и достоинствах его старшей племянницы и нередко преображалась в досаду, когда дядюшка пускался в рассуждения, а также из-за его манеры «оставлять все как есть» у себя в поместье – в такие минуты Доротее особенно не терпелось поскорее достичь совершеннолетия, когда она получит право распоряжаться своими деньгами и сможет употребить их для всяческих благородных начинаний. Она считалась богатой невестой: ведь не только обе сестры получили в наследство от родителей по семисот фунтов годового дохода, но, кроме того, сын Доротеи, если бы она вышла замуж и у нее родился сын, унаследовал бы поместье мистера Брука, которое, по слухам, приносило в год около трех тысяч фунтов – большое богатство в глазах провинциалов, все еще обсуждавших последнюю позицию мистера Пиля в католическом вопросе, не грезивших о грядущих золотых россыпях и понятия не имевших о плутократии, чья пышность вознесла на столь недосягаемую высоту обязательные атрибуты благородного образа жизни.Но что, собственно, препятствовало Доротее выйти замуж – такой красавице и с таким приданым? Да ничего, кроме ее любви к крайностям, кроме стремления жить согласно с понятиями, которые могли удержать осторожного поклонника от предложения ей руки и сердца или же побудить ее отвечать отказом всем женихам. Юная барышня благородного происхождения и с недурным состоянием, которая вдруг падает на колени на кирпичный пол у постели больного поденщика и возносит пылкую молитву, будто живет во времена апостолов! А то принимается поститься точно папистка и ночи напролет читает старые богословские трактаты! Такая жена вполне может разбудить вас рано поутру и радостно сообщить, что нашла новый способ распоряжаться своими доходами – способ, который идет вразрез с положениями политической экономии и не позволит держать верховых лошадей. Вполне естественно, что любой мужчина дважды подумает, прежде чем избрать подобную подругу жизни. Конечно, женщинам положены нелепые убеждения, но действовать исходя из них им не полагается – это служит надежной защитой для общества, а также для семейной жизни. Разумные люди ведут себя как все, и если появляются сумасшедшие, их нетрудно распознать и избегать.Соседские барышни и даже обитатели сельских хижин отдавали предпочтение Селии, всегда приветливой и невиннопростодушной, тогда как огромные глаза мисс Брук, подобно ее религиозности, были слишком уж необычными и странными. Бедняжка Доротея! По сравнению с ней Селия, какой бы невинно-простодушной она ни выглядела, была много более искушенной и опытной – ведь дух человеческий куда сложнее внешней оболочки, которая служит ему своего рода эмблемой или циферблатом. Однако вопреки пугающим слухам те, кто оказывался в обществе Доротеи, скоро убеждались, что она при всем том обладает редким очарованием. Мужчины находили, что в седле она обворожительна. Ей нравилось дышать воздухом полей и любоваться деревенскими видами, ее глаза радостно блестели, щеки розовели, и она совсем не походила на религиозную фанатичку. Верховая езда была удовольствием, которое Доротея разрешала себе, несмотря на укоры совести, твердившие ей, что удовольствие это языческое и чувственное, и потому она все время предвкушала миг, когда откажется от него.Доротея была откровенной и пылкой натурой, менее всего склонной к самолюбованию: напротив, она искренне приписывала своей сестре достоинства, далеко превосходившие ее собственные, и если в Типтон-Грейндж являлся визитер, не торопившийся затвориться с мистером Бруком в его кабинете, она не сомневалась, что он влюблен в Селию, – например, сэр Джеймс Четтем, которого она постоянно оценивала с этой точки зрения, не в силах решить, следует ли Селии принять его предложение. Мысль о том, что предмет его внимания вовсе не Селия, а она сама, показалась бы ей нелепой. Как ни жадно стремилась Доротея познавать высокие истины, ее представления о браке оставались самыми детскими. Она была убеждена, что вышла бы за Прозорливого Гукера и спасла бы его от злополучного брака, доведись ей родиться в том веке. Или же за Джона Мильтона, когда его поразила слепота. Или же за любого из тех великих людей, чьи причуды требовали от жены поистине благочестивого терпения. Но любезный, красивый баронет, отвечавший «совершенно верно!» на любую ее фразу, даже когда она выражала недоумение, – как могла она отнестись к его ухаживаниям? Нет, безоблачно счастливым может быть только такой брак, когда муж более походит на отца и способен научить жену даже древнееврейскому языку, буде она того пожелает.Наблюдая эти странности Доротеи, соседи еще больше осуждали мистера Брука за то, что он не подыскал в наставницы и компаньонки своим племянницам какую-нибудь почтенную даму средних лет. Но он так страшился тех наделенных воинственными добродетелями женщин, которые могли бы взять на себя подобные обязанности, что поддался уговорам Доротеи и против обыкновения нашел в себе мужество пойти наперекор мнению всего света – а вернее, мнению миссис Кэдуолледер, супруги приходского священника, и трех-четырех помещичьих семей, живущих по соседству с ним в северо-восточной части Сельскшира. А потому мисс Брук вела дом своего дяди, и ей вовсе не были неприятны почетность нового ее положения и сопряженная с ним власть.В этот день мистер Брук ожидал к обеду сэра Джеймса Четтема и еще одного джентльмена, которого сестры не знали, хотя Доротея при мысли о знакомстве с ним испытывала почти благоговейную радость. Это был преподобный Эдвард Кейсобон, который славился в их краях необыкновенной ученостью и, по слухам, много лет готовил великий труд, имевший касательство к истории религии. К тому же богатство придавало особый блеск его благочестию и позволяло ему придерживаться собственных взглядов – сущность их должна была стать ясной после опубликования его труда. Даже самая его фамилия обладала особой внушительностью для тех, кто знал ученых богословов прошлых времен.Утром Доротея, возвратившись из школы, которую она учредила для деревенских ребятишек, сидела в уютной гостиной, разделявшей спальни сестер, и чертила план какого-то здания (ей очень нравилась такая работа), когда Селия, уже несколько минут собиравшаяся с духом, вдруг сказала:– Доротея, душечка, может быть, ты... если ты не очень занята... Может быть, мы переберем сегодня мамины драгоценности и поделим их? Сегодня исполнилось ровно шесть месяцев с тех пор, как дядя тебе их отдал, а ты так ни разу на них даже и не взглянула.Лицо Селии приняло выражение досады – правда, легкой, потому что она сдерживалась, привычно побаиваясь Доротеи и ее принципов: стоило неосторожно задеть их, и мог возникнуть таинственный электрический разряд. К большому ее облегчению, Доротея посмотрела на нее с веселой улыбкой.– Какой же ты, оказывается, точный календарик, Селия! Но ты имеешь в виду солнечные месяцы или лунные?– Сегодня последний день сентября, а дядя отдал их тебе первого апреля. Он еще сказал тебе, что совсем про них забыл. А ты заперла их в бюро и, по-моему, ни разу о них не вспомнила.– Но ведь нам все равно не придется их надевать, милочка, – ласково объяснила Доротея, чертя что-то карандашом на полях плана.Селия покраснела и насупилась.– Мне кажется, душечка, оставлять их без внимания – значит не проявлять должного уважения к памяти мамы. И к тому же, – добавила она, поколебавшись и подавляя вздох огорчения, – ожерелья теперь можно увидеть на ком угодно, да и мадам Пуансон, чьи взгляды были кое в чем строже твоих, надевала украшения. И вообще христианам... уж, наверное, в раю немало женщин, которые в свое время носили драгоценности. – Когда Селия решалась спорить, она умела находить доводы, как ей казалось, весьма убедительные.– Ты хотела бы носить их? – вскричала Доротея с драматическим удивлением, бессознательно подражая той самой мадам Пуансон, которая надевала украшения. – В таком случае, конечно, их надо достать. Почему ты мне раньше не сказала? Но ключи... где же ключи? – И она прижала ладони к вискам, тщетно напрягая память.– Вот они, – перебила Селия, которая давно уже обдумала этот разговор и подготовилась к нему.– Будь так добра, отопри большой ящик бюро и достань шкатулку.Вскоре шкатулка была открыта, и вынутые из нее драгоценности блестели и переливались на столе. Их было не так уж много, но некоторые пленяли глаз красотой и изяществом, особенно ожерелье из лиловых аметистов в ажурной золотой оправе и жемчужный крестик с пятью бриллиантами. Доротея тотчас взяла ожерелье и надела сестре на шею, которую оно охватило плотно, почти как браслет, но посадкой головы Селия несколько походила на королеву Генриетту-Марию, и этот обруч был ей очень к лицу, в чем она не замедлила убедиться, поглядев в зеркало напротив.– Ну вот, Селия! Его ты можешь носить с платьем из индийского муслина. Но крестик надевай только с темными платьями.Селия старалась согнать с губ радостную улыбку.– Нет, Додо, крестик ты должна взять себе.– Что ты, милочка, ни в коем случае, – ответила Доротея, пренебрежительно махнув рукой.– Нет, возьми! Он очень тебе пойдет. Вот к этому темному платью, – настаивала Селия. – Уж его-то ты надеть можешь!– Ни за что на свете. Я никогда не надену крест как пустое украшение. – Доротея даже вздрогнула.– Значит, ты считаешь, что я поступлю дурно, если надену его? – смущенно спросила Селия.– Вовсе нет, милочка! – ответила Доротея, нежно потрепав сестру по щеке. – Ведь и у каждой души свой цвет лица – что идет одной, нехорошо для другой.– Но, может быть, ты взяла бы его на память о маме?– Нет, у меня есть другие мамины вещи. Ее сандаловая шкатулка, которую я так люблю. Ну, и еще... А это все твое, милочка, так что мы можем больше их не рассматривать. Ну-ка, забирай свою собственность.Селия немного обиделась. Эта пуританская снисходительность была точно гордый взгляд сверху вниз, и младшую сестру, не пылавшую религиозным рвением, он задел не меньше самых строгих пуританских упреков.– Но как же я буду надевать украшения, если ты, старшая сестра, никогда их не носишь?– Ну это уж слишком, Селия, – просить, чтобы я нацепляла на себя побрякушки ради твоей прихоти. Если бы я надела такое ожерелье, у меня, наверное, все бы в глазах завертелось. Я даже шагу не смогла бы ступить.Селия расстегнула застежку ожерелья и сняла его.– У тебя на шее оно, пожалуй, не сойдется. Тебе нужно бы что-нибудь вроде длинной нитки бус с подвеской, – сказала она, словно оправдываясь. Оттого, что ожерелье во всех отношениях не годилось Доротее, у Селии стало легче на душе. Она открыла коробочки с кольцами, и луч солнца, выглянувшего из-за облаков, упал на прекрасный изумруд в розетке из бриллиантов.– Как красивы эти камни! – сказала Доротея, поддаваясь новому чувству, столь же внезапному, как этот луч. – Странно, что цвета способны проникать в самую душу подобно ароматам. Наверное, потому-то в Откровении Иоанна Богослова драгоценные камни служат символами духовных сокровищ. Они похожи на осколки неба. По-моему, этот изумруд прекраснее всего остального.– А вот браслет к нему, – сказала Селия. – Мы его как-то не заметили.– Какая прелесть! – воскликнула Доротея, надев браслет и кольцо на точеное запястье и красивый палец и поднеся их к окну на уровне глаз. Все это время она внутренне подыскивала оправдание восторгу, который ощутила при виде игры драгоценных камней, и уже ощущала его как мистическую радость, даруемую религией.– Но они же нравятся тебе, Доротея, – неуверенно сказала Селия, сбитая с толку таким неожиданным проявлением слабости и думая, что изумруды самой ей пошли бы даже больше, чем лиловые аметисты. – Возьми их, раз уж ты ничего другого не хочешь. Хотя взгляни-ка на эти агаты – они очень хороши... и скромны.– Да, я их возьму... то есть кольцо и браслет, – сказала Доротея и, опустив руку, добавила другим тоном: – Но как жалки люди, которые отыскивают эти камни, гранят их и продают!Наступило молчание, и Селия решила, что Доротея все-таки будет последовательна и откажется от изумрудов.– Да, милочка, я их возьму, – произнесла Доротея решительно. – А остальное бери ты, и шкатулку тоже.Она уже снова держала в руке карандаш, но по-прежнему смотрела на драгоценности, которые не стала снимать, и думала про себя, что часто будет любоваться этими двумя крохотными средоточиями чистого цвета.– А в обществе ты будешь их носить? – спросила Селия с большим любопытством.Доротея бросила на сестру быстрый взгляд. Как ни украшала она мысленно тех, кого любила, порой она оценивала их с проницательностью, которая была сродни испепеляющему высокомерию. Если мисс Брук было суждено достичь совершенного смирения, то уж во всяком случае не из-за недостатка внутреннего огня.– Может быть, – произнесла она надменно. – Я не берусь предсказывать заранее, как низко способна я пасть.Селия покраснела и расстроилась. Она поняла, что обидела сестру, и, не решившись даже поблагодарить ее за подаренные драгоценности, быстро сложила их в шкатулку и унесла. Доротея продолжала чертить свой план, но и у нее на душе тоже было тяжело: она спрашивала себя, насколько искренни были ее побуждения и слова в разговоре, завершившемся этой маленькой вспышкой.Что касается Селии, то совесть твердила ей, что она совершенно права: ее вопрос был вполне допустимым и естественным. А вот Доротея вела себя непоследовательно – она должна была бы взять свою половину драгоценностей либо, сказав то, что она сказала, вовсе от них отказаться.«Я убеждена... то есть я полагаю, что не стану молиться меньше оттого, что надену ожерелье. И теперь, когда мы начали выезжать, мнения Доротеи для меня вовсе не обязательны, хотя для нее самой они должны быть обязательными. Но Доротея не всегда последовательна...»Так размышляла Селия, молча склоняясь над вышивкой, но тут сестра окликнула ее:– Киска, пойди посмотри мой план. Я бы решила, что я великий архитектор, но только вот очаги и лестницы совершенно не вяжутся друг с другом.Когда Селия наклонилась над листом, Доротея нежно прижалась щекой к ее локтю. Селия поняла, что скрывалось за этим движением: Доротея призналась, что была неправа. И Селия ее простила. С той поры как она себя помнила, Селия относилась к старшей сестре с робким благоговением, к которому примешивался скептицизм. Младшая всегда носила ярмо, но никакое ярмо не может помешать тайным мыслям.
2– Скажи, разве ты не видишь, что навстречу нам едет всадник на сером в яблоках коне и что на голове у него золотой шлем?– Я ничего не вижу и не различаю, – отвечал Санчо, – кроме человека верхом на пегом осле, совершенно таком же, как мой, а на голове у этого человека что-то блестит.– Это и есть шлем Мамбрина, – сказал Дон Кихот.Мигель Сервантес, «Дон Кихот»
– Сэр Гемфри Дэви? – сказал за супом мистер Брук с обычной добродушной улыбкой, когда сэр Джеймс Четтем упомянул, что штудирует сейчас «Основания земледельческой химии» Дэви. – Как же, как же, сэр Гемфри Дэви. Много лет назад я обедал с ним у Картрайта. Там еще был Вордсворт – поэт Вордсворт, знаете ли. И престранная вещь! Я учился в Кембридже тогда же, когда и Вордсворт, но мы не были знакомы – и вот двадцать лет спустя я обедаю с ним у Картрайта. Пути судьбы неисповедимы. И там был Дэви. Поэт, как и Вордсворт. А вернее – тоже поэт. Что верно во всех смыслах слова, знаете ли.Доротея чувствовала себя более неловко, чем обычно. Обед только начинался, общество было невелико, в комнате царила тишина, и эти обрывки бесконечных воспоминаний мирового судьи не могли остаться незамеченными. А такому человеку, как мистер Кейсобон, наверное, невыносимо слушать банальности. Его манеры, думала она, исполнены удивительного достоинства, а пышные седые волосы и глубоко посаженные глаза придают ему сходство с портретами Локка. Мистер Кейсобон был сухощав и бледен, как подобает ученому мужу, и являл полную противоположность типу полнокровного англичанина, воплощенному в сэре Джеймсе Четгеме, чьи румяные щеки были обрамлены рыжеватыми бакенбардами.– Я читаю «Основания земледельческой химии», – продолжал милейший баронет, – потому что намерен сам заняться одной из моих ферм и посмотреть, нельзя ли улучшить ведение хозяйства и научить тому же моих арендаторов. Вы одобряете это, мисс Брук?– Большая ошибка, Четтем, – вмешался мистер Брук, – пичкать землю электричеством и тому подобным и превращать коровник в дамскую гостиную. Ничего хорошего из этого не выйдет. Одно время я сам занимался наукой, но потом понял, что ничего хорошего из этого не выйдет. Она затрагивает все, и ничего нельзя оставить как есть. Нет, нет! Приглядывайте, чтобы ваши арендаторы не продавали солому и все такое прочее. И знаете ли, им нужна черепица для дренажа. Ну, а от вашего образцового хозяйства толку не будет. Одни только расходы. Дешевле завести свору гончих.– Но разве не достойнее тратить деньги на то, чтобы научить людей как можно лучше использовать землю, которая их кормит, чем на собак и лошадей, чтобы просто по ней скакать? – сказала Доротея. – Нет греха в том, чтобы истратить даже все свои деньги на эксперименты во имя общего блага.Она сказала это с воодушевлением, которое не вполне шло молодой девице, но ведь сэр Джеймс сам спросил ее мнение. Он часто это делал, и она не сомневалась, что сумеет подсказать ему немало добрых и полезных дел, когда он станет ее зятем.Пока Доротея говорила, мистер Кейсобон глядел на нее с особым вниманием, точно увидев ее по-новому.– Юные барышни, знаете ли, в политической экономии не разбираются, – сказал мистер Брук, улыбаясь мистеру Кейсобону. – Вот помнится, мы все читали Адама Смита. Да уж, это была книга! Одно время я увлекался всякими новыми идеями. Способность человека к совершенствованию, например. Однако многие утверждают, что история движется по кругу, и это можно подкрепить весьма вескими доводами. Я сам находил их немало. Что поделаешь: человеческий разум может завести нас слишком далеко – в придорожную канаву, так сказать. Одно время он и меня занес довольно-таки далеко, но потом я увидел, что ничего хорошего из этого не выйдет. И я натянул поводья. Как раз вовремя. Но не слишком резко. Я считал и считаю, что в какой-то мере теоретические построения необходимы. Мы должны мыслить, или же мы вернемся во мрак Средневековья. Но кстати о книгах. Я теперь по утрам читаю «Испанскую войну» Саути. Вы знаете Саути?– Нет, – ответил мистер Кейсобон, не поспевая за резвым разумом мистера Брука и имея в виду книгу. – Для подобной литературы у меня сейчас почти не остается досуга. К тому же последнее время я слишком утомлял зрение старинной печатью. По правде говоря, я предпочел бы пользоваться по вечерам услугами чтеца. Но я очень разборчив в отношении голосов и не выношу запинок и ошибок в чтении. В некоторых отношениях это большая беда. Мне надо слишком много черпать из внутренних источников, я постоянно живу среди мертвецов. Мой ум подобен призраку какого-нибудь античного мужа, который скитается по миру, видит руины, видит перемены и мысленно пытается восстановить то, что было когда-то. Но я вынужден всячески беречь мое зрение.Мистер Кейсобон впервые не ограничился кратким ответом. Он говорил четко и внятно, словно произнося публичную речь, и напевная размеренность его фраз, подкрепляемых легким наклоном головы, была особенно заметна по контрасту с путаным порханием добрейшего мистера Брука. Доротея подумала, что мистер Кейсобон – самый интересный человек из всех, кого ей доводилось слышать, не исключая даже мосье Лире, лозаннского священника, который читал лекции по истории вальденсов. Воссоздать древний забытый мир – и несомненно, во имя высочайших велений истины! Ах, быть причастной к подобному труду, пусть в самой смиренной роли, помогать, хотя бы просто заправляя лампу! Эта возвышенная мысль даже рассеяла досаду, вызванную насмешливым напоминанием о ее неосведомленности в политической экономии – неведомой науке, которую пускали в ход как гасильник, стоило ей загореться какой-то мечтой.– Но вы же любите ездить верхом, мисс Брук, – сказал сэр Джеймс, спеша воспользоваться удобным случаем. – А потому мне казалось, что вы пожелаете познакомиться и с удовольствиями лисьей травли. Может быть, вы согласитесь испробовать моего гнедого? Он приучен ходить под дамским седлом. В субботу я видел, как вы ехали по склону холма на лошадке, которая вас недостойна. Мой грум будет приводить вам Коридона каждый день, скажите только, какой час вам удобен.– Благодарю вас, вы очень любезны. Но я больше не намерена ездить верхом. Никогда! – воскликнула Доротея, приняв это внезапное решение главным образом под влиянием досады на сэра Джеймса, который искал ее внимания, когда оно было всецело отдано мистеру Кейсобону.– И напрасно, поверьте мне, – сказал сэр Джеймс с упреком в голосе, выдававшим искреннее чувство. – Ваша сестра слишком сурова к себе, не правда ли, – продолжал он, повернувшись к Селии, которая сидела справа от него.– Да, пожалуй, – ответила Селия, опасаясь рассердить Доротею и заливаясь прелестным румянцем до самого ожерелья. – Ей нравится во всем себе отказывать.– Будь это правдой, Селия, следовало бы говорить не о суровости к себе, а о потакании своим желаниям. И ведь могут быть очень веские причины не делать того, что доставляет удовольствие, – возразила Доротея.Мистер Брук сказал что-то одновременно с ней, но она видела, что мистер Кейсобон смотрит не на него, а на нее.– Совершенно верно, – подхватил сэр Джеймс. – Вы отказываете себе в удовольствиях из каких-то высоких, благородных побуждений.– Нет, это не совсем верно. Ничего подобного я о себе не говорила, – ответила Доротея покраснев. В отличие от Селии она краснела редко и только когда очень радовалась или очень сердилась. В эту минуту она сердилась на нелепое упрямство сэра Джеймса. Почему он не займется Селией, а ее не оставит в покое, чтобы она могла слушать мистера Кейсобона? То есть если бы мистер Кейсобон говорил сам, а не предоставлял говорить мистеру Бруку, который в эту минуту сообщил ему, что реформация либо имела смысл, либо нет, что сам он – протестант до мозга костей, но что католицизм – реальный факт, а что до того, чтобы не уступать и акра своей земли под католическую часовню, то всем людям нужна узда религии, которая, в сущности, сводится к страху перед тем, что ждет человека за гробом.– Одно время я глубоко изучал теологию, – сказал мистер Брук, словно поясняя столь поразительное прозрение. – И кое-что знаю о всех новейших течениях. Я был знаком с Уилберфорсом в его лучшие дни. Вы знакомы с Уилберфорсом?– Нет, – ответил мистер Кейсобон.– Ну, Уилберфорс, пожалуй, не ахти какой мыслитель, но если бы я стал членом парламента – а мне предлагают выставить мою кандидатуру, – я бы сел на скамью независимых, как Уилберфорс, и тоже занялся бы филантропией.Мистер Кейсобон наклонил голову и заметил, что это очень обширное поле деятельности.– Да, – сказал мистер Брук с благодушной улыбкой. – Но у меня есть документы. Я уже давно начал собирать документы. Их надо рассортировать – всякий раз, когда меня интересовал тот или иной вопрос, я писал кому-нибудь и получал ответ. Я могу опереться на документы. Но скажите, как вы сортируете свои документы?– Преимущественно раскладываю по ячейкам бюро, – ответил мистер Кейсобон с некоторой растерянностью.– А, нет! Я пробовал раскладывать по ячейкам, но в ячейках все перепутывается, и никогда не знаешь, где лежит нужная бумага, – на «А» или на «Т».– Вот если бы, дядя, вы позволили мне разобрать ваши бумаги, – сказала Доротея, – я бы пометила каждую соответствующей буквой, а потом составила бы список по буквам.Мистер Кейсобон одобрительно улыбнулся и заметил, обращаясь к мистеру Бруку:– Вам, как видите, было бы нетрудно найти превосходного секретаря.– Нет-нет, – ответил мистер Брук, покачивая головой. – Я не могу доверить свои бумаги заботам юных девиц. У юных девиц всегда ветер в голове.Доротею это глубоко огорчило. Мистер Кейсобон решит, что у ее дяди есть особые причины для подобного утверждения, тогда как это мнение, легковесное, точно сухое крылышко насекомого, просто родилось из общего сумбура его мыслей и ее коснулось лишь случайно.Когда сестры удалились в гостиную, Селия сказала:– Ах, как мистер Кейсобон некрасив!– Селия! Я еще не видела мужчины столь благородного облика! Он удивительно похож на портрет Локка. Те же глубоко посаженные глаза!– А у Локка тоже были две волосатые бородавки?– Может быть, и были – на взгляд людей определенного рода! – отрезала Доротея, отходя к окну.– Но у мистера Кейсобона такой желтый цвет лица!– И прекрасно. Тебе, вероятно, нравятся мужчины розовые, как cochon de lait.– Додо! – вскричала Селия, с удивлением глядя на сестру. – Прежде я не слыхала от тебя таких сравнений.– А прежде для них не было повода! Очень удачное сравнение! Удивительно подходящее!Мисс Брук явно забылась, и Селия прекрасно заметила это.– Не понимаю, почему ты сердишься, Доротея.– Мне больно, Селия, что ты смотришь на людей так, точно они животные, только одетые, и не замечаешь на человеческом лице отпечатка великой души.– А разве у мистера Кейсобона великая душа? – Селия была не лишена простодушной злокозненности.– Да, я в этом не сомневаюсь, – решительно ответила Доротея. – Все, что я вижу в нем, достойно его трактата о библейской космологии.– Но он почти ничего не говорит, – заметила Селия.– Потому что ему тут не с кем разговаривать.«Доротея просто презирает сэра Джеймса Четтема, – подумала Селия. – Наверное, она ему откажет. А жаль!»Селия нисколько не обманывалась относительно того, кем из них интересуется баронет. Иногда ей даже приходило в голову, что Додо, пожалуй, не сумеет дать счастья мужу, не разделяющему ее взглядов. А в глубине ее души пряталось постоянно подавляемое убеждение, что ее сестра чересчур уж религиозна для семейной жизни. Все эти ее идеи и опасения были точно сломанные иголки – страшно ступать, страшно садиться и даже есть страшно!Когда мисс Брук начала разливать чай, сэр Джеймс поспешил подсесть к чайному столику, нисколько не обидевшись на то, как она отвечала ему за обедом. Да это и понятно. Он полагал, что нравится мисс Брук, а манеры и слова должны стать совершенно уж недвусмысленными, чтобы уверенность – или, наоборот, подозрительность – не могла истолковать их на свой лад. Мисс Брук казалась баронету очаровательной, но, разумеется, он прислушивался не только к своему сердцу, но и к рассудку. Ему были свойственны разные превосходные качества, и в том числе одно редкое достоинство: он твердо знал, что таланты его, даже получи они полную волю, не зажгли бы и самого скромного ручейка в графстве, а потому он был бы только рад жене, которой можно по тому или иному поводу задать вопрос: «Так как же мы поступим?» – жене, которая способна помочь мужу советами и располагает достаточным состоянием, чтобы советы эти были вескими. Что же до излишней религиозности, которую ставили в вину мисс Брук, он толком не понимал, в чем эта религиозность заключается, и не сомневался, что после свадьбы она быстро пойдет на убыль. Короче говоря, он чувствовал, что сердце его сделало правильный выбор, и готов был к известному подчинению, тем более что мужчина при желании всегда может сбросить с себя такое иго. Правда, сэр Джеймс не думал, что ему когда-нибудь надоест подчиняться этой красавице, чьим умом он восхищался. А почему бы и нет? Ведь ум мужчины, пусть самый скудный, имеет то преимущество, что он мужской (так самая чахлая береза – все-таки дерево более высокого порядка, чем самая стройная пальма), и даже невежество его кажется более почтенным. Возможно, сэр Джеймс был неоригинален в своих оценках, но крахмал или желатин традиционности по милости провидения способен укрепить и жиденькую веру.– Позвольте мне надеяться, мисс Брук, что вы измените свое решение относительно лошади, – сказал настойчивый поклонник. – Поверьте, верховая езда чрезвычайно благотворна для здоровья.– Мне это известно, – холодно ответила Доротея. – Я полагаю, что Селии было бы очень полезно ездить верхом.– Ведь вы в таком совершенстве владеете этим искусством!– Извините, но у меня было мало практики, и я не уверена, что всегда сумею удержаться в седле.– Тем больше причин практиковаться. Всякой даме нужно уметь ездить верхом, чтобы она могла сопровождать своего мужа.– У нас с вами совершенно разные взгляды, сэр Джеймс. Я решила, что мне не следует совершенствоваться в верховой езде, и следовательно, никогда не уподоблюсь тому идеалу женщины, который рисуется вам!Доротея глядела прямо перед собой и говорила с холодной резкостью, которая больше пошла бы гордому юноше и составляла забавный контраст с любезной обходительностью ее обожателя.– Но мне хотелось бы знать причину столь жестокого решения. Не может быть, чтобы вы усматривали в верховой езде что-либо дурное.– Однако вполне может быть, что мне ездить верхом все-таки не следует.– Почему же? – осведомился сэр Джеймс тоном нежного упрека.Тем временем мистер Кейсобон подошел к столику с пустой чашкой в руке и слушал их разговор.– Не следует излишне любопытствовать о наших побуждениях, – произнес он со своей обычной размеренностью. – Мисс Брук знает, что, облеченные в слова, они утрачивают силу – происходит смешение флюидов с грубым воздухом. Росток, пробивающийся из зерна, не следует извлекать на свет.Доротея порозовела от радости и бросила на него благодарный взгляд. Вот человек, который способен понять внутреннюю жизнь души, с которым возможно духовное общение – нет, более того: чьи обширные знания озарят любой принцип, чья ученость сама по себе почти доказывает верность всего, во что он верит!Выводы Доротеи кажутся несколько произвольными, но ведь жизнь вряд ли могла бы продолжаться, если бы не эта способность строить иллюзии, которая облегчает заключение браков вопреки всем препонам цивилизации. Кто когда сминал паутину добрачного знакомства в тот крохотный комочек, каким она является в действительности?– О, разумеется! – сказал добрейший сэр Джеймс. – Никто не станет настаивать, чтобы мисс Брук объяснила причины, о которых она предпочитает умолчать. Я убежден, что причины эти только делают ей честь.Взгляд, брошенный Доротеей на мистера Кейсобона, не вызвал у баронета ни малейшей ревности. Ему и в голову не могло прийти, что девушка, которой он намеревался предложить руку и сердце, способна испытывать хоть какое-то чувство к иссохшему книгочею без малого пятидесяти лет – если не считать почтения как к священнослужителю, пользующемуся некоторой славой.Но когда мисс Брук начала беседовать с мистером Кейсобоном о лозаннских священниках, сэр Джеймс отошел к Селии и заговорил с ней о ее сестре, упомянул про свой городской дом и осведомился, не испытывает ли мисс Брук предубеждения против Лондона. Селия, когда Доротеи не было рядом, разговаривала легко и непринужденно, и сэр Джеймс сказал себе, что младшая мисс Брук не только хороша собой, но и очень мила, хотя вовсе не умнее и не рассудительнее сестры, как утверждают некоторые люди. Он верил, что его избранница во всех отношениях прекраснее, а всякий человек, естественно, предпочитает хорошему наилучшее. Поистине лишь лицемер из лицемеров решился бы отрицать это.
3Богиня, молви, что произошло,Когда любезный Рафаил, архангел......Его словамВнимала Ева и была полнаВосторгом, узнавая о вещахСтоль дивных и высоких.Джон Мильтон,
«Потерянный рай», кн. VIIЕсли бы мистер Кейсобон действительно пришел к заключению, что в мисс Брук он найдет подходящую для себя супругу, ее в этом убеждать было бы излишне: доводы в пользу брака с ним уже пустили ростки в ее сознании, а к вечеру следующего дня дали бутоны и расцвели пышным цветом. Ибо утром они долго беседовали между собой – Селия, не имея никакого желания любоваться бородавками и желтизной лица мистера Кейсобона, отправилась к младшему священнику поиграть с его плохо обутыми, но веселыми детишками.К этому времени Доротея успела глубоко заглянуть в никем не мерянное озеро ума мистера Кейсобона, увидела там смутное, сложное, как лабиринт, отражение качеств, которые сама же вообразила, рассказала ему о собственных борениях и почерпнула некоторые сведения о его великом труде, также обладавшем заманчивой сложностью лабиринта. Ибо он наставлял и поучал с не меньшей охотой, чем мильтоновский «любезный архангел», и в несколько архангельской манере поведал ей о своем намерении доказать (разумеется, такие попытки уже предпринимались, но им не хватало той полноты, точности сравнений и логичности, которых надеялся достичь мистер Кейсобон), что все мифологические системы и отдельные обрывки мифов представляют собой искажения некогда заповеданного человечеству единого их источника. Достаточно овладеть верной исходной позицией, утвердиться в ней, и сразу бесчисленные мифологические построения обретут ясность, воссияют отраженным светом соответствий. Но уборка этого великого урожая истины – труд нелегкий и нескорый. Его заметки уже составили внушительное число томов, однако впереди предстоит главная задача – свести эти обильные и все еще умножающиеся результаты воедино и придать им, как некогда гиппократическим сборникам, сжатую форму, так, чтобы они уместились на одной небольшой полке. Объясняя это Доротее, мистер Кейсобон говорил с ней, точно с ученым собратом, ибо не умел говорить иначе. Правда, каждую свою латинскую или греческую фразу он скрупулезно сопровождал переводом, но, впрочем, он, вероятно, в любом случае делал бы то же. Ученый провинциальный священник привык видеть в своих знакомых тех «лордов, рыцарей и прочих, людей, и знатных и достойных, что мало сведущи в латыни».Доротею покорила широта этой идеи. Тут речь шла не о нравоучительных повестях для молодых девиц. Перед ней был живой Боссюэ, чей труд примирит полное знание с истинным благочестием, современный Августин, объединяющий в себе великого ученого и великого святого.Святость казалась столь же несомненной, как и ученость: когда Доротея позволила себе коснуться некоторых заветных тем, обсуждать которые ей в Типтон-Грейндже до сих пор было не с кем, – главным образом второстепенности церковных догматов и обрядов в сравнении с религией духа, полным растворением личности в приобщении к божественному совершенству, о чем, по ее убеждению, повествовали лучшие христианские книги всех времен – она обрела в мистере Кейсобоне слушателя, который понимал ее с полуслова, поддерживал эту точку зрения, правда, с кое-какими мудрыми ограничениями, и приводил исторические примеры, дотоле ей неизвестные.«Он разделяет мои мысли, – сказала себе Доротея. – А вернее, его мысли – обширный мир, мои же – лишь скромное зеркальце, этот мир отражающее. И чувства его, вся его жизнь – какое море в сравнении с моим сельским прудом».Мисс Брук выводила свои заключения из слов и утверждений с решительностью, вообще свойственной девицам ее возраста. Мелочи вовсе даже не многозначительные поддаются бесчисленным истолкованиям, и для искренних и увлекающихся молодых натур любая мелочь оборачивается источником удивления, надежды, доверия, необъятных, как небо, и расцвеченных распыленными частицами фактов. И далеко не всегда они грубо обманываются. Ибо даже Синдбад благодаря счастливому стечению обстоятельств время от времени рассказывал правду, а неверные рассуждения иной раз помогают бедным смертным прийти к правильным выводам – отправившись в путь не оттуда, откуда следовало бы, петляя, двигаясь зигзагами, мы порой попадаем точно к месту нашего назначения. Если мисс Брук поторопилась приписать мистеру Кейсобону множество достоинств, это еще не значит, что он был вовсе их лишен.Он остался дольше, чем предполагал вначале, сразу согласившись на приглашение мистера Брука – даже не очень настойчивое – познакомиться с некоторыми документами его коллекции, относящимися к уничтожению машин и поджогам амбаров с зерном. Мистер Кейсобон проследовал в библиотеку, где узрел кипы бумаг. Хозяин дома вытаскивал из этого вороха то один документ, то другой, неуверенно прочитывал вслух несколько фраз, перескакивая с абзаца на абзац, бормотал: «Да, конечно, но вот тут...», а потом отодвинул их в сторону и открыл путевой дневник, который вел в молодости во время своих путешествий.– Посмотрите, это все о Греции. Рамнунт, развалины Рамнунта... вы же такой знаток всего греческого. Не знаю, занимались ли вы топографией. Я на это не жалел времени – Геликон, например. Вот тут: «На следующее утро мы отправились на Парнас, двуглавый Парнас». Вся эта тетрадь, знаете ли, посвящена Греции, – заключил свои объяснения мистер Брук, взвешивая дневник в руке и проводя ногтем большого пальца по обрезу.Мистер Кейсобон слушал его с должным вниманием, хотя и с некоторой тоской – где надо, наклонял голову и, хотя всячески избегал заглядывать в документы, однако, насколько это было в его силах, не выказывал ни пренебрежения, ни нетерпения, памятуя, что подобная беспорядочность освящена традициями страны и что человек, увлекший его в эти бестолковые умственные блуждания, не только радушный хозяин, но также помещик и custos rotulorum. А может быть, в этой стойкости его укрепляла мысль о том, что мистер Брук доводится Доротее дядей?Во всяком случае, он, как не преминула заметить про себя Селия, все чаще искал случая обратиться к ней с вопросом, заставить ее разговориться или просто смотрел на нее, и его лицо, точно бледным зимним солнцем, освещалось улыбкой. На следующее утро, прогуливаясь перед отъездом с мисс Брук по усыпанной гравием дорожке возле террасы, он посетовал на свое одиночество, на отсутствие в его жизни того благотворного общения с юностью, которое облегчает серьезные труды зрелости, внося в них приятное разнообразие. Произнес он эту сентенцию с такой отточенной четкостью, словно был полномочным посланником, и каждое его слово могло иметь важные последствия. Впрочем, мистер Кейсобон не привык повторять или изменять то или иное свое утверждение, когда оно касалось дел практических или личных. И вновь, вернувшись в беседе к склонностям, о которых вел речь второго октября, он не стал бы повторяться, а счел бы достаточным простое упоминание этой даты, исходя из свойств собственной памяти, подобной фолианту, в котором ссылка vide supra вполне заменяет повторения, а не промокательной бумаге, хранящей отпечатки забытых строк. Однако на этот раз мистер Кейсобон не был бы обманут в своих ожиданиях, ибо все, что он говорил, Доротея выслушивала и запоминала с жадным интересом живой юной души, для которой каждое новое впечатление – это целая эпоха.Мистер Кейсобон уехал к себе в Лоуик (до которого от Типтон-Грейнджа было всего пять миль) лишь в четвертом часу этого ясного прохладного осеннего дня, а Доротея, воспользовавшись тем, что она была в шляпке и шали, сразу же направилась через сад и парк в примыкающий к ним лес в сопровождении лишь одного зримого спутника – огромного сенбернара Монаха, неизменного хранителя барышень во время их прогулок. Перед ней предстало видение возможного ее будущего, и она с трепетной надеждой искала уединения, чтобы без помех обозреть мысленным взором это желанное будущее. Быстрый шаг и бодрящий воздух разрумянили ее щеки, соломенная шляпка (наши современницы, возможно, поглядели бы на нее с недоумением, приняв за старинную корзинку) чуть-чуть сдвинулась назад. Портрет Доротеи будет неполным, если не упомянуть, что свои каштановые волосы она заплетала в тугие косы и закручивала узлом на затылке – а это было немалой смелостью в эпоху, когда общественный вкус требовал, чтобы природная форма головы маскировалась бантами и баррикадами крутых локонов, какие не удалось превзойти ни одному просвещенному народу, кроме фиджийцев. В этом также проявлялся аскетизм мисс Брук. Но трудно было найти хоть что-нибудь аскетическое в выражении ее больших ясных глаз, взор которых не замечал вокруг ничего, кроме гармонировавшего с ее настроением торжественного блеска золотых лучей, длинными полосами перечеркивавших глубокую тень уходящей вдаль липовой аллеи.Все люди, как молодые, так и старые (то есть все люди тех дореформенных времен), сочли бы ее интересным предметом для наблюдения, приняв пылание ее глаз и щек за свидетельство обычных грез недавно вспыхнувшей юной любви. Иллюзии, которые Стрефон внушил Хлое, уже освящены поэзией в той мере, какой достойна трогательная прелесть доверия, подаренного с первого взгляда. Мисс Фиалка, дарящая свое обожание молодому Репью и предающаяся мечтам о бесконечной веренице дней и лет, украшенных неизменной душевной нежностью, – вот маленькая драма, которая никогда не приедалась нашим отцам и матерям и разыгрывалась в костюмах всех времен. Лишь бы Репей обладал фигурой, которую не портил даже фрак с низкой талией, и все считали не только естественным, но даже необходимым свидетельством истинной женственности, если милая, наивная девушка тотчас убеждала себя, что он добродетелен, одарен множеством талантов, а главное, во всем искренен и правдив. Но, пожалуй, в те времена не нашлось бы никого – во всяком случае, в окрестностях Типтон-Грейнджа, – кто с сочувствием отнесся бы к мечтам девушки, которая восторженно видела в браке главным образом служение высшим целям жизни, причем восторженность эта питалась собственным огнем и ничуть не подогревалась мыслью не только о шитье приданого или о выборе свадебного сервиза, но даже о привилегиях и удовольствиях, положенных молодой даме.Доротея осмелилась подумать, что мистер Кейсобон, возможно, пожелает сделать ее своей супругой, и она испытывала теперь к нему благодарность, похожую на благоговение. Какая доброта, какая снисходительность! Словно на ее пути встал крылатый вестник и простер к ней руку! Ее так давно угнетало ощущение неопределенности, в котором, словно в густом летнем тумане, терялось ее упорное желание найти для своей жизни наилучшее применение. Что она может сделать? Чем ей следует заняться? Хотя она еще только переступила порог юности, но ее живую совесть и духовную жажду не удовлетворяли предназначенные для девиц наставления, которые можно уподобить пискливым рассуждениям словоохотливой мыши. Одари ее природа глупостью и самодовольством, она, вероятно, считала бы, что идеал жизни молодой и состоятельной девицы-христианки вполне исчерпывается приходской благотворительностью, покровительством бедному духовенству, чтением книги «Женщины Святого Писания», повествующей об испытаниях Сары в Ветхом Завете и Тавифы – в Новом, и размышлениями о спасении собственной души над пяльцами у себя в будуаре; а далее – брак с человеком, который, конечно, занимаясь делами, далекими от религии, не будет столь строг в вере, как она сама, что, впрочем, даст ей возможность молиться о спасении его души и время от времени наставлять его на путь истинный. Но такое тихое довольство было не для бедняжки Доротеи. Пылкая религиозность, накладывавшая печать на все ее мысли и поступки, была лишь одним из проявлений натуры увлекающейся, умозрительной и логичной, а когда подобная натура бьется в тенетах узкого догматизма и со всех сторон стеснена светскими условностями, которые превращают жизнь в путаницу мелочных хлопот, в обнесенный стеной лабиринт, дорожки которого никуда не ведут, окружающие неизбежно винят ее в преувеличениях и непоследовательности. Ведь вместо того чтобы признавать заветы на словах и не следовать им на деле, Доротея стремилась как можно полнее познать то, что ей представлялось самым важным. Вся ее юная страсть преображалась пока в этот духовный голод, и супружество манило ее как избавление от ярма девического невежества, как свободное и добровольное подчинение мудрому проводнику, который поведет ее по величественнейшему из путей.«Мне тогда надо будет заняться науками, – говорила она себе, продолжая идти по лесной дороге все тем же быстрым шагом. – Мой долг – учиться, чтобы я могла помогать ему в его великих трудах. В нашей жизни не будет ничего мелкого и пошлого. Великое и благородное – вот что станет нашими буднями. Словно бы я вышла замуж за Паскаля. Я научусь видеть истину так, как ее видели великие люди. И тогда мне откроется, что я должна буду делать, когда стану старше. Я пойму, как можно жить достойной жизнью здесь, сейчас, в Англии. Ведь пока я не уверена, какое, собственно, добро я могу делать. Точно идешь с благой вестью к людям, языка которых не знаешь... Вот, правда, постройка хороших домов для арендаторов – тут никаких сомнений нет. Ах, я надеюсь, что сумею добиться, чтобы в Лоуике ни у кого не было плохого жилья! Надо начертить побольше планов, пока у меня еще есть время».Тут Доротея опомнилась и выбранила себя за такое самоуверенное предвосхищение далеко еще не решенных событий, но ей не пришлось тратить усилий на то, чтобы занять свои мысли чем-то другим, так как из-за поворота навстречу ей легкой рысью выехал всадник на холеной гнедой лошади в сопровождении двух красавцев сеттеров. Это мог быть только сэр Джеймс Четтем. Увидев Доротею, он тотчас спешился, отдал поводья груму и пошел ей навстречу, держа под мышкой что-то белое. Сеттеры с возбужденным лаем прыгали вокруг него.– Какая приятная встреча, мисс Брук, – сказал он и приподнял шляпу, открыв волнистые рыжеватые волосы. – Она дарит мне то удовольствие, которое я только предвкушал.Мисс Брук испытывала лишь досаду. Этот любезный баронет – бесспорно, прекрасная партия для Селии – слишком уж усердно старался угождать старшей сестре. Даже будущий зять покажется назойливым, если все время делает вид, будто отлично тебя понимает, и соглашается с тобой, даже когда ты ему прямо противоречишь. Мысль о том, что он в странном заблуждении ухаживает за ней самой, вообще не приходила Доротее в голову – слишком уж далеко это было от того, что всецело занимало ее ум. В эту же минуту он казался ей просто навязчивым, а его пухлые руки – противными. Она порозовела от раздражения и ответила на его приветствие с некоторым высокомерием.Сэр Джеймс истолковал этот румянец наиболее лестным для себя образом и подумал, что никогда еще не видел мисс Брук столь красивой.– Я захватил с собой маленького просителя, – сказал он. – А вернее, хочу показать его прежде, чем он решится изложить свою просьбу. – Он погладил белый клубок у себя под мышкой, который оказался щенком мальтийской болонки, чуть ли не самой прелестной игрушкой из всех созданных природой.– Мне больно смотреть на существа, выведенные ради одной лишь забавы! – воскликнула Доротея, которая, как нередко случается, пришла к этому убеждению всего только миг назад под влиянием досады.– Но почему же? – спросил сэр Джеймс и пошел с ней рядом.– Мне кажется, они, как бы их ни баловали, не могут быть счастливы. Слишком уж они беспомощны и беззащитны. Ласка или мышь, сама добывающая себе пропитание, куда интереснее. Мне приятно думать, что окружающие нас животные обладают душами, почти такими же, как наши, и либо ведут свою собственную жизнь, либо разделяют нашу – вот как Монах. А эти создания – никчемные паразиты.– Я очень рад, что они вам не нравятся, – заявил милейший сэр Джеймс. – Сам я никогда не завел бы мальтийскую болонку, но обычно барышни и дамы их просто обожают. Джон, забери-ка собачонку!И недостойный щенок, чьи нос и глазки были равно черны и равно выразительны, перекочевал на руки грума, так как мисс Брук полагала, что он совершенно напрасно появился на свет. Однако она сочла своим долгом добавить:– Но не судите о склонностях Селии по моим. Если не ошибаюсь, ей нравятся комнатные собачки. У нее прежде был карликовый терьер, и она его очень любила. А я страдала, потому что боялась нечаянно на него наступить. Я ведь близорука.– У вас обо всем есть собственное мнение, мисс Брук, и всегда здравое.Ну что можно было ответить на столь глупый комплимент?Доротея убыстрила шаг.– А знаете, я завидую этому вашему умению, – добавил сэр Джеймс, продолжая идти с нею рядом.– Не понимаю, о чем вы.– Тому, как вы умеете составить собственное мнение. Я вот могу судить о людях. Я знаю, нравится мне человек или нет. Но во всем остальном мне часто бывает трудно принять решение. Ведь обязательно находятся разумные доводы и «за» и «против».– То есть они кажутся разумными. Быть может, мы не всегда способны отличить разумное от неразумного.Доротея почувствовала, что переступает границу вежливости.– Совершенно верно, – согласился сэр Джеймс. – Но вот вы, по-видимому, наделены необходимой проницательностью.– Напротив, мне нередко бывает трудно прийти к какому-нибудь решению. Но причиной тут неосведомленность. Правильное решение существует, хотя я и неспособна его увидеть.– А по-моему, в зоркости с вами мало кто может сравниться. Знаете, вчера Лавгуд говорил мне, что ваши планы домиков для арендаторов на редкость хороши – а уж для молодой барышни и подавно, как он выразился. И еще добавил, что таланта вам не занимать стать. Он сказал, что вы хотите, чтобы мистер Брук построил для своих арендаторов новые дома, но, по его мнению, ваш дядюшка вряд ли согласится. А знаете, это как раз входило в мои намерения, то есть обновить дома у меня в поместье. И я буду очень рад воспользоваться вашими чертежами, если вы мне их покажете. Конечно, деньги вернуть не удастся, вот почему многих это отпугивает. Арендаторы попросту не в состоянии платить за дома столько, чтобы эти расходы были полностью покрыты. И все-таки это стоит сделать.– Стоит сделать! Ну конечно! – воскликнула Доротея, забывая недавнее мелочное раздражение. – Нас всех следовало бы прогнать из наших прекрасных домов бичом из веревок – всех, у кого арендаторы живут в лачугах, какие мы видим всюду в округе. Возможно, жизнь поселян счастливее нашей, но при условии, что они живут в хороших домах, отвечающих всем нуждам людей, от которых мы ждем не только исполнения определенных обязанностей, но и преданности.– Вы покажете мне свои чертежи?– Разумеется. Наверное, они очень несовершенны. Но я изучила все планы деревенских домов в книге Лаудона и выбрала то, что мне в каждом показалось наилучшим. Какое это будет счастье – подать тут благой пример! Не Лазарь лежит у ворот здешних парков, а стоят лачуги, пригодные только для свиней.От досады Доротеи не осталось и следа. Сэр Джеймс, муж ее сестры, строит образцовые домики в своем поместье, и может быть, в Лоуике возводятся такие же, им начинают подражать повсюду в округе – словно дух Оберлина осенит эти приходы, украшая жизнь бедняков!Сэр Джеймс посмотрел все чертежи, а один взял с собой, чтобы показать его Лавгуду, – и уходил он в приятном убеждении, что очень вырос во мнении мисс Брук. Мальтийская болонка преподнесена Селии не была – Доротея несколько удивилась, но тут же решила, что это ее вина: она слишком уж завладела вниманием сэра Джеймса. А впрочем, так, пожалуй, и лучше. Можно будет не бояться наступить на щенка.Селия присутствовала при разговоре о чертежах и заметила заблуждение сэра Джеймса. «Он верит, что Додо интересуется им, а она интересуется только своими чертежами. Но может быть, она ему и не откажет, если решит, что он позволит ей командовать всем и будет исполнять любые ее высокие замыслы. И как же тяжело придется сэру Джеймсу! Терпеть не могу высоких замыслов!»Эти мысленные выпады доставляли Селии большое удовольствие. Она не осмеливалась прямо высказать сестре свою нелюбовь к высоким замыслам, так как знала, что тут же получит доказательство того, насколько чужды ей истинные добродетели. Но при всяком удобном случае она исподтишка давала Доротее почувствовать правоту своей житейской мудрости и вынуждала сестру спускаться с небес на землю, обиняком намекнув, что на нее смотрят с недоумением и никто ее не слушает. Порывистость не была свойственна Селии, она не торопилась высказывать свое мнение, а решив высказать его, делала это всегда с одинаковой спокойной четкостью. Если люди говорили при ней с жаром и одушевлением, она молча разглядывала их лица. Ей было непонятно, как благовоспитанные люди соглашаются петь в обществе, – ведь при этом приходится разевать рот самым нелепым образом.Совсем немного дней спустя мистер Кейсобон явился с утренним визитом и получил приглашение пожаловать на следующей неделе к обеду, с тем чтобы переночевать у них. Таким образом, Доротея смогла побеседовать с ним еще три раза и убедилась в верности своего первого впечатления. Он был совсем таким, каким рисовался ее воображению – чуть ли не каждое произнесенное им слово казалось золотым самородком из неистощимых россыпей или надписью на двери музея, за которой таятся неисчислимые сокровища былых веков. Ее вера в его духовное богатство сделалась еще более глубокой и неколебимой теперь, когда стало ясно, что он посещает их дом ради нее. Этот ученейший мудрец снисходит до молоденькой девчонки и разговаривает с ней, не рассыпаясь в глупых комплиментах, но с уважением к ее уму, с готовностью научить и поправить. Как это восхитительно! Мистер Кейсобон, казалось, презирал пошлые светские разговоры и никогда не пытался болтать о пустяках, что у людей его склада всегда выходит тяжеловесно и доставляет окружающим столь же мало удовольствия, как черствый свадебный пирог, уже впитавший все запахи буфета. Он говорил только о том, что ему было интересно, или же молча слушал, вежливо и печально наклоняя голову. Доротея усматривала в этом обворожительное прямодушие, истинно религиозное воздержание от той искусственности и притворства, которые сушат душу. Ведь она благоговейно признавала неизмеримое превосходство мистера Кейсобона не только в уме и знаниях, но и в благочестии. То, что она говорила о своей вере, он одобрял, обычно приводя подходящую цитату, и даже сообщил, что в юности сам испытал духовные борения. Короче говоря, Доротея все более убеждалась, что тут она может рассчитывать на понимание, сочувствие и руководство. И лишь одна – всего одна – из дорогих ее сердцу идей не встретила у него поддержки. Мистер Кейсобон, по-видимому, нисколько не интересовался постройкой домов для арендаторов и перевел разговор на чрезвычайное убожество жилищ древних египтян, словно указывая, что не следует придавать особого значения удобствам. После его ухода Доротея принялась раздумывать над этим равнодушием с растерянностью и тревогой, находя все новые и новые возражения, опиравшиеся на различие климатических условий, которые определяют человеческие нужды, а также на общепризнанную бесчувственность и жестокость языческих деспотов. Не следует ли ей изложить эти возражения мистеру Кейсобону, когда он приедет в следующий раз? Но еще поразмыслив, она пришла к выводу, что и так уже злоупотребила его вниманием: у него есть более важные дела, но, конечно, он не будет против того, чтобы она занимала подобными заботами часы своего досуга, как другие женщины – рукоделием, не запретит ей, когда... Доротея вдруг устыдилась, поймав себя на подобных мыслях. Но ведь ее дядя приглашен погостить в Лоуике два дня – можно ли предположить, что мистера Кейсобона влечет лишь общество мастера Брука, с документами или без оных?Меж тем это маленькое разочарование заставило ее еще больше радоваться готовности, с какой сэр Джеймс Четтем собирался приступить к столь желанным улучшениям. Он приезжал к ним гораздо чаще мистера Кейсобона и больше не раздражал Доротею, так как, по-видимому, взялся за дело совершенно серьезно, уже оценивал выкладки мистера Лавгуда с практической точки зрения и мило соглашался решительно со всем. Она предложила начать с постройки двух домов, переселить в них две семьи и снести их старые лачуги, так чтобы дальше строить на их месте. Сэр Джеймс сказал: «Совершенно верно», – и Доротея не почувствовала ни малейшего раздражения!Безусловно, мужчины, которых редко осеняют собственные идеи, под благотворным женским влиянием могут все-таки стать полезными членами общества, если не ошибутся в выборе свояченицы! Трудно сказать, насколько она действительно была слепа к тому, что здесь речь шла о выборе несколько иного свойства. Впрочем, жизнь ее в эти дни была весьма деятельной и полной надежд. Она не только обдумывала свои планы, но и отыскивала в библиотеке всевозможные ученые книги и спешно читала о самых разных предметах (чтобы не выглядеть чересчур уж невежественной в беседах с мистером Кейсобоном), при этом все время добросовестно взвешивая, не слишком ли большое значение придает она своим скромным успехам и не взирает ли на них с тем самодовольством, которое присуще лишь крайнему невежеству и легкомыслию.
4Первый джентльменДеяньями своими мы оковыКуем себе.Второй джентльменДа, это верно, но железоНам поставляет мир.
– Сэр Джеймс как будто твердо решил исполнять каждое твое желание, – сказала Селия, когда они возвращались в коляске домой, после того как осмотрели место будущей стройки.– Он неплохой человек и гораздо разумнее, чем кажется на первый взгляд, – ответила Доротея без малейшего снисхождения.– Ты хочешь сказать, что он кажется глупым?– Нет-нет, – спохватившись, возразила Доротея и погладила руку сестры. – Но он не обо всем рассуждает одинаково хорошо.– По-моему, это свойственно только очень неприятным людям, – заметила Селия с обычной своей манерой ласкового котенка. – Наверное, жить с ними ужасно! Только подумай – и за завтраком, и всегда!Доротея засмеялась.– Ах, Киска, ты удивительное создание!Она пощекотала сестру под подбородком, так как в нынешнем своем настроении находила, что она очаровательна, прелестна, достойна в жизни иной стать небесным херувимом и – если бы самая мысль об этом не была кощунством – столь же мало нуждается в искуплении грехов, как резвая белочка.– Ну конечно, людям вовсе не обязательно всегда рассуждать хорошо. Однако по тому, как они пытаются это делать, можно понять, каков их ум.– То есть сэр Джеймс пытается и у него ничего не выходит.– Я говорю вообще. Почему ты допрашиваешь меня о сэре Джеймсе? Как будто цель его жизни – угождать мне!– Неужели, Додо, ты и правда так думаешь?– Разумеется. Он видит во мне будущую сестру, только и всего.Доротея впервые позволила себе подобный намек: сестры всегда избегали разговоров на такие темы, и она выжидала развития событий. Селия порозовела, но тут же возразила:– Тебе пора бы уже выйти из этого заблуждения, Додо. Когда Тэнтрип меня вчера причесывала, она сказала, что камердинер сэра Джеймса говорил горничной миссис Кэдуолледер, что сэр Джеймс женится на старшей мисс Брук.– Селия, почему ты позволяешь Тэнтрип пересказывать тебе подобные сплетни? – негодующе спросила Доротея, сердясь тем более, что в ее памяти вдруг всплыли всевозможные забытые мелочи, которые с несомненностью подтверждали эту неприятную истину. – Значит, ты ее расспрашивала! Это унизительно.– Что за беда, если я и слушаю болтовню Тэнтрип. Всегда полезно знать, что говорят люди. И видишь, какие ошибки ты делаешь оттого, что веришь собственным фантазиям. Я совершенно уверена, что сэр Джеймс намерен сделать тебе предложение и не ждет отказа – особенно теперь, когда он так угодил тебе этой постройкой. И дядя... Я знаю, он тоже не сомневается. Ведь все видят, что сэр Джеймс в тебя влюблен.Разочарование Доротеи было столь сильным и мучительным, что из ее глаз хлынули слезы. Планы, которые она так лелеяла, оказались оскверненными. Ей была отвратительна мысль, что сэр Джеймс вообразил, будто она принимает его ухаживания. И она сердилась на него из-за Селии.– Но с какой стати он так думает! – воскликнула она с гордым возмущением. – Я никогда ни в чем с ним не соглашалась, если не считать постройки новых домов, а до этого держалась с ним чуть ли не грубо.– Зато после ты была им так довольна, что он уверился в твоей взаимности.– В моей взаимности! Селия, как ты можешь употреблять такие гадкие выражения? – с жаром спросила Доротея.– Но, Доротея, ведь ты и должна отвечать взаимностью человеку, женой которого согласишься стать.– Утверждать, что сэр Джеймс мог подумать, будто я отвечаю ему взаимностью, значит оскорблять меня. К тому же это слово вовсе не подходит для моего чувства к человеку, чьей женой я соглашусь стать.– Что же, мне очень жаль сэра Джеймса. Я решила тебя предупредить, потому что ты всегда идешь, куда тебе заблагорассудится, и не смотришь, где ты и что у тебя под ногами. Ты всегда видишь то, чего никто другой не видит. На тебя невозможно угодить, и тем не менее ты не видишь самых простых вещей. Вот что можно о тебе сказать, Додо.Селия обычно робела перед сестрой, но теперь что-то явно придало ей храбрости, и она ее не щадила. Кто может сказать, какие справедливые упреки Кот Мурр бросает нам, существам, мыслящим более высоко?– Как это тяжело! – сказала Доротея, чувствуя себя так, словно ее исполосовали бичами. – Мне больше нельзя следить за строительством. И придется быть с ним невежливой. Я должна сказать ему, что больше туда не поеду. Это очень тяжело! – И ее глаза вновь наполнились слезами.– Погоди! Подумай немножко. Ты же знаешь, что он уезжает на день-два повидать сестру. И там не будет никого, кроме Лавгуда, – сказала Селия, сжалившись над ней. – Бедняжка Додо, – продолжала она с обычной спокойной четкостью, – конечно, это нелегко, ты ведь обожаешь чертить планы.– Обожаю чертить планы! Неужели ты думаешь, что жилища моих ближних интересуют меня только по этой детской причине? Еще бы мне не ошибаться! Какие благородные христианские дела возможны, когда живешь среди людей со столь мелочными мыслями?На этом разговор оборвался. Доротея от огорчения утратила способность судить здраво и не желала признать, что могла быть в чем-то неправа. Она во всем винила невыносимую узость и духовную слепоту окружающего общества, а Селия из небесного херувима стала терном, язвящим ее душу, белорозовым воплощением скепсиса, куда более опасным, чем все духи сомнения в «Пути Паломника». Она обожает чертить планы! Чего стоит жизнь, о какой великой вере может идти речь, если всем твоим поступкам подводится такой уничижительный итог?Когда Доротея вышла из коляски, лицо ее было бледным, а веки – красными. Она казалась воплощением скорби, и дядя, встретивший их в передней, конечно, встревожился бы, если бы рядом с ней не шла Селия, такая спокойная и хорошенькая, что он тут же приписал слезы Доротеи ее религиозной восторженности. Он только что вернулся из города, куда ездил по поводу петиции о помиловании какого-то преступника.– Ну, милочки мои, – сказал он ласково, когда они подошли поцеловать его, – надеюсь, во время моего отсутствия тут не случилось ничего неприятного?– Нет, дядюшка, – ответила Селия. – Мы ездили во Фрешит поглядеть на дома арендаторов. Мы думали, вы вернетесь домой ко второму завтраку.– Я возвращался через Лоуик и позавтракал там. Вы ведь не могли знать, что я поеду через Лоуик. И знаешь ли, Доротея, я привез тебе два трактата – они в библиотеке. Они лежат на столе в библиотеке.По жилам Доротеи словно пробежало электричество, отчаяние сменилось радостным предвкушением. Трактаты о ранней христианской церкви! Селия, Тэнтрип и сэр Джеймс были тотчас забыты, и она поспешила в библиотеку. Селия поднялась наверх. Мистер Брук задержался в прихожей, и когда он вернулся в библиотеку, Доротея уже углубилась в один из трактатов с заметками мистера Кейсобона на полях, упиваясь чтением, словно ароматом душистого букета после долгой и утомительной прогулки под палящим солнцем.Типтон, Фрешит и ее собственная злополучная привычка не видеть на пути в Новый Иерусалим[28] того, что у нее под ногами, уже отодвинулись далеко-далеко.Мистер Брук опустился в свое кресло, вытянул ноги к камину, где поленья уже рассыпались горкой золотых углей, и, тихонько потирая руки, поглядывал на Доротею, но так, словно у него не было никаких интересных для нее новостей. Заметив присутствие дяди, Доротея сразу закрыла трактат и поднялась, чтобы уйти. При обычных обстоятельствах она спросила бы, чем завершились его милосердные старания облегчить участь преступника, но недавнее волнение заслонило от нее все остальное.– Я возвращался через Лоуик, знаешь ли, – сказал мистер Брук так, словно вовсе не хотел ее задержать, а просто по привычке повторял уже раз сказанное. Этот принцип, лежащий в основе человеческой речи, у мистера Брука проявлялся с особой наглядностью. – Я позавтракал там, посмотрел библиотеку Кейсобона, ну и так далее. Погода нынче довольно холодная для поездок в открытом экипаже. Не присядешь ли, милочка? Ты как будто озябла.Это приглашение обрадовало Доротею. Хотя благодушное спокойствие дядюшки нередко раздражало ее, порой она, наоборот, находила его успокоительным. Она сняла накидку и шляпку и села напротив мистера Брука, с удовольствием ощущая жар камина. Но тут же подняла свои красивые руки, чтобы заслонить лицо. Эти руки были не тонкими, не миниатюрными, но сильными, женственными, материнскими. И казалось, что она воздела их, словно умоляя о прощении за свое страстное желание познавать и мыслить, которое в чуждой атмосфере Типтона и Фрешита приводило к слезам и покрасневшим векам.Теперь она вспомнила про осужденного преступника.– Что вам удалось сделать для этого овечьего вора, дядюшка?– А? Для бедняги Банча? По-видимому, мы ничего не добились. Его повесят.Лицо Доротеи выразило негодование и жалость.– Повесят, знаешь ли, – повторил мистер Брук, тихо кивая. – Бедняга Ромили[29]! Он бы нам помог. Я был знаком с Ромили. Кейсобон не был знаком с Ромили. Он слишком уж занят книгами, знаешь ли, то есть Кейсобон.– Когда человек предается ученым занятиям и пишет великий труд, он, конечно, мало бывает в свете. Откуда ему взять время на то, чтобы разъезжать и заводить знакомства?– Это верно. Но, знаешь ли, человек начинает тосковать. Я тоже всегда был холостяком, но у меня такая натура, что я никогда не тоскую. Мой обычай – ездить повсюду, черпать всевозможные идеи. Я никогда не поддавался тоске, а вот Кейсобон поддается. Я, знаешь ли, вижу. Ему нужен кто-то, кто был бы рядом с ним. Рядом с ним, знаешь ли.– Быть рядом с ним – это великая честь! – воскликнула Доротея.– Он тебе нравится, э? – сказал мистер Брук, не выказывая ни удивления, ни какого-либо другого чувства. – Ну, я знаком с Кейсобоном десять лет. С тех самых пор, как он поселился в Лоуике. Но мне так и не удалось ничего от него добиться – в смысле идей, знаешь ли. Однако человек он превосходный и, возможно, будет епископом – или чем-нибудь в том же роде, – если Пиль останется у власти. И он весьма высокого мнения о тебе, милочка.Доротея почувствовала, что не в силах вымолвить ни слова.– Дело в том, что он о тебе самого высокого мнения. И изъясняется на редкость хорошо – то есть Кейсобон изъясняется. Он обратился ко мне, потому что ты еще несовершеннолетняя. Ну, в общем, я обещал ему поговорить с тобой, хотя и сказал, что надежды мало. Я был обязан сказать ему это. Я сказал: моя племянница еще очень молода, ну и так далее. Как бы то ни было, он, короче говоря, обратился ко мне за разрешением просить твоего согласия на брак с ним. На брак, знаешь ли, – заключил мистер Брук с обычным пояснительным кивком. – И я счел, что мне следует сообщить тебе об этом.Хотя никто не сумел бы подметить беспокойства в тоне мистера Брука, он тем не менее был бы искренне рад узнать намерения своей племянницы, чтобы вовремя преподать ей нужный совет, если такой совет понадобится. В той мере, в какой он, мировой судья, почерпнувший такое множество всевозможных идей, был еще способен на чувства, чувства эти оставались самыми благожелательными. Доротея не отвечала, и он повторил:– Я счел, что мне следует сообщить тебе об этом.– Спасибо, дядюшка, – произнесла Доротея звонким решительным голосом. – Я очень благодарна мистеру Кейсобону. Если он сделает мне предложение, я отвечу согласием. Я почитаю его и восхищаюсь им, как никем другим.Мистер Брук помолчал, а затем протянул негромко:– Э-э? Ну что же. В некоторых отношениях он отличная партия. Но и Четтем – отличная партия. И наши земли граничат. Я никогда не пойду наперекор твоим желаниям. Когда речь идет о браке, люди должны решать сами, ну и так далее... До определенного предела, знаешь ли. Я всегда это говорил: до определенного предела. Я хочу, чтобы твое замужество было удачным. И у меня есть веские основания полагать, что Четтем хочет жениться на тебе. Впрочем, это я так, знаешь ли.– О том, чтобы я вышла за сэра Джеймса, вообще не может быть и речи, – сказала Доротея. – И он глубоко заблуждается, если думает, что я когда-нибудь приму его предложение.– То-то и оно. Никогда нельзя знать заранее. Я бы сказал, что Четтем – как раз такой мужчина, какие нравятся женщинам.– Прошу вас, дядюшка, больше никогда не говорите со мной о нем в подобной связи! – воскликнула Доротея, чувствуя, как в ней просыпается обычное раздражение.Мистер Брук выслушал ее с полным недоумением и подумал, что женщины – поистине неисчерпаемый предмет для изучения, раз уж даже ему в его возрасте не удается верно предсказать их решения и поступки. Вот Четтем – во всех отношениях отличный жених, а она о нем даже слышать не хочет.– Ну, так о Кейсобоне. Нужды торопиться нет никакой. То есть тебе. На нем, конечно, каждый год будет сказываться. Ему, знаешь ли, далеко за сорок пять. Он лет на двадцать семь старше тебя. Но, конечно, если тебя влечет ученость, ну и так далее, от чего-то приходится отказаться. И он располагает недурным доходом – у него порядочное собственное состояние, помимо того, что он получает как священнослужитель. Да, он располагает недурным доходом. Тем не менее он уже немолод, и не скрою от тебя, милочка, что его здоровье, мне кажется, оставляет желать лучшего. Но ничего другого, что можно было бы поставить ему в упрек, я не знаю.– Я не хотела бы выйти замуж за человека, близкого мне по возрасту, – сказала Доротея с глубокой серьезностью. – Мой муж должен далеко превосходить меня и мудростью и знаниями.Мистер Брук вновь протянул свое «э-э» и добавил:– А мне казалось, что ты любишь полагаться на собственное мнение гораздо больше, чем это водится у молодых девиц. Мне казалось, что ты любишь иметь собственное мнение, любишь его иметь, знаешь ли.– Конечно, собственное мнение необходимо, но оно должно быть обоснованным, а мудрый руководитель подскажет мне наилучшие обоснования и поможет жить в соответствии с ними.– Совершенно верно. Лучше не скажешь, то есть не подготовившись, заранее, знаешь ли. Но ведь бывают всякие исключения, – продолжал мистер Брук, чья совесть настоятельно требовала, чтобы он всемерно помог племяннице, стоящей перед столь важным решением. – Жизнь ведь не отливается в формах, не кроится точно по мерке, ну и так далее. Я вот не женился – к лучшему для тебя и для твоих будущих детей. Дело в том, что мне не довелось полюбить настолько сильно, чтобы ради предмета своего чувства сунуть голову в петлю. А ведь это петля, знаешь ли. Характер, например. Есть такая вещь, как характер. А муж хочет быть хозяином в своем доме.– Я знаю, что мне предстоят нелегкие испытания, дядюшка. Брак подразумевает исполнение высшего долга. Я никогда не считала, что он должен давать одни привилегии и удовольствия, – ответила бедняжка Доротея.– Конечно, тебя не влечет роскошь – открытый дом, балы, званые обеды, ну и так далее. Пожалуй, образ жизни Кейсобона может быть тебе ближе, чем образ жизни Четтема. И ты поступишь, как сама считаешь нужным, милочка. Я не стану мешать Кейсобону, я так сразу и сказал. Ведь заранее невозможно знать, как все обернется в дальнейшем. Ты не похожа на других молодых барышень, и ученый священник, а в будущем, возможно, епископ и так далее, может подойти тебе больше Четтема. Четтем – отличный малый, добрый и достойный молодой человек, но не слишком интересуется отвлеченными идеями. Не то что я в его возрасте. Но у Кейсобона слабое зрение. Мне кажется, он испортил глаза постоянным чтением.– Чем больше я смогу помогать ему, дядюшка, тем счастливее я буду, – пылко сказала Доротея.– Ты, я вижу, уже все решила. Ну, милочка, по правде говоря, я привез тебе письмо. – И достав из кармана запечатанный конверт, мистер Брук протянул его Доротее. Однако когда она поднялась, собираясь уйти, он добавил: – Торопиться особенно незачем, милочка. Лучше все хорошенько обдумать, знаешь ли.Оставшись один, он решил, что говорил с большой убедительностью и весьма выразительно обрисовал ей связанный с браком риск. Он исполнил свой долг. Ну, а давать советы молодежи... ни один дядя, пусть даже он много путешествовал в дни юности, почерпнул все новые идеи и обедал со знаменитостями, ныне покойными, не возьмется предсказывать, какой брак может сделать счастливой девицу, способную предпочесть Кейсобона Четтему. Короче говоря, женщина – это загадка, которая, раз уж перед ней пасовал ум мистера Брука, по сложности не уступала вращению неправильного твердого тела.
5Те, кто предается ученым занятиям, обычно страдают подагрой, катарами, насморками, худосочием, констипациями, слабостью зрения, камнями и коликами, несварением желудка, геморроями, головокружениями, ветрами, чахоткой и другими подобными же недугами, происходящими от сидячей жизни; такие люди по большей части отличаются худобой, сухопаростью и дурным цветом лица... и все из-за неуемного рвения и редкостного прилежания. Если вы не верите в истинность вышеуказанного, то поглядите на великого Тостатуса, вспомните труды Фомы Аквинского и скажите мне, был ли предел рвению этих людей.Роберт Бертон, «Анатомия меланхолии»
В письме мистера Кейсобона содержалось следующее:Дражайшая мисс Брук! Я получил разрешение вашего опекуна обратиться к вам касательно предмета, наиболее близкого сейчас моему сердцу. Не думаю, чтобы я ошибался, усматривая не простое совпадение в том, что сознание некоей неполноты в моей жизни пришло ко мне именно тогда, когда мне открылась возможность познакомиться с вами. В первый же час этого знакомства мне стало ясно, насколько вы – и быть может, лишь вы одна – подходите для восполнения этой неполноты (связанной, должен я объяснить, с той потребностью в нежности, которую даже всепоглощающие занятия трудом, слишком важным, чтобы от него можно было отказаться, все-таки не подавили вполне); и каждый новый случай для наблюдений усугублял это впечатление, все более убеждая меня, что вы – именно та, какой я почел вас с самого начала, и в результате все более пробуждая упомянутую выше нежность. Наши беседы, я полагаю, дали вам достаточное понятие об образе и цели моей жизни, которые, как мне хорошо известно, не подходят для обыденных натур. Но в вас я обнаружил такую возвышенность мысли и ревностность веры, какие до сих пор представлялись мне несовместимыми ни с ранним цветением юности, ни с теми свойственными вашему полу чарами, каковые, скажем сразу же, пленяют и облагораживают, когда соединяются, как, вне всякого сомнения, они соединяются в вас, с названными выше духовными свойствами. Признаюсь, я не питал надежды когда-либо встретить столь редкое сочетание как истинной серьезности, так и пленительности, способных и подать помощь в важных трудах, и украсить час досуга; и если бы я не был вам представлен (в чем, разрешите мне повторить, я усматриваю отнюдь не случайное совпадение с осознанием вышеуказанной неполноты, но предуготованную провидением ступень, ведущую к полнейшему завершению жизненного плана), то я предположительно окончил бы свои дни, так и не попытавшись озарить мое одиночество брачным союзом.Вот, дражайшая мисс Брук, точный отчет о состоянии моих чувств, и я полагаюсь на вашу благожелательную снисходительность, осмеливаясь задать вам вопрос, в какой мере состояние ваших собственных чувств оправдывает мои счастливые чаяния. Ваше согласие видеть во мне мужа и земного хранителя вашего благополучия я сочту величайшим даром провидения. Я же могу отплатить вам нежностью, ни на кого до сей поры не излитой, и посвятить вам жизнь, в коей, хотя большая ее часть, возможно, уже позади, не отыщется ни единой страницы, буде вы соблаговолите пролистать их назад, с записью, которую вы прочитали бы с неодобрением или стыдом. Я ожидаю изъявления ваших чувств с волнением, которое, как подсказывает мудрость, следовало бы утишить – если бы это было возможно! – занятиями более усердными, нежели обычно. Но в этой области жизненного опыта я еще юноша, и при мысли о неблагоприятном исходе не могу скрыть от себя, насколько труднее будет смириться с одиночеством после недолгого озарения надеждой.В любом случае я остаюсь искренне преданный вамЭдвард Кейсобон.Читая это письмо, Доротея трепетала. Потом она упала на колени, спрятала лицо в ладонях и разрыдалась. Молиться она не могла, ее мысли мешались от нахлынувших чувств, в глазах мутилось, и она по-детски отдалась ощущению, что все свершается по божественному произволению. В этой позе она оставалась до тех пор, пока не наступило время переодеваться к обеду.Разве могло ей прийти в голову обдумать это письмо, взыскательно оценить подобное признание в любви? Она понимала лишь одно: перед ней открывается новая, более полная жизнь. Она была послушницей, ожидающей посвящения. Теперь она найдет применение энергии, которая беспокойно билась в смутно осознаваемых узах ее собственного невежества и мелочных обычаев света.Теперь она сможет посвятить себя более важным и в то же время ясным обязанностям; теперь ей будет дано постоянно пребывать в сиянии разума, который она почитает. К этой надежде примешивались и гордая радость, и блаженное девичье удивление, что ее избрал тот, кому она отдала свое поклонение. Все чувства Доротеи проходили через фильтр рассудка, устремленного к идеальной жизни. Отблески ее собственных юных мечтаний и надежд озарили первый же предмет, который она могла вознести на желанную высоту. А стремительность, с какой склонность воплотилась в решимость, отчасти объяснялась мелкими происшествиями этого дня, которые заново пробудили в ней недовольство условиями ее жизни.После обеда, когда Селия принялась разыгрывать «арию с вариациями» (звонкий пустячок, своего рода символ эстетической стороны воспитания молодых девиц), Доротея поднялась к себе, чтобы ответить на письмо мистера Кейсобона. К чему медлить? Она трижды переписывала свой ответ – не потому, что хотела изменить то или иное слово, но просто ее рука против обыкновения дрожала, а мысль, что мистер Кейсобон сочтет ее почерк недостаточно четким и красивым, была для нее непереносима. Она гордилась, тем, что каждую ее букву можно было прочесть сразу же, не теряясь в догадках, и намеревалась в полной мере использовать свой каллиграфический талант, чтобы щадить глаза мистера Кейсобона. Вот что она написала трижды:Дорогой мистер Кейсобон, я очень благодарна вам за то, что вы меня любите и считаете достойной стать вашей женой. Я не в силах представить себе большего счастья, чем счастье, разделенное с вами. Если бы я попыталась что-нибудь добавить, то лишь написала бы то же самое, только пространнее, ибо сейчас у меня нет иной мысли, кроме той, что до конца дней моих я буду преданно вашаДоротея Брук.Потом она пошла к дяде в библиотеку и вручила ему свое письмо, чтобы он отправил его утром. Мистер Брук удивился, но его удивление выразилось только в том, что он две-три минуты молчал, перекладывая какие-то бумаги и переставляя разные вещицы на своем столе, а затем встал спиной к камину, поправил очки и несколько раз перечитал адрес на конверте.– Милочка, а достаточно ли времени было у тебя, чтобы подумать хорошенько? – спросил он наконец.– Мне незачем было долго думать, дядюшка. У меня нет никаких причин для колебаний. Изменить свое решение я могла бы, только если бы узнала что-то важное и прежде мне неизвестное.– А! Так, значит, ты дала ему согласие? И Четтему не на что надеяться? Может быть, Четтем тебя чем-то обидел... ну, знаешь ли, обидел? Что тебе не нравится в Четтеме?– Нет ничего, что мне в нем нравилось бы, – ответила Доротея запальчиво.Мистер Брук откинулся назад, словно в него бросили чем-то не очень тяжелым. Доротея тут же ощутила легкие угрызения совести и сказала:– То есть, если иметь в виду замужество. А вообще он, по-моему, хороший человек – вот, скажем, новые дома для его арендаторов. Да, он хороший, доброжелательный человек.– Но тебе требуется ученый, ну и так далее? Что же, это у нас отчасти семейное. И мне она была свойственна – эта любовь к знаниям, стремление приобщиться ко всему... Даже в некотором избытке, так что завела меня слишком далеко. Хотя, как правило, подобные вещи женщинам не передаются или же остаются скрытыми, точно, знаешь ли, подземные реки в Греции, и выходят на поверхность лишь в их сыновьях. Умные сыновья – умные матери. Одно время я изучал этот вопрос довольно подробно. Однако, милочка, я всегда утверждал, что в этих вещах люди должны поступать по своему усмотрению – в определенных пределах, конечно. Как твой опекун, я не имел бы права дать согласие, если бы речь шла о плохой партии. Но Кейсобон – солидный человек, у него прекрасное положение. Боюсь только, что Четтем огорчится, а миссис Кэдуолледер во всем обвинит меня.Селия, разумеется, ничего об этих событиях не знала, и, заметив рассеянность сестры, а также по некоторым признакам заключив, что Доротея после возвращения домой опять плакала, она решила, что та все еще сердится из-за сэра Джеймса и домов, и постаралась больше не касаться больного места. Раз высказавшись, Селия не имела обыкновения возвращаться к неприятным темам. В детстве она никогда ни с кем не ссорилась, а когда другие дети ссорились с ней, только недоумевала, почему они надуваются, точно индюки, и готова была играть с ними в веревочку, едва их досада проходила. Доротея же всегда умела находить в словах сестры что-нибудь, что ее задевало, хотя, мысленно возражала Селия, она ведь только говорит то что есть и ничего не сочиняет и не выдумывает. Впрочем, одного у Додо отнять нельзя: она никогда долго не сердится. Вот и теперь они за весь вечер ни словом не перемолвились, но стоило Селии отложить шитье (она всегда ложилась спать раньше сестры), как Доротея, которая сидела на низеньком табурете и предавалась размышлениям, не в силах ничем заняться, сказала тем мелодичным голосом, который в минуты скрытого, но глубокого душевного волнения придавал ее речи особую торжественность:– Селия, душечка, подойди и поцелуй меня, – и открыла ей объятия.Селия опустилась на колени, чтобы не наклоняться, и легонько прикоснулась губами к ее щеке. Доротея же нежно обвила сестру руками и запечатлела по поцелую на обеих ее розовых щечках.– Не засиживайся, Додо, ты сегодня что-то бледная, иди поскорее спать, – спокойно посоветовала Селия.– Нет, душечка, я очень-очень счастлива! – пылко воскликнула Доротея.«Тем лучше, – подумала Селия. – Но как странно Додо впадает то в одну крайность, то в другую».На следующий день во время второго завтрака дворецкий подал что-то мистеру Бруку и доложил:– Джон вернулся, сэр, и привез это письмо.Мистер Брук прочел письмо, повернулся к Доротее и сказал:– От Кейсобона, милочка, он приедет к обеду. Он спешил поскорее послать ответ и не стал писать больше, он, знаешь ли, спешил послать ответ.Селия не удивилась, что Доротею предупреждают о приезде к обеду гостя, но, вслед за мистером Бруком поглядев на сестру, она была поражена происшедшей в ней переменой. Казалось, по ее лицу скользнул отблеск белого, озаренного солнцем крыла, а на щеках появился столь редкий на них румянец. Только тут Селии пришло в голову, что мистера Кейсобона и ее сестру связывает нечто большее, чем его склонность учено рассуждать и ее жажда внимать ученым рассуждениям. До сих пор она полагала, что Доротея восхищается этим «некрасивым» и полным книжной премудрости знакомым, как в Лозанне восхищалась мосье Лире, тоже некрасивым и полным книжной премудрости. Доротея готова была без конца слушать старичка мосье Лире, а у Селии ноги превращались в ледышки, и она уже больше не могла смотреть на его подергивающуюся лысину. Почему же и мистеру Кейсобону не заворожить Доротею, как завораживал ее мосье Лире? И уж конечно, такие ученые люди, точно школьные наставники, видят в молоденьких девушках просто прилежных учениц!Вот почему Селия была несколько ошеломлена мелькнувшим у нее подозрением. Перемены редко заставали ее врасплох – она обладала незаурядной наблюдательностью и обычно по ряду признаков заранее угадывала интересовавшее ее событие. Правда, даже теперь ей и в голову не пришло, что мистер Кейсобон уже получил согласие ее сестры, и она лишь возмутилась при мысли, что Доротея, пожалуй, способна дать такое согласие. Нет, все-таки с Додо не хватит никакого терпения! Отказать сэру Джеймсу Четтему – это одно дело, но хотя бы подумать о том, чтобы выйти за мистера Кейсобона... Селии было и стыдно за сестру, и смешно. Но если у Додо и правда есть такое опрометчивое намерение, ее следует от него отвлечь – тут, как не раз случалось прежде, можно использовать ее впечатлительность. День был дождливый, и они не пошли гулять, а поднялись к себе в гостиную, где Доротея, заметила про себя Селия, вместо того чтобы, по обыкновению, прилежно взяться за какую-нибудь работу, просто облокотилась на открытую книгу и устремила взгляд в окно на старый кедр, серебряный от дождевых капель. Сама она принялась доканчивать игрушку, которую хотела подарить детям младшего священника, и не спешила начинать разговор, чтобы не испортить дела торопливостью.Собственно говоря, Доротея как раз думала о том, что следовало бы сообщить Селии о важнейшей перемене, происшедшей в статусе мистера Кейсобона с тех пор, как он в последний раз был у них, – ведь нечестно скрывать от нее то, что волей-неволей должно изменить ее отношение к нему. И все-таки заговорить с ней об этом почему-то было трудно. Доротея рассердилась на себя за такую робость – она не привыкла смущаться своих поступков или оправдывать их, даже мысль об этом была для нее невыносима, однако теперь она искала опоры в самых высоких идеалах, чтобы противостоять разъедающему воздействию проникнутой плотским духом житейской философии своей сестры. От этих размышлений ее, кладя конец колебаниям, отвлек тоненький и чуть гортанный голосок Селии, которая обычным тоном спросила словно между прочим:– А кроме мистера Кейсобона кто-нибудь еще к обеду приедет?– Насколько я знаю, нет.– Хорошо бы, если бы кто-нибудь все-таки приехал! Тогда мне будет не так слышно, как он ест суп.– Как же он его ест?– Ну, право, Додо! Он же возит ложкой по дну тарелки, ты не слышала? И он всегда моргает, прежде чем заговорить. Не знаю, моргал Локк или нет, но если моргал, то можно только пожалеть тех, кто сидел напротив него за столом.– Селия, – сказала Доротея серьезно и взволнованно, – прошу тебя больше ничего подобного не говорить!– Но почему? Это же правда! – возразила Селия, у которой были свои причины не отступать, хотя она уже немножко оробела.– Есть много вещей, которые замечают лишь люди с самым пошлым складом ума.– Значит, и пошлый склад ума бывает полезен. По-моему, можно только пожалеть, что у матушки мистера Кейсобона склад ума не был пошлее, тогда бы она лучше следила за его манерами. – Метнув этот легкий дротик, Селия совсем перепугалась и готова была спасаться бегством.Доротея не могла более сдерживать лавину своих чувств.– Мне следует сообщить тебе, Селия, что я помолвлена с мистером Кейсобоном.Пожалуй, Селия еще никогда так не бледнела. Если бы не ее редкая аккуратность, бумажный человечек, которого она вырезывала, конечно, остался бы без ноги. Она тут же положила его на стол и несколько секунд сидела в полной неподвижности. Когда она заговорила, в ее голосе слышались слезы:– Ах, Додо, надеюсь, ты будешь счастлива.В этот миг привязанность к сестре взяла верх над всеми остальными чувствами и принесла с собой опасения за ее будущее.Но Доротея все еще была обижена и взволнована.– Так, значит, это уже решено? – испуганным шепотом спросила Селия. – И дядя знает?– Я приняла предложение мистера Кейсобона. Письмо с предложением мне привез дядя, и он знал его содержание.– Прости, Додо, если я сказала что-нибудь для тебя неприятное, – пробормотала Селия, подавляя рыдание. Ничего подобного она от себя не ждала, но во всем этом было что-то похоронное, и мистер Кейсобон представлялся ей священником, который творит заупокойную молитву, а потому в нем неприлично замечать смешные недостатки.– Ну, не огорчайся, Киска. Просто нам нравятся разные люди. Я сама повинна в том же: у меня есть привычка говорить резко о людях, которые мне не симпатичны.Несмотря на это великодушное прощение, Доротея все еще была не в силах успокоиться – возможно, удивление Селии уязвило ее даже больше придирок к манерам мистера Кейсобона. Разумеется, вся округа отнесется к такому браку весьма холодно. Тут ведь никто не разделяет ее взглядов на жизнь и на высшие цели жизни.Тем не менее еще до наступления вечера к ней вернулось ощущение счастья. Они с мистером Кейсобоном более часа беседовали наедине, и она говорила с ним гораздо свободнее, чем раньше, даже рассказала, какую радость доставляет ей мысль о том, как она посвятит ему всю себя, как постарается научиться помогать ему во всех его великих трудах. Мистера Кейсобона восхитила (да и какой мужчина на его месте остался бы равнодушным?) эта детская безыскусственная пылкость, породившая в нем незнакомое дотоле приятное чувство, но его не удивило (да и какой влюбленный на его месте удивился бы?), что он мог вызвать такое обожание.– Милейшая барышня, мисс Брук... Доротея! – сказал он, сжимая в ладонях ее руку. – Я не мог и вообразить, что мне уготовано такое счастье. Признаюсь, я не питал надежды, что мне суждено будет встретить ту, чей дух и особа будут настолько богато одарены, чтобы сделать мысль о браке привлекательной. Вы обладаете всеми... нет, более чем всеми теми качествами, которые я всегда считал атрибутами женского совершенства. Великая прелесть вашего пола заключается в пылкой беззаветной привязанности, предназначенной для того, чтобы придавать законченность и завершенность нашему собственному существованию. До сих пор я знал мало радостей, исключая лишь некоторые самого строгого свойства, и удовольствия мои были лишь теми, какие даруют ученые занятия человеку, ведущему одинокую жизнь. Мне не хотелось собирать цветы, которые лишь увядали бы в моей руке, но теперь я буду рвать их ревностно, дабы приколоть к вашей груди.Если иметь в виду чувства говорившего, никакая речь не могла прозвучать правдивее этой; завершавшая ее холодная риторическая фигура была столь же искренней, как лай собаки или карканье влюбленного грача. Не слишком ли поспешным было бы заключение, что за сонетами к Делии[32], звонкими, как стеклянные переборы мандолины, не крылось страсти?Вера Доротеи восполняла то, чего не заключали в себе слова мистера Кейсобона, – какой верующий заметит зловещее упущение или иное дурное предзнаменование? Почитаемый текст, принадлежит ли он пророку или поэту, включает все, что мы способны в него вложить, и даже попадающиеся в нем погрешности против грамматики вызывают благоговение.– Я очень невежественна. Мое невежество будет вас постоянно удивлять, – сказала Доротея. – У меня столько мыслей, которые могут быть совсем неверными, и теперь мне можно будет рассказать о них вам и узнать ваше мнение. Однако, – добавила она, тут же вообразив, как мог мистер Кейсобон отнестись к подобному намерению, – я не буду докучать вам слишком уж часто. Только когда у вас будет желание выслушать меня. Ведь ваши занятия, несомненно, должны вас очень утомлять. А мне будет достаточно, если вы приобщите меня к ним.– Разве я могу теперь не разделить с вами все мои занятия? – сказал мистер Кейсобон и поцеловал ее в лоб, убежденный, что небеса ниспослали ему драгоценный подарок, во всех отношениях отвечающий его своеобразным нуждам. Он бессознательно поддавался очарованию натуры, не способной ни на какие тайные расчеты, шло ли дело о немедленных результатах или об отдаленных планах. Именно это свойство делало Доротею такой детски наивной или же – по мнению некоторых судей – такой глупой вопреки ее хваленому уму, как, например, в данном случае, когда она, фигурально выражаясь, бросилась к ногам мистера Кейсобона и целовала шнурки его старомодных башмаков, словно он был протестантским папой. Она нисколько не понуждала мистера Кейсобона задаться вопросом, достоин ли он ее, и лишь тревожно спрашивала себя, как ей стать достойной мистера Кейсобона. На следующее утро, когда он собрался уезжать, уже было решено, что свадьба состоится через полтора месяца. Зачем откладывать? Никаких особых приготовлений не требовалось. Мистер Кейсобон жил не в домике при церкви, а в прекрасном, окруженном обширным парком помещичьем доме, который не нуждался ни в малейших переделках. В церковном же доме жил младший священник, которому мистер Кейсобон передал все свои обязанности, за исключением утренних проповедей.
6Ее язык подобен стеблям трав,Что режут руку, гладящую их,Духовным лезвием она на дивоРазрежет и горчичное зерно,Сокровища нетленные сбирая.Когда карета мистера Кейсобона выезжала из ворот парка, перед ними, пропуская ее, остановился легкий фаэтон. Он был запряжен низкорослой лошадкой, и правила дама, а слуга сидел сзади. По всей вероятности, мистер Кейсобон не узнал эту даму, потому что его рассеянный взор был устремлен прямо вперед, но она оказалась более зоркой и успела не только кивнуть, но и произнести «как поживаете?». Хотя шляпка дамы была не нова, а индийская шаль так даже и очень стара, привратница, если судить по почтительному книксену, которым она встретила маленький фаэтон, несомненно, считала ее весьма важной особой.– А, миссис Фитчет! Ну, и хорошо ли теперь несутся ваши куры? – осведомилась краснолицая темноглазая дама, чеканя слова.– Несутся-то неплохо, сударыня, да только взяли привычку расклевывать яички, чуть их снесут. Никакого сладу с ними нет.– Ах они каннибалки! Лучше избавьтесь от них по дешевой цене, да поскорее. Сколько возьмете за пару? Никто же не будет по дорогой цене есть кур со скверными привычками!– Да что же, сударыня, меньше полкроны никак нельзя.– Полкроны в такие-то времена! Ну, послушайте, для воскресного бульона его преподобия. У нас ни одной лишней курицы не осталось, он всех уже скушал. А ведь вы получаете в уплату еще и проповедь, миссис Фитчет, не забывайте этого. Возьмите за них парочку турманов – редкие красавцы. Приходите поглядеть. У вас ведь турманов нет.– Пожалуй что Фитчет сходит, как кончит работу. Очень он любит новые породы. Ну, и чтоб вам угодить.– Мне угодить? Да такой выгодной мены у него еще не было! Пара церковных голубей за двух подлых испанских куриц, которые расклевывают собственные яйца! Только вы с Фитчетом поменьше хвастайте тем, сколько выгадали!Фаэтон покатил по аллее к дому, а миссис Фитчет смотрела ему вслед, смеялась и, покачивая головой, бормотала:– Как бы не так, как бы не так!Из чего можно заключить, что жизнь в их округе казалась бы ей куда скучнее, если бы супруга приходского священника была не так бойка на язык и не так прижимиста. Пожалуй, фермерам и батракам в приходах Фрешит и Типтон не всегда нашлось бы о чем поговорить, если бы у каждого не было в запасе рассказа о том, что на днях сказала или что вытворила миссис Кэдуолледер – дама чрезвычайно высокородная, которая вела свое происхождение от неведомых графов, смутных, как тени героев, громогласно заявляла о своей бедности, всегда умела заплатить цену пониже и сыпала шутками самым дружеским образом, но так, чтобы вы помнили, кто она такая. Благодаря ей знатность и религия словно бы сходили со своих пьедесталов и смягчалась даже горечь неотсроченной десятины. Более чинная особа, исполненная кисловатого высокомерия, не помогла бы им лучше понять Тридцать Девять Статей[33] и куда меньше способствовала бы поддержанию добрососедского духа.Мистер Брук, взиравший на достоинства миссис Кэдуолледер под несколько иным углом, слегка поежился, когда в дверях библиотеки, где он пребывал в одиночестве, появился лакей и доложил о ее приезде.– Так значит, вас почтил визитом наш лоуикский Цицерон! – сказала она, усаживаясь поудобнее и сбрасывая шаль, которая скрадывала худобу ее стройной фигуры. – Наверное, вы с ним затеваете какой-нибудь скверный политический комплот, иначе к чему бы вам так часто видеться с этим весельчаком! Я на вас донесу: не забывайте, что вы оба находитесь под подозрением с тех пор, как приняли сторону Пиля в этой истории с биллем о католиках. Я всем разблаговещу, что вы выставите свою кандидатуру в парламент от Мидлмарча как виг, когда старик Пинкертон удалится на покой, и что Кейсобон намерен помогать вам исподтишка – будет подкупать избирателей трактатами, раздавая их в кабаках. Ну, признайтесь же!– Да ничего подобного, – возразил с улыбкой мистер Брук, протирая очки и против воли слегка краснея. – Мы с Кейсобоном почти не говорим о политике. Филантропическое ее применение ему не слишком интересно – уголовные наказания, ну и так далее. Его заботят только дела церкви. А я их не касаюсь, знаете ли.– Ну как же, как же, друг мой! Я достаточно наслышана о ваших проделках. Кто, например, продал свою землю в Мидлмарче папистам? Мне совершенно ясно, что вы ее для того и покупали. Вы настоящий Гай Фокс[34]. Вот увидите, гореть вам пятого ноября в виде чучела. Гемфри не пожелал приехать, чтобы ссориться с вами из-за этого. Так что пришлось ехать мне.– Очень хорошо. Я был готов к гонениям за то, что не хочу подвергать гонениям других, не подвергать гонениям других, знаете ли!– Вот-вот! Вы эту фразу приготовили для предвыборных речей. Послушайте, мой милый мистер Брук, не позволяйте им заманить вас на трибуну. В таких случаях человек обязательно попадает в дурацкое положение. Разве что вы на стороне правого дела – вот тогда все ваши меканья и беканья святы. А так вы себя погубите, предупреждаю вас. Устроите паштет из мнений всех партий, ну, и камни на вас посыплются со всех сторон.– Но я этого и жду, знаете ли, – сказал мистер Брук, чтобы не показать, как мало удовольствия доставило ему подобное пророчество. – Я этого и жду, как независимый. А что до вигов, то человека, который принадлежит к мыслителям, ни одной партии подцепить не удастся. Он может пойти с ними одной дорогой до определенного предела – до определенного предела, знаете ли. Но этого вы, дамы, не понимаете.– Но где он – этот ваш определенный предел? Я была бы рада услышать, о каком определенном пределе может идти речь, если человек не принадлежит ни к одной партии, ведет бродячую жизнь и не сообщает друзьям своего адреса. «Никому не известно, где находится Брук, на Брука рассчитывать нельзя», – вот что говорят о вас люди, если хотите знать. Ну, станьте же респектабельным. Неужто вам будет приятно ходить на парламентские заседания, если все станут на вас коситься, а у вас и совесть нечиста, и в карманах пусто?– Не в моем обыкновении спорить с дамами о политике, – сказал мистер Брук, снисходительно улыбаясь и с тревогой сознавая, что кое-какие необдуманные шаги действительно сделали его весьма уязвимым, чем миссис Кэдуолледер не замедлила воспользоваться. – Ваш пол, знаете ли, не склонен мыслить философски – variam et mutabile semper[35] и так далее. Вы ведь незнакомы с Вергилием. А я, бывало... – Тут мистер Брук вовремя вспомнил, что не имел чести лично знать римского поэта. – С беднягой Стоддартом, хотел я сказать. Это его слова. Дамы всегда восстают против независимых взглядов – человека интересует одна лишь истина, ну и так далее. А такой узости, как здесь, нигде больше в нашем графстве не найти – я не намерен кидать камень, знаете ли, но кому-то следовало занять независимую позицию, а если не я займу ее, так кто же?– Кто? Да любой безродный выскочка без положения в обществе! А солидные люди пусть упиваются независимым вздором у себя дома вместо того, чтобы провозглашать его на всех перекрестках. И уж вы-то, вы-то! Выдаете племянницу, можно сказать, дочь за одного из наших лучших людей, и на тебе! Сэра Джеймса это очень заденет. Каково ему будет, если вы выкинете штуку и пойдете в глашатаи к вигам?Мистер Брук снова поежился, на этот раз мысленно – едва помолвка Доротеи была решена, как он сразу же представил себе язвительные выпады миссис Кэдуолледер. Посторонний наблюдатель мог бы, конечно, сказать: «Ну, так поссорьтесь с миссис Кэдуолледер!», но что ждет сельского помещика, если он начнет ссориться со старинными своими соседями? Кто ощутит тонкий букет фамилии «Брук», если подавать ее небрежно, точно вино в откупоренной бутылке? Бесспорно, человек может быть космополитом лишь до определенного предела.– Надеюсь, мы с Четтемом всегда будем добрыми друзьями, но, как ни жаль, мужем моей племянницы он стать не может, – сказал мистер Брук и почувствовал немалое облегчение, увидев в окно Селию, которая возвращалась домой.– Но почему? – удивленно осведомилась миссис Кэдуолледер. – И двух недель не прошло, как мы с вами все это обсудили.– Моя племянница выбрала другого... выбрала, знаете ли. Я тут ни при чем. Сам я предпочел бы Четтема и должен сказать, что Четтем – такой жених, какого избрала бы всякая девушка. Однако в подобных вещах никакой логики не существует. Ваш пол капризен, знаете ли.– Но позвольте! За кого же вы ее в таком случае выдаете? – Миссис Кэдуолледер торопливо перебирала в уме возможных избранников Доротеи.Появление Селии, разрумянившейся после прогулки по саду, освободило мистера Брука от необходимости отвечать. Пока она здоровалась с гостьей, он поспешил встать и тотчас удалился, объяснив:– Да, кстати, мне надо отдать кое-какие распоряжения Райту о лошадях.– Дитя мое, что я такое слышу? О помолвке вашей сестрицы? – сказала миссис Кэдуолледер.– Она помолвлена с мистером Кейсобоном. – Селия, как обычно, предпочла наиболее прямой и простой ответ, радуясь возможности поговорить с супругой священника с глазу на глаз.– Но это ужасно! И давно?– Я узнала о их помолвке только вчера. Свадьба будет через полтора месяца.– Что же, душенька, могу только поздравить вас с таким зятем.– Мне так жалко Доротею!– Жалко? Но ведь, полагаю, она сама все устроила.– Да. Она говорит, что у мистера Кейсобона великая душа.– Не спорю, не спорю.– Ах, миссис Кэдуолледер, по-моему, выходить замуж за человека с великой душой вовсе не так уж хорошо.– В таком случае, милочка, вам известно, чего вы должны остерегаться. Вам известно, как они выглядят, и когда следующий явится просить вашей руки, не вздумайте соглашаться.– Разумеется, нет.– Еще бы! Одного такого в семье вполне достаточно. Так значит, вашей сестрице сэр Джеймс Четтем совсем не нравился? Ну, а о нем как о зяте что бы вы сказали?– Я была бы очень рада. По-моему, он был бы прекрасным мужем. Но только... – добавила Селия, порозовев (порой она, казалось, розовела так же естественно, как дышала), – только не думаю, чтобы он подошел Доротее.– Недостаточно возвышен?– Додо очень взыскательна. Она всегда обо всем размышляет и придает значение всякому слову! Сэру Джеймсу никак не удавалось ей угодить.– А, так значит, она подавала ему надежду! Это не делает ей чести.– Ах, пожалуйста, не сердитесь на Додо! Она многого просто не видит. Все ее мысли были заняты домами для арендаторов, а с сэром Джеймсом она иногда держалась почти невежливо, но он так добр – он ничего не замечал.– Ну что же, – сказала миссис Кэдуолледер, накидывая на плечи шаль и вставая с некоторой торопливостью. – Придется поехать прямо к сэру Джеймсу и сообщить ему, что произошло. Он уже, наверное, привез свою матушку, и так или иначе я должна побывать у них. Ваш дядя, конечно, не сочтет нужным его известить. Очень грустно, душенька! Вступая в брак, молодые люди обязаны думать о своих семьях. Я подала дурной пример – вышла замуж за неимущего священника и бесповоротно уронила себя в глазах всех Де Браси: пускаюсь на хитрости, чтобы не остаться без угля, и молюсь о ниспослании оливкового масла для салата. Впрочем, у Кейсобона, надо отдать ему справедливость, деньги есть. Что же до благородства происхождения, то, полагаю, в фамильном гербе у него три черных краба и вздыбившийся схоласт. Да, пока я здесь, милочка, мне надо поговорить с вашей миссис Картер о пирогах. Я хотела бы прислать к ней мою новую кухарку поучиться. Беднякам вроде нас, с четырьмя детьми на руках, хорошая повариха не по средствам. Я думаю, миссис Картер не откажет мне в такой услуге. А кухарка сэра Джеймса – настоящий жандарм в юбке.Не прошло и часа, как миссис Кэдуолледер, уговорив миссис Картер, уже подъезжала к воротам Фрешит-Холла, который находился совсем недалеко от ее собственного дома: супруг ее избрал для жительства Фрешит, а Типтон поручил заботам младшего священника.Сэр Джеймс Четтем действительно вернулся из короткой поездки, которая заняла два дня, и как раз переодевался, чтобы отправиться в Типтон-Грейндж. Миссис Кэдуолледер увидела у крыльца его лошадь, а затем появился и он сам с хлыстом в руке. Леди Четтем еще не возвратилась, но миссис Кэдуолледер, разумеется, не могла ни о чем говорить в присутствии грума и конюха, а потому изъявила желание посмотреть новые растения в оранжерее. Войдя туда, она сказала:
– У меня для вас очень печальная новость. Надеюсь, вы все-таки не так влюблены, как делаете вид.Негодовать на миссис Кэдуолледер за ее манеру выражаться не имело ни малейшего смысла. И тем не менее сэр Джеймс слегка переменился в лице. Его охватила непонятная тревога.– Я убеждена, что Брук все-таки намерен выйти в открытую. Я прямо обвинила его в том, что он задумал представлять Мидлмарч в парламенте как либерал, а он скроил глупую мину и даже не стал возражать – лепетал что-то о позиции независимого и прочий вздор.– И это все? – спросил сэр Джеймс с большим облегчением.– То есть как? – возразила миссис Кэдуолледер резким тоном. – Неужели вы хотите, чтобы он вступил на политическое поприще таким манером? Как политический клоун?– Думаю, его можно будет переубедить. Вряд ли ему придутся по вкусу такие большие расходы.– Это я ему и сказала. Тут он доступен гласу разума – на унцию скупости всегда приходится два-три грана здравого смысла. Скупость – отличная фамильная добродетель, вполне безопасная основа для безумия. А в роду Бруков что-то да не так, иначе бы мы не увидели того, что видим.– Как, Брук выставляет свою кандидатуру от Мидлмарча?– Хуже того. И вот тут у меня немного совесть нечиста. Я ведь всегда говорила вам, что мисс Брук для вас прекрасная партия. Я знала, что в голове у нее немало всякого вздора – сущий ералаш из методизма и всяких фантазий. Правда, у девушек такие вещи обычно проходят без следа. Но должна признаться, что на сей раз я ошиблась.– О чем вы говорите, миссис Кэдуолледер? – спросил сэр Джеймс, но его опасения, что мисс Брук бежала, чтобы вступить в общину моравских братьев или еще в какую-нибудь нелепую секту, неизвестную в хорошем обществе, несколько уравновешивались убеждением, что миссис Кэдуолледер всегда все представляет в наиболее черном свете. – Что случилось с мисс Брук? Скажите же.– Ну хорошо. Она помолвлена.Миссис Кэдуолледер помолчала, глядя на сэра Джеймса, который криво улыбнулся, пытаясь скрыть, как ранила его эта новость, и щелкнул хлыстом по сапогам. Затем она добавила:– Помолвлена с Кейсобоном.Сэр Джеймс уронил хлыст, нагнулся и поднял его. Пожалуй, его лицо еще никогда не выражало такого отвращения, как в тот миг, когда он вновь посмотрел на миссис Кэдуолледер и повторил:– С Кейсобоном?– Вот именно. Теперь вы понимаете, почему я заглянула к вам.– Боже мой! Это мерзко! С такой высохшей мумией! (Мнение, которое можно извинить молодому, пышущему здоровьем, но побежденному сопернику.)– Она говорит, что у него великая душа. Великий бычий пузырь, чтобы греметь сухим горохом, – сказала миссис Кэдуолледер.– Но зачем такому старому холостяку жениться? – спросил сэр Джеймс. – Он ведь одной ногой уже стоит в могиле.– Ну, так вытащит ее обратно.– Брук не должен этого допускать. Он должен потребовать, чтобы заключение брака было отложено до ее совершеннолетия. А к тому времени она передумает. Для чего же и существуют опекуны?– Как будто Брук способен на решительный поступок!– А если бы с ним поговорил Кэдуолледер?– Вот уж нет! Гемфри всех считает очаровательными людьми. Мне ни разу не удалось добиться от него хоть одного дурного слова о Кейсобоне. Он даже епископа хвалит, хотя я и говорила ему, как противоестественны такие похвалы в устах приходского священника, – но что прикажете делать с мужем, который настолько пренебрегает приличиями? И чтобы никто этого не заметил, мне приходится поносить всех и каждого. Ну, не вешайте носа! Лучше радуйтесь, что судьба избавила вас от мисс Брук – ведь она требовала бы, чтобы вы и днем созерцали звезды. Говоря между нами, крошка Селия стоит двух таких, да и в других отношениях она теперь прекрасная невеста. В конце-то концов, выйти за Кейсобона – это все равно что постричься в монастырь.– Не в этом дело... я думаю, друзьям мисс Брук следует вмешаться ради нее самой.– Гемфри еще ничего не известно. Но когда я ему скажу, знаете, что он ответит? «А почему бы и нет? Кейсобон прекрасный человек... и молод... вполне еще молод». Эти добряки не умеют отличить уксус от вина, пока не глотнут его и у них не заболит живот. Однако будь я мужчиной, то уж конечно выбрала бы Селию. И после того как Доротея уедет... По правде говоря, ухаживали вы за одной, а покорили другую. Я ведь вижу, что она восхищается вами, как только может девушка восхищаться мужчиной. И раз вам это говорю я, то преувеличения тут нет ни малейшего. До свидания!Сэр Джеймс усадил миссис Кэдуолледер в фаэтон и вскочил на своего коня. Он не собирался отказываться от прогулки из-за неприятного известия, которое привезла ему его добрая знакомая, – только он поскакал быстрее, чем намеревался, и по дороге, не ведущей в Типтон-Грейндж.Но с какой, собственно, стати миссис Кэдуолледер так хлопотала о браке мисс Брук и почему, едва расстроилась свадьба, которой она, по ее убеждению, немало способствовала, ей тотчас понадобилось заняться устройством новой? Скрывался ли за этим хитроумный план, какие-нибудь тайные интриги, которые можно было бы выследить в подзорную трубу? Отнюдь. Как бы ни шарила подзорная труба по приходам Типтон и Фрешит, осматривая все места, где побывала миссис Кэдуолледер в своем фаэтоне, ей не удалось бы обнаружить ни единого подозрительного визита, ни единого случая, когда взгляд почтенной дамы утратил бы невозмутимость и пронзительность, а лицо – обычный яркий цвет. Короче говоря, существуй этот удобный экипаж в дни Семи Мудрецов[36], кто-нибудь из них не преминул бы изречь, что, следуя по пятам женщины, разъезжающей в фаэтоне, вы не сможете узнать о ней ничего. Ведь даже нацелив микроскоп на каплю воды, мы способны делать поверхностные и неверные выводы. Например, слабые линзы покажут вам существо, жадно разевающее рот, и существа поменьше, торопливо и словно бы по своей воле устремляющиеся в этот рот, – эдакие живые монеты, которые сами прыгают в сумку сборщика налогов. Но более сильное стекло обнаружит крохотные волоски, закручивающие водовороты, которые затягивают будущие жертвы, так что пожирателю остается лишь спокойно ждать, когда они попадут в такой водоворот. И если бы, фигурально выражаясь, можно было поместить миссис Кэдуолледер в роли свахи под сильное стекло, тут же обнаружилась бы неприметная игра крохотных причин, которые создавали, так сказать, водовороты мыслей и слов, доставлявшие ей необходимую пищу.Жизнь миссис Кэдуолледер была по-сельски проста, лишена каких-либо зловещих, опасных или хоть сколько-нибудь важных тайн, и великие события, происходившие в большом мире, никак ее не касались. А потому, когда высокородные родственники упоминали о них в своих письмах, все эти события были ей особенно интересны. Очаровательные младшие сыновья знатных фамилий, губившие себя женитьбой на любовнице, древний родовой идиотизм юного лорда Тапира, бешеные подагрические выходки старого лорда Мегатерия, скандальное скрещение двух генеалогий, принесшее титул новой ветви – вот сюжеты, которые она запоминала в мельчайших подробностях и затем расцвечивала блестками злого остроумия, получая от этого огромное удовольствие, ибо верила в голубую кровь и ее отсутствие столь же свято, как в разделение животных на благородную дичь и прочих тварей. Она никого не осуждала за бедность: Де Браси, вынужденный обедать тарелкой жидкого супа, представился бы ей высоким примером благородной покорности судьбе, достойным всяческих восхвалений, а его аристократические пороки, боюсь, нисколько ее не ужаснули бы. Но к вульгарным богачам она питала прямо-таки священную ненависть: ведь они, возможно, нажились на высоких розничных ценах, а миссис Кэдуолледер не терпела высоких розничных цен на все то, что не приносило доходов в дом священника, – сотворяя мир, господь не отвел в нем места подобным людям, а их плебейский выговор терзал ее слух. Город, где такие чудовища водились в изобилии, представлял собой подобие площадного фарса, недостойного внимания вселенной, зиждущейся на голубой крови и изысканных манерах. Пусть дама, склонная осудить миссис Кэдуолледер, исследует терпимость собственных взглядов и убедится, что они отдают должное любой из тех жизней, которые имеют честь сосуществовать с ее собственной.Так как же миссис Кэдуолледер с ее натурой, активной, словно фосфор, придающей всему вокруг удобную для нее форму, могла не принять живейшего участия в обеих мисс Брук и их замужестве! Тем более что она уже много лет имела обыкновение с самой дружеской откровенностью читать мистеру Бруку нотации и в доверительных беседах третировать его как заведомое ничтожество. Едва барышни поселились в Типтоне, она предназначила Доротею в невесты сэру Джеймсу и, поженись они, считала бы их брак своей заслугой. Теперь же, когда ее уверенность оказалась обманутой, она терзалась досадой, что, конечно, не может не вызвать сочувствия к ней у всякого, кто умеет мыслить. Она была главным дипломатом Типтона и Фрешита, и любое событие, случавшееся там помимо нее, означало оскорбительный непорядок. А уж нелепые выходки вроде той, которую позволила себе мисс Брук, она вообще извинять не собиралась: теперь ей стало ясно, что в своем мнении об этой девице она заразилась глупой снисходительностью своего мужа, – все ее методистские штучки, все ее претензии на благочестие, более глубокое, чем у приходского священника и младшего священника, вместе взятых, были порождены куда более тяжким недугом души, чем она полагала прежде.– Ну что же, – сказала миссис Кэдуолледер сначала себе, а потом мужу, – я ничего больше для нее делать не буду. Выйди она замуж за сэра Джеймса, еще можно было бы надеяться, что она станет рассудительной и благоразумной женщиной. Он бы ни в чем ей не перечил, а женщине, которой не перечат, нет нужды упорно вытворять нелепость за нелепостью. Теперь же я желаю ей побольше радости от ее власяницы.Обманувшись в Доротее, миссис Кэдуолледер, разумеется, должна была подыскать сэру Джеймсу новую невесту. Остановив свой выбор на младшей мисс Брук, она сделала на редкость искусный первый ход, когда намекнула баронету, что он завоевал сердце Селии. Сэр Джеймс не принадлежал к воздыхателям, томящимся по недостижимому яблочку Сапфо[37], которое смеется на самой верхней ветке, по чарам, что
Пленяют, как мак на обрыве,Куда смельчаку не добраться.
Он не писал сонетов, и ему не могло понравиться, что его избранница избрала другого. Мысль о том, что Доротея предпочла ему мистера Кейсобона, уже ранила его любовь и ослабила ее. Хотя сэр Джеймс был охотником, на женщин он смотрел не так, как на куропаток или лисиц, и не видел в своей будущей жене добычу, ценную главным образом потому, что ее приходится долго преследовать. И он не настолько восхищался обычаями древних племен, чтобы верить, будто для пущей прочности брачных уз жену следует добывать с помощью томагавка. Напротив, благодушное тщеславие, которое крепче привязывает нас к тем, кому мы дороги, и отталкивает от тех, кому мы безразличны, а также мягкость натуры уже пробудили в его сердце благодарную нежность к Селии при одной только мысли, что он пользуется ее расположением.И вот сэр Джеймс после получасовой скачки по дороге, ведущей в сторону от Типтона, придержал лошадь, а потом свернул на дорогу, которая вела прямо туда. Совершенно разные чувства укрепили в нем решимость все-таки побывать в Типтон-Грейндже, словно ничего не случилось. Он невольно радовался, что не успел сделать предложения и не получил отказа; простая дружеская вежливость требовала, чтобы он еще раз поговорил с Доротеей о домах для арендаторов, а теперь, предупрежденный миссис Кэдуолледер, он сумеет принести ей свои поздравления без особой неловкости. Конечно, визит этот был для него нелегок и он страдал от того, что вынужден был отказаться от Доротеи, но упрямое желание не откладывать их встречи и уверенность, что он сумеет не выдать своих чувств, служили своего рода громоотводом и противоядием. И наконец, где-то в глубине его души пряталась безотчетная мысль о том, что он увидит Селию и сможет быть с ней внимательнее, чем прежде.Мы, смертные мужчины и женщины, глотаем много разочарований между завтраком и ужином, прячем слезы, бледнеем, но в ответ на расспросы говорим: «Так, пустяки!» Нам помогает гордость, и гордость – прекрасное чувство, если оно побуждает нас прятать собственную боль, а не причинять боль другим.
7Для любви, как для дынь, есть своя пора.Итальянская пословица
Как и следовало ожидать, мистер Кейсобон на протяжении этих недель проводил в Типтон-Грейндже много времени, что, конечно, стало некоторой помехой в продвижении его великого труда – «Ключа ко всем мифологиям», а потому он, естественно, с тем большим нетерпением ожидал конца своего счастливого жениховства. Впрочем, помеха эта явилась плодом его доброй воли, поскольку он пришел к выводу, что ему настала пора украсить жизнь прелестью женского общества, расцветить сумрак усталости, неизбежной спутницы ученого усердия, игрой женской фантазии, и теперь, в зрелом расцвете лет, позаботиться о том, чтобы согреть годы заката женской нежностью. А потому он решил самозабвенно броситься в поток восхищенных чувств и, быть может, с удивлением обнаружил, сколь мелок этот ручеек. Как известно, в засушливых областях крещение погружением дозволяется совершать лишь символически – вот и мистеру Кейсобону оказалось некуда нырять: благословенной влаги хватало разве только на окропление, и он заключил, что поэты весьма преувеличивают силу мужской страсти. Тем не менее он с удовольствием замечал в мисс Брук пылкую, но покорную привязанность и полагал, что самые приятные его представления о супружеской жизни обмануты не будут. Раза два у него мелькало подозрение, не объясняется ли умеренность его восторгов каким-то недостатком Доротеи, но отыскать в ней этот недостаток он не мог, как не мог и представить себе женщину, которая могла бы более ему понравиться. Следовательно, причиной была склонность поэтов и всех им подобных к преувеличениям.– Что, если я уже теперь начну готовиться к тому, чтобы быть вам полезной? – как-то утром спросила его Доротея вскоре после их помолвки. – Не могла бы я научиться читать вам вслух по-гречески и по-латыни, как дочери Мильтона, которые читали отцу древних авторов, хотя ничего не понимали?– Боюсь, это будет для вас утомительно, – ответил мистер Кейсобон с улыбкой. – Ведь если мне не изменяет память, упомянутые вами девицы считали эти упражнения в неизвестных им языках достаточной причиной, чтобы ополчиться против своего родителя.– Да, конечно. Но, во-первых, они, наверное, были очень легкомысленны, иначе с гордостью служили бы такому отцу, а во-вторых, кто им мешал потихоньку заниматься этими языками, чтобы научиться понимать, о чем они читают? Тогда это было бы интересно. Надеюсь, вы не находите меня легкомысленной или глупенькой?– Я нахожу вас такой, какой только может быть очаровательная юная девица во всем, чего от нее можно требовать. Но бесспорно, если бы вы научились копировать греческие буквы, это могло бы оказаться очень полезным, и начать, пожалуй, лучше с чтения.Доротея не замедлила с радостью воспользоваться столь великодушным разрешением. Попросить мистера Кейсобона учить ее древним языкам она не решилась, больше всего на свете опасаясь, что он увидит в ней не будущую помощницу, но обузу. Однако овладеть латынью и греческим она хотела не только из преданности своему нареченному супругу. Эти области мужского знания представлялись ей возвышенностью, с которой легче увидеть истину. Ведь она, сознавая свое невежество, постоянно сомневалась в своих выводах. Как могла она лелеять убеждение, что однокомнатные лачуги не споспешествуют славе божьей, если люди, знакомые с классиками, как будто сочетали равнодушие к жилищам бедняков с ревностным служением этой славе? Может быть, для того, чтобы добраться до сути вещей, чтобы здраво судить об общественном долге христиан, следует узнать еще и древнееврейский? Ну, хотя бы алфавит и несколько корней? Она еще не достигла той степени самоотречения, когда ее удовлетворило бы положение жены мудрого мужа, – бедная девочка, она сама хотела быть мудрой. Да, мисс Брук, несмотря на весь свой ум, была очень наивна. Селия, чьи умственные способности никто не считал выдающимися, с гораздо большей проницательностью умела распознавать пустоту претензий многих и многих их знакомых. По-видимому, есть только одно средство не принимать что-то близко к сердцу – вообще поменьше чувствовать.Как бы то ни было, мистер Кейсобон снизошел до того, чтобы часами слушать и учить, точно школьный наставник, или, вернее, точно влюбленный, который умиляется невежеству своей возлюбленной в самых простых вещах. Какой ученый не согласился бы при подобных обстоятельствах обучать даже азбуке! Но Доротею огорчала и обескураживала ее непонятливость – к тому же ответы, которые она услышала, робко задав несколько вопросов о значении греческих ударений, пробудили в ней неприятное подозрение, что, возможно, и правда существуют тайны, недоступные женскому разумению.Мистер Брук, во всяком случае, твердо придерживался такого мнения и не преминул выразить его с обычной убедительностью, как-то заглянув в библиотеку во время урока чтения.– Но послушайте, Кейсобон, подобные глубокие предметы – классики, математика, ну и так далее – для женщин слишком трудны... слишком трудны, знаете ли.– Доротея просто учит буквы, – уклончиво заметил мистер Кейсобон. – Она с большой предупредительностью предложила поберечь мои глаза.– Ах так! Не понимая смысла... знаете ли, это еще не так плохо. Но женскому уму свойственна легкость... порхание. Музыка, изящные искусства, ну и так далее – вот чем пристало заниматься женщинам, хотя и в определенных пределах, в определенных пределах, знаете ли. Женщина должна быть способна сесть и сыграть вам или спеть какую-нибудь старинную английскую песню. Вот что мне нравится, хотя я слышал почти все... бывал в венской опере: Глюк, Моцарт, ну и так далее. Но в музыке я консерватор – не то что в идеях, знаете ли. Тут я стою за хорошие старинные песни.– Мистер Кейсобон не любит фортепьяно, и я этому рада, – сказала Доротея. Такое пренебрежение к домашним концертам и женским занятиям живописью ей можно извинить, если вспомнить, что в ту темную эпоху все ограничивалось пустым бренчаньем и мазней. Она улыбнулась и бросила на жениха благодарный взгляд: если бы он то и дело просил ее сыграть «Последнюю розу лета», ей понадобилось бы все ее терпение и кротость. – Он говорит, что в Лоуике есть только старинный клавесин, и тот весь завален книгами.– А, вот тут ты уступаешь Селии, милочка. Селия прекрасно играет, и притом очень охотно. Впрочем, если Кейсобон не любит музыки, то ничего. Однако, Кейсобон, печально, что вы лишаете себя такого безобидного развлечения: тетиву, знаете ли, не следует все время держать натянутой, нет, не следует.– Не вижу особого развлечения в том, чтобы мои уши терзали размеренным шумом, – ответил мистер Кейсобон. – Мотив, построенный на постоянных повторениях, оказывает нелепое воздействие на мои мысли – они словно начинают танцевать менуэт ему в такт, а это можно терпеть разве что в отрочестве. О более же серьезных и величественных формах музыки, достойной сопровождать великие торжества или даже, согласно представлениям древних, образовывать дух и ум, я ничего не говорю, поскольку сейчас мы ведем речь не о них.– Да, конечно. Такая музыка доставила бы мне удовольствие, – сказала Доротея. – Когда мы возвращались на родину из Лозанны, дядя в Фрейбурге сводил нас послушать большой орган, и я плакала.– Это вредно для здоровья, милочка, – заметил мистер Брук. – Теперь, Кейсобон, заботиться о ней будете вы, и вам следует научить мою племянницу относиться ко всему спокойнее, э, Доротея?Он заключил свою речь улыбкой, не желая обидеть племянницу, но про себя порадовался, что она так рано выходит за столь положительного человека, как Кейсобон, раз уж о Четтеме она и слышать не хотела.«Но как это поразительно, – сказал он себе, неторопливо выходя из библиотеки, – право же, поразительно, что он ей понравился. Впрочем, партия отличная. И с моей стороны было бы неуместно чинить препятствия, что бы там ни говорила миссис Кэдуолледер. Кейсобон почти наверное будет епископом. Его трактат о католическом вопросе был весьма и весьма ко времени. Уж настоятелем его обязаны сделать. По меньшей мере».Здесь я почитаю нужным воспользоваться своим правом на философские отступления и замечу, что мистер Брук в эту минуту совсем не предчувствовал, сколь радикальную речь о епископских доходах ему доведется произнести в не столь уж отдаленном будущем. Какой изящный историограф упустил бы подобный случай указать, что его герои не предвидели не только путей, которыми шла после них история мира, но даже собственных поступков! Так, например, Генрих Наваррский в дни своего протестантского младенчества ничуть не подозревал, что станет католическим монархом, а Альфред Великий, измеряя сгоревшими свечами ночи своих неустанных трудов, не мог бы даже вообразить нынешних досужих господ, которые измеряют свои пустые дни с помощью карманных часов. Эта залежь истины, как бы усердно ее ни разрабатывали, не истощится и тогда, когда в Англии будет добыт последний кусок угля.Что касается мистера Брука, я добавлю еще кое-что, пожалуй, не столь подкрепленное историческими прецедентами: если б он и предвидел свою речь, большой разницы это не составило бы. Можно с удовольствием думать о солидных доходах епископа – мужа твоей племянницы, и можно произнести либеральную речь. Одно другому не мешает, и только узкие умы не способны взглянуть на вопрос с разных точек зрения.
8На помощь к ней! Я брат ее теперь,А вы – отец. Девице благороднойЗащитник всяк, в ком благородна кровь!
Сэр Джеймс Четтем несколько удивился тому, с каким удовольствием он продолжает посещать Типтон-Грейндж, едва трудная минута, когда он впервые увидел Доротею уже невестой другого, осталась позади. Разумеется, в тот миг, когда он приблизился к ней, в него словно ударила молния, и до конца их разговора его не покидало ощущение неловкости. Однако нельзя не признать, что при всей его душевной щедрости он чувствовал бы себя куда хуже, будь его соперник действительно блестящей партией. Затмить его мистер Кейсобон не мог, и ему было просто больно, что Доротея попала во власть печального самообмана, а потому обиду смягчало сострадание.Тем не менее, хотя сэр Джеймс и сказал себе, что полностью отказывается от нее, раз уж она с упрямством Дездемоны отвергла брак, во всех отношениях желательный и согласный с природой, сама эта помолвка продолжала его тревожить. Когда он впервые увидел Доротею рядом с мистером Кейсобоном как его невесту, он понял, что отнесся к случившемуся недостаточно серьезно. Брук очень виноват: он обязан был помешать. Кто бы мог поговорить с ним? Возможно, даже сейчас еще не поздно что-нибудь сделать – хотя бы отложить свадьбу. И на обратном пути сэр Джеймс решил побывать у мистера Кэдуолледера. К счастью, священник оказался дома, и гостя проводили в кабинет, увешанный всяческой рыболовной снастью. Однако самого мистера Кэдуолледера там не было – он возился со спиннингом в чуланчике рядом, куда и пригласил баронета. Их связывали дружеские отношения, не частые между землевладельцами и приходскими священниками их графства – обстоятельство, объяснение которому можно было найти в свойственном им обоим добродушии.Мистер Кэдуолледер был крупным человеком с пухлыми губами и приятной улыбкой. Простота и даже грубоватость его внешности сочетались с тем невозмутимым спокойствием и благожелательностью, которые навевают умиротворение, точно зеленые холмы под лучами солнца, и способны подействовать даже на раздраженный эгоизм, принудив его устыдиться себя.– Как поживаете? – сказал он и повернул запачканную руку, показывая, почему он ее не протягивает для пожатия. – Жаль, что в прошлый раз вы меня не застали. Что-нибудь случилось? У вас встревоженный вид.Между бровями сэра Джеймса залегла морщинка, которая стала еще глубже, когда он ответил:– Все из-за Брука. Мне кажется, кому-нибудь следовало бы с ним поговорить.– Но о чем? О его намерении выставить свою кандидатуру в парламент? – сказал мистер Кэдуолледер, вновь начиная крутить катушку спиннинга. – По-моему, он серьезно об этом не думает. Но если и так, что тут дурного? Противники вигов должны радоваться, что виги не нашли кандидата получше. Таким тараном, как голова нашего приятеля Брука, им никогда не сокрушить конституцию.– А, я не об этом, – пробормотал сэр Джеймс, который, положив шляпу, бросился в кресло, обхватил колено и принялся угрюмо рассматривать подошву своего сапога. – Я говорю про этот брак. О том, что он отдает юную цветущую девушку за Кейсобона.– Ну, а чем плох Кейсобон? Почему ему и не жениться на ней, если он ей нравится?– Она так молода, что неспособна разобраться в своих чувствах. Ее опекун обязан вмешаться. Он не должен допускать такой скоропалительности в подобном деле. Не понимаю, Кэдуолледер, как человек вроде вас – отец, имеющий дочерей, – может смотреть на эту помолвку равнодушно.
9
_Первый джентльмен_: Оракул древний называл страну "Законожаждущей"; там все стремились К порядку, к совершенному правленью. Где ныне нам искать подобный край? _Второй джентльмен_: Там, где и прежде - в сердце человека.
Мистер Брук остался весьма доволен тем, как мистер Кейсобон собиралсяобеспечить свою жену, все предсвадебные дела разрешались без малейшихзатруднений, и время помолвки летело незаметно. Невесте полагалосьосмотреть свой будущий дом и распорядиться, что и как там следуетпеределать. Женщина распоряжается перед браком, чтобы ей было приятнееучиться покорности потом. И бесспорно, те ошибки, которые мы, смертныеобоего пола, делаем, когда получаем свободу поступать по-своему,заставляют задаваться вопросом, почему нам так нравится эта свобода. И вот в пасмурное, но сухое ноябрьское утро Доротея вместе с дядей иСелией поехала в Лоуик. Мистер Кейсобон жил в старинном господском доме.Из сада была видна небольшая церковь, а напротив нее - дом приходскогосвященника. В молодости мистер Кейсобон обитал в нем, пока не вступил вовладение поместьем после смерти брата. К саду примыкал небольшой парк свеликолепными древними дубами, откуда к юго-западному фасаду вела липоваяаллея. Ограда, разделявшая сад и парк, была скрыта в низине, и из оконгостиной открывался широкий вид на зеленую лужайку и липы, а дальшезеленели поля и луга, которые в лучах закатного солнца порой словнопреображались в золотое озеро. Но на юг и на восток вид был довольноугрюмым даже в самое ясное утро: никакого простора, запущенные клумбы ипочти у самых окон разросшиеся купы деревьев - главным образом мрачныетисы. Сам дом, построенный в старинном английском стиле, отнюдь не былбезобразен, но позеленевшие от времени каменные стены и маленькие окнанавевали меланхолическое чувство - чтобы такой дом стал уютным, емутребуются веселые детские голоса, множество цветов, распахнутые окна исолнечный простор за ними. Однако на исходе осени, когда в застывшейтишине последние желтые листья медленно кружили под пасмурным небом натемном фоне вечнозеленых тисов, дом был исполнен безысходной осеннейгрусти, и вышедший встретить их мистер Кейсобон не являл всему этому нималейшего контраста. "Ах! - сказала себе Селия. - Уж, конечно, Фрешит-Холл выглядитприятнее". Она представила себе белоснежные стены, портик с колоннами,террасу, всю в цветах, а среди них - улыбающийся сэр Джеймс, точнорасколдованный принц, только что покинувший обличье розового куста, и сносовым платком, возникшим из самых душистых лепестков, - сэр Джеймс,который всегда так мило разговаривает об обычных интересных вещах, а нерассуждает на ученые темы! Селии в полной мере были свойственны тепрелестные женственные вкусы, какие нередко чаруют серьезных пожилыхджентльменов в их избранницах. К счастью, склонности мистера Кейсобонабыли иными - ведь согласия Селии он не получил бы никогда. Доротее, наоборот, и дом, и сад, и парк чрезвычайно понравились. Темныекнижные полки в длинной библиотеке, выцветшие от времени ковры и портьеры,гравированные панорамы городов и старинные карты на стенах коридоров,старинные вазы под ними не только не произвели на нее угнетающеговпечатления, но показались ей гораздо приятнее статуй и картин, которые еедядя навез в Типтон-Грейндж из своих путешествий (возможно, они составляличасть идей, которых он тогда набрался). Сугубо классические обнаженныетела и ренессансно-корреджевские сладкие улыбки приводили бедняжку Доротеюв полную растерянность, настолько они противоречили ее пуританскимпонятиям и были чужды всему строю ее жизни - ведь никто не научил ее тому,как надо воспринимать искусство. Владельцы же Лоуика, по-видимому, никогдане путешествовали по чужим странам, а мистер Кейсобон, изучая прошлое,обходился без таких пособий. Осматривая дом, Доротея не испытывала ничего, кроме радости. Здесь, гдеей предстояло нести обязанности супруги, все казалось ей священным, икогда мистер Кейсобон осведомлялся, не кажется ли ей желательным изменитьто или это, она отвечала ему взглядом, полным глубочайшего доверия. Еговнимание к ее вкусам пробуждало в ней живейшую благодарность, но менятьона ничего не хотела. Его формальную учтивость и столь же формальнуюнежность она находила безупречными, восполняя пустоты уверенностью, чтоего совершенство открылось ей еще не во всей своей полноте - так, словноречь шла о божественном провидении и кое-какие диссонансы моглиобъясняться лишь ее собственной глухотой к высшей гармонии. А в неделях,предшествующих свадьбе, всегда находятся пустоты, на которые любовь идоверие закрывают глаза, не допуская и тени сомнения в счастливом будущем. - Теперь, дорогая Доротея, окажите мне любезность указать, какуюкомнату вы хотели бы сделать своим будуаром, - сказал мистер Кейсобон,показывая, что его взгляды на женскую натуру достаточно широки и онпризнает за женщинами право иметь будуар. - Вы очень добры, - ответила Доротея, - но, право, я предпочту оставитьэто на ваше усмотрение. Мне все нравится так, как оно есть - как выпривыкли, разве что вы сами найдете нужным что-нибудь изменить. Ничегодругого мне не надо. - Ах, Додо! - сказала Селия. - А комната наверху с окном-фонарем? Мистер Кейсобон проводил их туда. Окно-фонарь выходило на липовуюаллею, мебель была обтянута поблекшим голубым шелком, а на стене виселиминиатюры дам и джентльменов с пудреными волосами. Гобелен, служившийпортьерой, тоже изображал зелено-голубой мир с выцветшим оленем напереднем плане. Стулья и столики на тонких изогнутых ножках казались неслишком устойчивыми. В такой комнате легко было вообразить призрачную дамув платье с тугой шнуровкой, вернувшуюся за своим рукоделием. Меблировкузавершал небольшой книжный шкаф с переплетенными в телячью кожу томикамиизящной словесности. - Да-да, - объявил мистер Брук, - это будет очень милая комната, еслисменить занавески, обновить мебель, добавить кушеток, ну и так далее.Сейчас она несколько гола. - Что вы, дядюшка! - поспешно возразила Доротея. - Здесь не надо ничегоменять. В мире найдется столько куда более важных вещей, которыенеобходимо изменить, а тут мне все и так нравится. И вам ведь тоже? -спросила она, повернувшись к мистеру Кейсобону. - Наверное, это былакомната вашей матушки в дни ее молодости? - Да, - ответил он, медленно наклоняя голову. - Вот ваша матушка, - сказала Доротея, рассматривая миниатюры. - Онасовсем такая, как на маленьком портрете, который вы мне подарили, толькоздесь ее черты, по-моему, более выразительны. А это чья миниатюра? - Ее старшей сестры. Как и вы с сестрицей, они были единственнымидетьми своих родителей, чьи портреты висят выше. - А сестра очень хорошенькая, - заметила Селия, подразумевая, что оматушке мистера Кейсобона этого сказать нельзя. Ей было как-тоудивительно, что он происходит из семьи, члены которой все в свое времябыли молоды, а дамы так даже носили ожерелья. - Какое своеобразное лицо, - сказала Доротея, вглядываясь в миниатюру.- Глаза глубокие и серые, но посажены слишком близко, нос изящный, нонеправильный и словно бы с горбинкой, а напудренные локоны зачесаны назад!Да, это очень своеобразное лицо, но, по-моему, хорошеньким назвать егонельзя. И между ней и вашей матушкой нет никакого семейного сходства. - Да. И судьбы их тоже были непохожи. - Вы мне про нее не рассказывали, - заметила Доротея. - Моя тетка вышла замуж крайне неудачно. Я ее никогда не видел. Доротея была заинтригована, но сочла неделикатным задавать вопросы, размистер Кейсобон сам больше ничего не сказал, и отвернулась к окнуполюбоваться видом. Солнце пронизало серую пелену туч, и липы отбрасывалитени поперек аллеи. - Не пройтись ли нам по саду? - спросила Доротея. - И тебе следует посмотреть церковь, знаешь ли, - сказал мистер Брук. -Забавная церквушка. Как и все селение. Оно словно заключено в ореховойскорлупе. Кстати, оно тебе понравится, Доротея: аккуратные домики ссадиками, мальвы, ну и так далее. - Да, если можно, я хотела бы все это посмотреть, - сказала Доротея,повернувшись к мистеру Кейсобону, - на ее вопросы о жилищах лоуикскихарендаторов он до сих пор ограничивался коротким заверением, что они нетак уж плохи. Вскоре все общество уже шло по песчаной дорожке, которая вилась в травемежду купами деревьев и, как объяснил мистер Кейсобон, вела прямо кцеркви. Но калитка в церковной ограде оказалась заперта, и мистер Кейсобоннаправился к дому священника за ключом. Заметив, что он удалился, Селия,которая немного отстала, подошла к остальным и сказала с обычнойчеткостью, которая всегда словно бы опровергала подозрение в скрытойзлокозненности ее слов: - А знаешь, Доротея, я видела в одной из аллей какого-то молодогочеловека. - И что же тут удивительного, Селия? - Садовник, знаешь ли. Почему бы ему и не быть молодым? - сказал мистерБрук. - Я уже советовал Кейсобону переменить садовника. - Нет, это был не садовник, а джентльмен с альбомом для набросков, -возразила Селия. - У него вьющиеся каштановые волосы. Я видела только егоспину, но он совсем еще молодой. - Возможно, сын младшего священника, - ответил мистер Брук. - А, вон иКейсобон с Такером. Он хочет представить тебе Такера. Ты ведь с Такером незнакома. Мистер Такер, несмотря на пожилой возраст, все еще принадлежал к"низшему духовенству", а как известно, младшие священники обычно не могутпожаловаться на отсутствие сыновей. Однако после того, как он был импредставлен, ни он сам, ни мистер Кейсобон ни слова про его семью несказали, и мелькнувший в аллее юноша был забыт всеми, кроме Селии. Она жепришла к выводу, что каштановые кудри и стройная фигура не могутпринадлежать отпрыску или даже просто родственнику мистера Такера, такогостарого и скучного, каким, по мнению Селии, только и мог быть духовныйпомощник мистера Кейсобона - без сомнения, превосходный человек, которыйпопадет в рай (Селия чуждалась вольнодумства), но уж очень у него кривойрот. И Селия с огорчением и без всякого вольнодумства решила про себя, чтоу младшего священника, конечно, нет милых детишек, с которыми она могла быиграть, когда ей придется гостить в Лоуике в качестве подружки невесты. Мистер Такер, как, возможно, и предвидел мистер Кейсобон, оказалсябесценным спутником: он отвечал на все вопросы Доротеи о жителях деревни ио других прихожанах. В Лоуике, заверял он ее, все живут припеваючи: каждыйарендатор (дома рассчитаны на две семьи, зато и плата невысока)обязательно держит хотя бы одну свинью, а огороды на задах все отличноухожены. Мальчики одеты в превосходный плис, из девочек выходят примерныеслужанки, или же они остаются дома и занимаются плетением из соломы.Никаких ткацких станков, никакого сектантского духа, и хотя здешние людидумают не столько о духовном, сколько о том, чтобы скопить побольшеденьжат, никаких особых пороков за ними не водится. Пестрых же кур было столько, что мистер Брук не удержался и заметил: - Как вижу, ваши фермеры оставляют для женщин ячмень на полях. Уздешних бедняков, наверное, варится в горшках та самая курица, о какойдобрый французский король (*35) мечтал для всех своих подданных. Французыедят много кур, но тощих, знаете ли. - Удивительно жалкая мечта, - негодующе сказала Доротея. - Неужеликороли - такие чудовища, что даже подобное пожелание уже возводится вдобродетель? - Если бы он желал, чтобы они ели тощих кур, - заметила Селия, - этобыло бы не так хорошо. Но, может быть, он желал, чтобы они ели жирных кур. - Да, но слово это выпало из контекста или же существовало лишьsubauditum, то есть в мыслях короля, но вслух произнесено не было, - сулыбкой сказал мистер Кейсобон, наклоняясь к Селии, которая тотчасзамедлила шаг, не желая смотреть, как мистер Кейсобон моргает у самого еелица. Когда они возвращались из деревни, Доротея все время молчала. Она состыдом ловила себя на некотором разочаровании при мысли, что в Лоуике всехорошо и ей нечего будет там делать. И несколько минут она размышляла отом, что, пожалуй, предпочла бы жить в приходе, не столь свободном отгорестей и бед, - тогда ей нашлось бы чем заняться. Но тут же она вновьвернулась к будущему, ожидающему ее на самом деле: она еще больше посвятитсебя трудам мистера Кейсобона, и эта преданность подскажет ей новыеобязанности. Почерпнутые в общении с ним высокие знания, наверное, откроютперед ней другие способы приложения своих сил. Тут мистер Такер откланялся; его ждали какие-то церковные дела, и онвынужден был отказаться от приглашения позавтракать с ними. Когда они вошли в сад через маленькую калитку, мистер Кейсобон сказал: - У вас немного грустный вид, Доротея. Надеюсь, вы довольны тем, чтовидели? - То, что я чувствую, наверное, глупо и дурно, - ответила Доротея собычной своей откровенностью. - Я хотела бы, чтобы эти люди большенуждались в помощи. Мне известно так мало способов сделать мою жизньполезной. И конечно, мои представления о пользе далеко не достаточны. Мнеследует искать новые пути, как приносить пользу людям. - Несомненно, - сказал мистер Кейсобон. - С каждым положением сопряженысоответствующие обязанности. И надеюсь, ваше новое положение как хозяйкиЛоуика будет содействовать исполнению моих чаяний. - Я всем сердцем хочу этого, - ответила Доротея с глубокойсерьезностью. - Мне вовсе не грустно, не надо так думать. - Очень хорошо. Но если вы не устали, то мы пойдем к дому другойдорогой. Доротея ничуть не устала, и они направились к великолепному тису,главной родовой достопримечательности с этой стороны дома. Подойдя ближе,они заметили на темном фоне вечнозеленых ветвей скамью, на которой сиделкакой-то человек, рисуя старое дерево. Мистер Брук, шедший с Селиейвпереди, оглянулся и спросил: - Кто этот юноша, Кейсобон? Они уже почти поравнялись со скамьей, когда мистер Кейсобон наконецответил: - Один мой молодой родственник, довольно дальний. Собственно говоря, -добавил он, глядя на Доротею, - это внук той дамы, на чей портрет выобратили внимание, моей тетки Джулии. При их приближении молодой человек положил альбом и встал. Пышныесветло-каштановые кудри и юный вид не оставляли сомнения, что именно егоувидела в аллее Селия. - Доротея, позвольте представить вам моего родственника, мистераЛадислава. Уилл, это мисс Брук. Они остановились совсем рядом с ним, и, когда он снял шляпу, Доротеяувидела серые, близко посаженные глаза, изящный неправильный нос с легкойгорбинкой, зачесанные назад волосы... но рот и подбородок были болеетвердыми и упрямыми, чем на миниатюре его бабушки. Юный Ладислав не счелнужным улыбнуться в знак того, что очень рад познакомиться со своейбудущей двоюродной тетушкой и ее родней, его лицо казалось скорее хмурым инедовольным. - Я вижу, вы художник, - объявил мистер Брук, взяв в руки альбом иперелистывая его с обычной своей бесцеремонностью. - Нет. Я просто делаю иногда кое-какие наброски, - ответил юныйЛадислав, краснея, но, возможно, от досады, а не от скромности. - Ну-ну! Вот же очень милая штучка. Я и сам немножко занимался этим всвое время, знаете ли. Поглядите-ка! Очень-очень мило и сделано, как мыговаривали, с brio [блеском (ит.)]. - И мистер Брук показал племянницамбольшой акварельный набросок пруда в каменистых, поросших деревьямиберегах. - Я ничего в этом не понимаю, - сказала Доротея не холодно, но просто,объясняя, почему она не может высказать своего суждения. - Вы ведь знаете,дядя, я не вижу никакой красоты в картинах, которые, по вашим словам,столь знамениты. Их язык мне непонятен. Вероятно, между картинами иприродой есть какая-то связь, которую я по своему невежеству не ощущаю, -так греческие слова вам говорят о многом, а для меня не имеют смысла. - ИДоротея поглядела на мистера Кейсобона, который наклонил к ней голову, амистер Брук воскликнул с небрежной улыбкой: - Подумать только, как люди не похожи друг на друга! Однако тебя плохоучили, знаешь ли, ведь это как раз для молодых девиц - акварели, изящныеискусства, ну и так далее. Но ты предпочитаешь чертить планы, ты непонимаешь morbidezza [здесь: изображение обнаженной натуры (ит.)] ипрочего в том же духе. Надеюсь, вы побываете у меня, и я покажу вам плодымоих собственных усилий на этом поприще, - продолжал он, повернувшись кюному Ладиславу, который не сразу понял, что слова эти были обращены кнему, так пристально он рассматривал Доротею. Ладислав заочно считал ееочень неприятной девушкой, раз уж она согласилась выйти за Кейсобона, апризнавшись, что живопись ей непонятна, она только укрепила бы его в этоммнении, даже если бы он ей поверил. Но он принял ее признание за скрытуюкритику и не сомневался, что она нашла его набросок никуда не годным.Слишком уж умно она извинилась - посмеялась и над своим дядей, и над ним!Но какой у нее голос! Точно голос души, некогда обитавшей в Эоловой арфе.Как непоследовательна природа! Девушка, готовая стать женой Кейсобона,должна быть совершенно бесчувственной. Отвернувшись от нее, он поклономпоблагодарил мистера Брука за приглашение. - Мы вместе полистаем мои итальянские гравюры, - продолжал этотдобродушный знаток живописи. - У меня много подобных вещей накопилось завсе эти годы. В нашей глуши обрастаешь мхом, знаете ли. Нет, нет, не вы,Кейсобон, вы продолжаете свои ученые занятия, но вот мои лучшие идеипонемногу увядают... не находят себе применения. Вам, молодежи, надоберечься лени. Я был слишком ленив, знаете ли, а ведь я мог бы оказатьсягде угодно. - Своевременное предупреждение, - заметил мистер Кейсобон, - нопройдемте в дом, пока барышни не устали стоять. Когда они отошли, юный Ладислав вновь опустился на скамью и продолжалрисовать тис, но на его губах заиграла улыбка, она становилась все шире, инаконец он откинул голову и расхохотался. Отчасти его позабавиловпечатление, которое произвел его набросок, отчасти - его сумрачныйродственник в роли влюбленного, а отчасти - определение места, которогомистер Брук мог бы достичь, если бы ему не помешала лень. Улыбка и смехделали лицо мистера Уилла Ладислава очень симпатичным - в них была толькоискренняя веселость без тени злой насмешки или самодовольства. - Кейсобон, а чем намерен заняться ваш племянник? - спросил мистерБрук, когда они направились к дому. - Мой родственник, хотели вы сказать, - не племянник. - Да-да, родственник. Какую карьеру он избрал, знаете ли? - К большому сожалению, ответить на этот вопрос затруднительно. Онучился в Регби, но не пожелал поступить в английский университет, куда я срадостью его поместил бы, и, как ни странно, предпочел пройти курс вГейдельберге. А теперь он хочет снова уехать за границу без какой-либоопределенной цели - ради, как он выражается, культуры, что должнопослужить подготовкой он сам не знает к чему. Выбрать себе профессию он нежелает. - Полагаю, у него нет никаких средств, кроме того, что он получает отвас? - Я всегда давал ему и его близким основания считать, что в пределахблагоразумия обеспечу суммы, необходимые, чтобы он мог получить хорошееобразование и начать деятельность на избранном им поприще, а потому неимею права обмануть надежды, которые пробудил, - сказал мистер Кейсобон,сводя свое поведение к одному лишь исполнению долга, и Доротея восхитиласьего деликатностью. - Его влекут путешествия, быть может, он станет новым Брюсом или МунгоПарком (*36), - заметил мистер Брук. - Одно время я и сам об этомподумывал. - Нет, его нисколько не прельщают исследования, расширение нашихпознаний о земле. Это была бы цель, которую я мог бы одобрить, хотя и непоздравил бы его с выбором карьеры, столь часто завершающейсяпреждевременной и насильственной смертью. Но он вовсе не хочет получитьболее верные сведения о поверхности земли и говорил даже, что предпочтетне знать, где находятся истоки Нила, и что следует оставить некоторыеобласти неисследованными как заповедник для поэтического воображения. - А в этом что-то есть, знаете ли, - заметил мистер Брук, чей ум,бесспорно, отличался беспристрастностью. - Боюсь, это лишь признак общей его распущенности и неумения доводитьчто-либо до конца - свойств, не сулящих ему ничего хорошего ни награжданском, ни на духовном поприще, даже если бы он подчинился обычнымправилам и выбрал себе-профессию. - Быть может, препятствием служит его совесть, сознание собственнойнепригодности, - сказала Доротея, которой хотелось найти благожелательноеобъяснение. - Юриспруденция и медицина - очень серьезные профессии,связанные с большой ответственностью, не так ли? Ведь от врача зависитздоровье человека, а от юриста - его судьба. - Да, конечно. Однако, боюсь, мой юный родственник Уилл Ладиславотвергает эти призвания главным образом из-за нелюбви к упорным идобросовестным занятиям, к приобретению знаний, которые служат необходимойосновой для дальнейшего, но не прельщают неусидчивые натуры, ищущиесиюминутных удовольствий. Я растолковывал ему то, что Аристотель изложилсо столь восхитительной краткостью: труд, составляющий цель, должен бытьценой множества усилий предварен приобретением подсобных знаний и уменья,достичь же этого можно только терпением. Я указывал на собственные моирукописи, которые вобрали в себя изыскания многих лет и служат лишьпреддверием к труду, далеко еще не завершенному. Но тщетно. В ответ надоводы такого рода он называет себя "Пегасом", а всякую работу, требующуюприлежания, - "уздой". Селия засмеялась. Ее удивило, что мистер Кейсобон способен говоритьсмешные вещи. - Но из него, знаете ли, может выйти новый Байрон, или Чаттертон, илиЧерчилль, или кто-нибудь в этом же роде, - сказал мистер Брук. - А выотправите его в Италию или куда там он хочет уехать? - Да. Я согласился выдавать ему скромное пособие в течение примерногода - большего он не просит. Пусть испытает себя на оселке свободы. - Вы так добры! - сказала Доротея, глядя на мистера Кейсобона свосхищением. - Это очень благородно! Ведь, наверное, есть люди, которые несразу находят свое призвание, не правда ли? Они кажутся ленивыми ислабыми, потому что еще растут. Мы ведь должны быть очень терпеливы друг сдругом, не правда ли? - Я полагаю, терпение тебе вдруг начало нравиться потому, что тыпомолвлена, - сказала Селия, едва они с Доротеей остались одни в передней,снимая накидки. - Ты намекаешь, что я очень нетерпелива, Селия? - Да - если люди не делают и не говорят того, чего хочется тебе. Со времени помолвки Доротеи Селия все меньше боялась говорить ейнеприятные вещи: умные люди вызывали теперь у нее еще более презрительнуюжалость, чем прежде.
10
Не избежать простуды тому, кто кутается в шкуру неубитого медведя. Томас Фуллер (*37)
Уилл Ладислав не нанес визита мистеру Бруку - шесть дней спустя мистерКейсобон упомянул, что его молодой родственник отправился за границу.Холодная неопределенность, с какой это было сказано, не допускаладальнейших расспросов. Впрочем, Уилл сам заявил только, что едет в Европу,и не пожелал уточнить свой маршрут. Гений, считал он, по самой сути своейне терпит никаких оков: с одной стороны, ему нужна полнейшая свобода длясамопроизвольных проявлений, а с другой - он обязан обрести состояниевысочайшей восприимчивости, дабы вселенская весть, которая наконец-топризовет его к предназначенным ему свершениям, не пропала втуне.Существует немало различных состояний высочайшей восприимчивости, и Уиллдобросовестно испробовал многие из них. Ему не особенно нравилось вино, ивсе же он несколько раз напился, просто чтобы испробовать эту формуэкстаза; однажды он не ел весь день, пока не ослабел от голода, а затемпоужинал омаром; он пичкал себя опиумом, пока не расхворался. Но все этиусилия не дали хоть сколько-нибудь ощутимых результатов, а после опытов сопиумом он пришел к выводу, что организм Де Куинси (*38) был, по-видимому,совершенно не похож на его собственный. Условия, долженствующие пробудитьгений, еще не обнаружились, вселенная еще не призвала его. Но ведь иЦезарь одно время довольствовался лишь величественными предчувствиями. Намизвестно, какой маскарад являет собой грядущее и какие блистательныефигуры скрываются в пока еще беспомощных зародышах. Собственно говоря, мирполон обнадеживающих аналогий и красивых, но сомнительных яиц, носящихназвание "возможностей". Уилл достаточно ясно видел грустный примерзатянувшегося высиживания, когда цыпленок так и не появился на свет, итолько благодарность мешала ему смеяться над Кейсобоном, чьи упорныестарания, кипы и кипы предварительных заметок и тоненькая свечка ученойтеории, долженствующая озарить все древние руины мира, словно бы слагалисьв басенную мораль, которая подтверждала, что Уилл совершенно прав,бесстрашно поручая свою судьбу попечению вселенной. Он считал этобесстрашие знаком гения, и, во всяком случае, оно не свидетельствовало обобратном, ибо гений заключается не в самодовольстве и не в смирении, а вспособности вместо общих неопределенных рассуждений творить или совершатьнечто вполне конкретное. А потому пусть Уилл Ладислав отправляется заграницу без наших напутственных пророчеств о его будущем. Из всехразновидностей ошибок пророчество - самая бессмысленная. Однако сейчас это предостережение против излишне поспешных сужденийинтересует меня более в отношении мистера Кейсобона, а не его молодогородственника. Если для Доротеи мистер Кейсобон явился лишь поводом,благодаря которому вспыхнул легковоспламеняемый материал ее юных иллюзий,означает ли это, что более трезвые люди, высказывавшие до сих пор своемнение о нем, были свободны от предубеждения? Я протестую против того,чтобы какие-либо окончательные выводы или нелестные заключения делались наосновании презрения миссис Кэдуолледер к величию души, котороеприписывалось священнику соседнего прихода, или пренебрежительного мнениясэра Джеймса Четтема о ногах его счастливого соперника, или из неудачныхпопыток мистера Брука найти в нем родственные идеи, или из критическихзамечаний Селии о внешности пожилого кабинетного затворника. Мне кажется,даже величайший человек своего века - если эта превосходная степень вообщемогла быть когда-либо к кому-либо отнесена, - даже величайший человексвоего века обязательно отражался бы в многочисленных мелких зеркальцахдалеко не лестным образом. Сам Мильтон, пожелай он увидеть себя в столовойложке, должен был бы смириться с тем, что лицевой угол у него такой же,как у деревенского увальня. Кроме того, хотя из уст мистера Кейсобональется лишь холодная риторика, это еще не означает, что он лишен тонкостичувства и способностей. Ведь писал же бессмертный естествоиспытатель (*39)и истолкователь иероглифов сквернейшие стишки. И разве теория строениясолнечной системы была создана с помощью изящных манер и уменияподдерживать светский разговор? Так, быть может, мы оставим внешние оценкичеловека и задумаемся над тем, что собственное сознание говорит ему о егоделах и способностях, преодолевая какие препятствия трудится он изо дня вдень, какое разрушение надежд или укрепление самообмана несут ему годы икакие душевные силы противопоставляет он вселенскому бремени, котороекогда-нибудь станет для него слишком тяжелым и заставит его сердцеостановиться навсегда. Ему самому его жребий, без сомнения, представляетсякрайне важным, а если нам кажется, что он требует от нас слишком многовнимания, то причина заключается просто в нашем нежелании вообще о немдумать: недаром мы с такой неколебимой уверенностью препоручаем егобожественному милосердию - более того, истинное величие духа мы видим втом, чтобы наш ближний уповал получить все там, как бы мало мы ни уделялиему здесь. Вот и мистер Кейсобон служил центром своего собственного мирка,и если он был склонен полагать, что остальные люди созданы провидениемради него, и, главное, судил о них только с той точки зрения, полезны ониили нет автору "Ключа ко всем мифологиям", то эта черта свойственна всемнам и, подобно другим обманчивым иллюзиям, которые лелеют смертные,заслуживает нашего сострадания. Вне всяких сомнений, женитьба на мисс Брук касалась его гораздо ближе,чем всех тех, кто успел выразить свое неодобрение по этому поводу, апотому при настоящем положении дел его победа вызывает у меня большесочувственной жалости, чем разочарование симпатичного сэра Джеймса. Ведьпо мере приближения дня, намеченного для свадьбы, мистер Кейсобон отнюдьне воспарял духом, и сад супружества, который, судя по всемпредзнаменованиям, утопал в цветах, не начинал манить его сильнеепривычных подземелий, где он расхаживал с огарком в руке. Он непризнавался себе и уж, конечно, ни словом не обмолвился бы никому другому,что, покорив прелестную и возвышенную девушку, к собственному удивлению необрел счастья, хотя всегда был убежден, будто для этого требуются лишьусердные поиски. Правда, он знал все места у древних авторов,подразумевающие как раз обратное, но накопление таких знаний - это своегорода форма движения, почти не оставляющая сил на то, чтобы применять их всобственной практике. Бедный мистер Кейсобон воображал, будто долгие холостые годы усердныхзанятий накопили ему сложные проценты для наслаждения жизнью и капиталаего нежных чувств хватит на оплату самых больших чеков, ибо все мы - исерьезные люди, и легкомысленные - затуманиваем свой рассудок метафорами,а затем, исходя из этих метафор, совершаем роковые ошибки. И теперь самоеубеждение, что он - редкий счастливчик, едва ли не удручало его: он не могнайти никаких внешних причин, объяснявших онемение всех чувств, котороепоражало его именно тогда, когда им должна была бы владеть столь чаяннаярадость - когда он покидал привычное однообразие лоуикской библиотеки иотправлялся в Типтон-Грейндж. Это было томительное испытание, обрекавшееего на такое же безысходное одиночество, как и отчаяние, поройподкрадывавшееся к нему в то время, как он брел по трясине своихизысканий, ни на йоту не приближаясь к цели. И одиночество это было темстрашным одиночеством, которое бежит сочувствия. Он не желал, чтобыДоротея подумала, будто он не так счастлив, как должен быть счастлив вглазах света ее избранник, а в ее юной доверчивости и почитании он обреталопору для себя: ему нравилось пробуждать в ней все новый интерес, потомучто этот интерес служил ему ободрением - разговаривая с ней, он излагалсвои замыслы и планы с безмятежной уверенностью наставника и хотя быненадолго избавлялся от тех незримых холодных ценителей, которые, точнопризрачные тени Тартара, окружали его в долгие часы тяжкогоневдохновенного труда. Ибо Доротея, образование которой почти исчерпывалось кукольной историеймира в переложении для молодых девиц, обнаруживала в рассказах мистераКейсобона о его великой книге столько нового и важного для себя, что этиоткровения, это удивительное знакомство со стоиками и александрийцами, чьиидеи в чем-то походили на ее собственные, на время заставили ее забыть опостоянных поисках той всеохватывающей теории, которая должна была прочносоединить ее жизнь и ее доктрину с этим необыкновенным прошлым иустановить связь между самыми дальними источниками знания, и еесобственными поступками. Ведь впереди ее ждут еще более полныенаставления, мистер Кейсобон объяснит ей все это - она ждала приобщения квысочайшим понятиям, как ждала брака, и ее смутные представления о том и одругом сливались воедино. Было бы большой ошибкой полагать, что ученостьмистера Кейсобона манила Доротею сама по себе, - хотя общее мнение вокрестностях Фрешита и Типтона объявило ее "умной", однако в тех кругах,на более точном языке которых ум означает всего лишь способность узнаватьи действовать, лежащую вне характера, к ней этот эпитет не применили бы.Она искала знаний, повинуясь той же живой потребности в деятельности,которая определяла все ее идеи и порывы. Она не хотела украшать себязнаниями, хранить их отдельно от нервов и крови, питавших ее поступки. Иесли бы она написала книгу, то, как святая Тереза, вложила бы в нее лишьто, что ей продиктовала бы ее экзальтированная совесть. Но она жаждалачего-то, что исполнило бы ее жизнь действием одновременно и рациональным ивдохновенным. А так как время пророческих видений и незримых наставниковпрошло, так как молитва только усугубляла жажду, но не открывала пути,какой еще остается ей светильник, кроме знания? Масло же для него хранятученые мудрецы, а кто ученее мистера Кейсобона? Вот почему на протяжении этих кратких недель Доротея неизменнопребывала в состоянии радостного, благодарного ожидания, и хотя ее женихпорой ощущал себя в тупике, он не мог приписать это охлаждению еевосторженного интереса. Погода держалась мягкая, и это подсказало мысль сделать цельюсвадебного путешествия Рим: мистер Кейсобон очень хотел туда поехать,чтобы поработать с кое-какими рукописями в Ватикане. - Я по-прежнему сожалею, что ваша сестрица не едет с нами, - сказал оноднажды утром, когда уже было совершенно ясно, что Селия ехать не хочет ичто Доротея предпочтет обойтись без ее общества. - Вам придется многочасов проводить в одиночестве, Доротея, так как я буду вынуждениспользовать время нашего пребывания в Риме с наибольшей полнотой, и ячувствовал бы себя более свободным, если бы с вами кто-то был. Слова "я чувствовал бы себя более свободным" больно задели Доротею.Впервые, говоря с мистером Кейсобоном, она покраснела от досады. - Вы составили ошибочное мнение обо мне, - сказала она, - если выдумаете, будто я не понимаю, насколько ценно ваше время, если вы думаете,будто я не откажусь с величайшей охотой от всего, что как-то можетпомешать вам использовать его наилучшим образом. - Это очень любезно с вашей стороны, дорогая Доротея, - сказал мистерКейсобон, даже не заметив, что она обижена. - Но если бы с вами былаприятная вам спутница, я мог бы поручить вас обеих заботам чичероне и мытаким образом за один промежуток времени осуществили бы две цели. - Прошу вас больше не упоминать об этом, - произнесла Доротея снекоторой надменностью, но тут же испугалась, что была неправа,повернулась к нему и, взяв его руку, добавила другим тоном: - Нетревожьтесь из-за меня. У меня найдется много пищи для размышлений, когдая буду оставаться одна. А сопровождать меня может и Тэнтрип. О том же,чтобы поехать с Селией, я и подумать не могу: она изведется от тоски. Пора было переодеваться. К обеду ожидались гости (это был последнийзваный обед в Типтон-Грейндже из положенных перед свадьбой), и, услышавудар колокола, Доротея обрадовалась предлогу тотчас уйти, словно ейтребовалось больше времени на туалет, чем обычно. Ей было стыдно за своераздражение, но причину его она не могла объяснить даже себе. Хотя она несобиралась кривить душой, ее ответ не имел ничего общего с той болью,которую причинили ей слова мистера Кейсобона. Они были вполне разумны, нов них смутно чудилась странная отчужденность. "Наверное, это просто какая-то эгоистическая слабость, - сказала онасебе. - Выходя замуж за человека, который настолько выше меня, я не могуне знать, что нужна ему меньше, чем он мне". Убедив себя в полной правоте мистера Кейсобона, Доротея успокоилась, икогда она вошла в гостиную в серебристо-сером платье, весь ее облик дышалтихим достоинством - скромно причесанные темно-каштановые волосы,разделенные на лбу и уложенные в тугой узел на затылке, удивительногармонировали с простотой и безыскусственностью ее манер и выражения. Вобществе Доротея обычно держалась с неизъяснимой безмятежностью, словносвятая Варвара на картине, глядящая со своей башни в светлые просторынеба. Но это спокойствие только подчеркивало пылкость ее слов и чувств,когда что-то ее волновало. В этот вечер она, естественно, не раз становилась темой разговора, темболее что приглашенных было много, не все мужчины принадлежали к кругуизбранных (со времени приезда своих племянниц такого большого званогообеда мистер Брук еще не давал) и общей беседы за столом не велось, агости переговаривались между собой. Среди них был и новоизбранный мэрМидлмарча, местный фабрикант, и его зять, банкир-благотворитель,пользовавшийся в городе таким, весом, что одни называли его методистом,другие же елейным святошей - в зависимости от привычного лексикона, - атакже нотариус, врачи и прочие видные обитатели города. Миссис Кэдуолледерсказала даже, что Брук начинает обхаживать мидлмарчских обывателей и чтосама она предпочитает фермеров, которые попросту пьют за ее здоровье надесятинном обеде и не стыдятся дедовской мебели. Собственно говоря, в этихкраях до того, как реформа сыграла свою роль в развитии политическогосознания, понятия о сословных различиях были очень сильны, а представленияо партийной принадлежности довольно смутны, так что пестрота гостей застолом мистера Брука казалась всего лишь следствием той безалаберности,которую он приобрел за время своих неумеренных путешествий и укрепилизлишним пристрастием к идеям. - И стоило мисс Брук вместе с дамамипокинуть столовую, как кое-кто позволил себе реплики "в сторону". - А мисс Брук хороша! Очень хороша, черт побери! - заявил мистерСтэндиш, старый нотариус, который столько лет вел дела аристократическихземлевладельцев, что сам обзавелся поместьем и украшал свою речь этимаристократическим проклятьем, точно гербом, свидетельствующим облагородстве говорящего. Слова его, по-видимому, были обращены к мистеру Булстроду, банкиру, ноэтот джентльмен не любил грубости и чертыхания, а потому только слегканаклонил голову. Зато на них откликнулся мистер Чичли, пожилой холостяк изавсегдатай скачек, чей цвет лица напоминал пасхальное яйцо, редкие волосыбыли тщательно прилизаны, а внушительная осанка указывала на немалоесамодовольство. - Да, но не в моем вкусе. Я люблю, когда женщина думает о том, чтобынам нравиться. В женщине должно быть тонкое изящество, кокетство. Мужчиненравится, когда ему бросают вызов. И чем больше она в вас целится, темлучше. - Пожалуй, пожалуй, - согласился мистер Стэндиш, который пребывал вотличном расположении духа. - И, черт побери, обычно они такими и бывают.Полагаю, тут есть какая-то мудрая цель: такими их создало провидение, э,Булстрод? - На мой взгляд, для кокетства следует искать иной источник, - сказалмистер Булстрод. - Скорее уж оно исходит от дьявола. - Бесспорно, в каждой женщине должен сидеть дьяволенок, - объявилмистер Чичли, чье благочестие понесло некоторый ущерб из-за его интереса кпрекрасному полу. - И я люблю, когда они белокуры, с эдакой походкой илебединой шеей. Говоря между нами, дочка мэра нравится мне куда большемисс Брук, да и мисс Селии тоже. Будь я из тех, кто женится, я быприсватался к мисс Винси, а не к этим барышням. - Ну, так решайтесь же, решайтесь, - шутливо посоветовал мистерСтэндиш. - Как видите, людям в годах победа обеспечена. Мистер Чичли только многозначительно покачал головой - он не собиралсянавлекать на себя неизбежное согласие своей избранницы. Мисс Винси, имевшая честь быть идеалом мистера Чичли, на обеде,разумеется, не присутствовала: мистер Брук, никогда не любивший заходитьслишком далеко, не считал, что его племянницам прилично знакомиться сдочерью мидлмарчского фабриканта - ну, разве на какой-нибудь публичнойцеремонии. А потому среди приглашенных дам не было ни одной особы, котораямогла бы вызвать неодобрение леди Четтем или миссис Кэдуолледер, ибомиссис Ренфру, вдова полковника, не только отвечала всем необходимымтребованиям, но и вызывала живейший интерес из-за своего недуга - онставил врачей в тупик и его исцеление, несомненно, требовало, кромеполноты профессиональных знаний, еще и малой толики шарлатанства. ЛедиЧеттем, приписывавшая свое собственное редкостное здоровье домашнимнастойкам на травах и регулярным визитам врача, с большим вниманиемвыслушала рассказ миссис Ренфру о ее симптомах и о поразительном бессилиивсех укрепляющих средств. - Но, дорогая моя, куда же деваются их укрепляющие свойства? -задумчиво спросила добродушная, но величественная вдова баронета у миссисКэдуолледер, когда миссис Ренфру отошла от них. - Укрепляют болезнь, - ответила супруга священника, чьеаристократическое происхождение обязывало ее иметь познания в медицине. -Все зависит от конституции: у некоторых людей все идет в жир, у других вкровь, у третьих в желчь, - так, по крайней мере, считаю я, - и что бы онини принимали, все, так сказать, перемалывается. - Но тогда ей следует принимать лекарства, которые будут ослаблять...ослаблять болезнь... если все обстоит так, как вы говорите. А мне кажется,это очень убедительно. - Ну конечно! Ведь в одной и той же земле растут два сорта картофеля.Один становится все водянистее и водянистее... - Ах, совсем как бедная миссис Ренфру... Я так и подумала: водянка!Опухлости еще не заметно, пока все внутри. Мне кажется, ей следуетпринимать подсушивающие лекарства, как по-вашему? Или воздушные ванны,чтобы воздух был сухим и горячим. Есть много средств, которые сушат. - Пусть испробует трактаты некоего автора, - вполголоса сказала миссисКэдуолледер, увидев его в дверях. - Вот он в подсушивании не нуждается. - Кто, моя дорогая? - осведомилась леди Четтем, приятнейшая женщина, ноне настолько сообразительная, чтобы лишить собеседницу удовольствияобъяснить свои слова. - Жених... Кейсобон. После помолвки он что-то начал сохнуть ещебыстрее: пламя страсти, я полагаю. - Мне кажется, конституция у него далеко не крепкая, - заметила ледиЧеттем совсем уже шепотом. - И его занятия... очень сушат, как вы сказали. - Право, рядом с сэром Джеймсом он выглядит как череп, специальноободранный для такого случая. Помяните мое слово, через год эта девчонкабудет его ненавидеть. Сейчас она смотрит на него как на оракула, нопройдет немного времени, и она ударится в другую крайность. Однавзбалмошность! - Какой ужас! Боюсь, она упряма до неразумия. Но скажите... вы ведь всео нем знаете... Что-нибудь очень скверное? Так что же? - Что? Он скверен, как лекарство, принятое по ошибке: мерзкий вкус итолько вред для здоровья. - Хуже этого ничего быть не может, - сказала леди Четтем, с такойотчетливостью представив себе мерзкое лекарство, что ей показалось, будтоона узнала какие-то подлинные пороки мистера Кейсобона. - Впрочем, Джеймсне позволяет сказать о мисс Брук ни одного дурного слова. Он по-прежнемуутверждает, что она - зерцало всех женщин. - Всего лишь великодушное заблуждение. Поверьте, крошка Селия нравитсяему гораздо больше, а она умеет ценить его достоинства. Надеюсь, вам моякрошка Селия тоже нравится? - О конечно! Она больше любит герани и производит впечатление болеекроткой, хотя и не так красиво сложена. Да, кстати, о лекарствах:расскажите мне про этого нового молодого врача, мистера Лидгейта. Говорят,он удивительно умен. По крайней мере, лицо у него очень умное - такойпрекрасный лоб. - Во всяком случае, он джентльмен. Я слышала, как он разговаривал сГемфри. Говорит он хорошо. - Да-да. По словам мистера Брука, он в родстве с нортумберлендскимиЛидгейтами - такая старинная семья. Как-то странно, когда речь идет одокторе. Мне больше нравится, когда врач стоит ближе к прислуге, и обычнотакие врачи лечат гораздо лучше. Поверьте, бедный Хикс никогда неошибался. Мне не известно ни одного такого случая. Он был груб и смахивална мясника, но он знал мою конституцию. Его внезапная кончина очень меняогорчила. А мисс Брук что-то очень оживленно разговаривает с этим мистеромЛидгейтом! - О домах для арендаторов и о больницах, - ответила миссис Кэдуолледер,обладавшая редкостным слухом и умением схватывать на лету. - Он, кажется,филантроп, так что Брук захочет сойтись с ним покороче. - Джеймс, - сказала леди Четтем, увидев сына, - представь мне мистераЛидгейта, я хочу посмотреть, каков он. Любезная дама тут же объявила, что она в восторге познакомиться смистером Лидгейтом - она слышала, как успешно он лечит горячки новымспособом. Мистер Лидгейт в полной мере обладал необходимой для врача способностьюсохранять серьезный вид, когда ему говорили всякий вздор, а спокойныйвзгляд темных глаз свидетельствовал, что он слушает со всем вниманием. Онво всем отличался от блаженной памяти Хикса - особенно легкой изящнойнебрежностью одежды и речи. Тем не менее леди Четтем прониклась к немуполным доверием. Он согласился с тем, что конституция у нее совершенноособая: во всяком случае, он сказал, что конституция любого человекаобладает своими особенностями, и не отрицал, что у нее она может бытьсовершенно особой. Он не одобрил слишком уж ослабляющую систему с избыткомкровопусканий, однако не рекомендовал и частых приемов портвейна и хиннойкоры. Он произносил "я полагаю" с таким почтительным видом,подразумевающим согласие, что она составила самое благоприятное мнение оего талантах. - Я очень довольна вашим протеже, - сказала она мистеру Бруку, прощаясьс ним. - Моим протеже? Помилуйте! Да кто же это? - осведомился мистер Брук. - Молодой Лидгейт, новый доктор. Мне кажется, он весьма искушен в своейпрофессии. - Ах, Лидгейт. Но он вовсе не мой протеже, знаете ли. Просто я знаком сего дядей, и тот написал мне о нем. Впрочем, думаю, лечить он долженпревосходно - учился в Париже, знавал Бруссе (*40). И у него есть идеи:хочет, знаете ли, поднять престиж медицинской профессии. - У Лидгейта множество совсем новых идей о проветривании, диете, ну итак далее, - продолжал мистер Брук, когда, проводив леди Четтем, онвернулся к своим гостям из Мидлмарча. - Черт побери, а вы думаете, это такая уж здравая мысль? Ломать старуюсистему лечения, которая сделала англичан тем, чем они стали? - сказалмистер Стэндиш. - Медицинские знания у нас оставляют желать много лучшего, - возразилмистер Булстрод, который говорил слабым голосом и имел нездоровый вид. - Ясо своей стороны радуюсь, что мистер Лидгейт избрал для своей практики нашгород, и надеюсь, у меня будут все основания поручить его заботам новуюбольницу. - Все это прекрасно, - ответил мистер Стэндиш, который не слишком любилмистера Булстрода. - Если вы хотите, чтобы он пробовал новые способылечения на тех, кто попадет в вашу больницу, и убил пару-другую неимущихпациентов, я возражать не стану. Но платить собственные деньги за то,чтобы на мне что-то пробовали - нет уж, увольте! Я люблю, чтобы менялечили проверенными способами. - А знаете ли, Стэндиш, каждое лекарство, которое вы принимаете, этоуже проба... да, проба, знаете ли, - сказал мистер Брук, кивая нотариусу. - Ну, если в таком смысле! - воскликнул мистер Стэндиш с темраздражением, какое только мог допустить в разговоре с ценным клиентом. Нокогда человек без юридического опыта пускается толковать слова, никакоготерпения не хватит! - Я буду рад любому лечению, которое меня исцелит, не превратив вскелет, как беднягу Грейнджера, - сказал мэр мистер Винси, дородныйчеловек, чей цветущий вид представлял резкий контраст францисканским тонам(*41) мистера Булстрода. - Очень опасно остаться без брони, хранящей насот стрел болезни, как выразился кто-то, и, по-моему, весьма удачно. Мистер Лидгейт, разумеется, ничего этого не слышал. Он уехал рано исчитал бы, что провел очень скучный вечер, если бы не некоторые интересныезнакомства - особенно знакомство с мисс Брук, чья юная красота, близкаясвадьба с пожилым педантом и увлечение общественно полезными делами былинеобычным и пикантным сочетанием. "Доброе создание эта прекрасная девушка... но слишком уж восторженна, -размышлял он. - Разговаривать с такими женщинами всегда трудно. Они вечнодоискиваются до сути вопроса, но настолько невежественны, что неспособныпонять ее и обычно полагаются на собственное нравственное чувство, чтобыуладить все по своему вкусу". Другими словами, мисс Брук столь же мало отвечала требованиям мистераЛидгейта, как и требованиям мистера Чичли. Если взглянуть на нее глазамиэтого последнего - человека зрелого и неспособного изменить давносложившуюся точку зрения, - то она вообще была ошибкой, призваннойподорвать его веру в мудрость провидения, создающего молоденьких красавицдля того, чтобы они кокетничали с багроволицыми холостяками. ОднакоЛидгейт еще не достиг такой зрелости, и возможно, ему предстоялииспытания, способные изменить его мнение о том, что следует особенноценить в женщинах. Однако ни тому, ни другому больше не пришлось встречаться с мисс Брук,пока она еще носила свою девичью фамилию: вскоре после этого обеда онастала миссис Кейсобон и отправилась с мужем в Рим.
11
Простую речь, обычные дела Комедия орудьем избрала, Портрет рисуя верный наших дней: Глупцы, а не злодеи милы ей. Бен Джонсон (*42)
По правде говоря, Лидгейт уже попал во власть чар девушки, совершенноне похожей на мисс Брук. Впрочем, он не считал, что потерял головунастолько, чтобы влюбиться, хотя и сказал о ней так: "Она сама грация, онапрелестна и богато одарена. Вот какой должна быть женщина - она должнавызывать то же чувство, что и чудесная музыка". К некрасивым женщинам онотносился, как и к прочим суровым фактам жизни, которые надо философскитерпеть и изучать. Но Розамонда Винси была полна поистине музыкальногоочарования, а когда мужчина встречает женщину, которую он избрал бы вневесты, если бы собирался жениться, то остаться ли ему холостяком илинет, обычно решает она. Лидгейт считал, что в ближайшие годы ему неследует жениться - во всяком случае, до тех пор, пока он не проложит длясебя собственную дорогу в стороне от широкого истоптанного пути. МиссВинси сияла на его горизонте примерно все то время, какое потребовалосьмистеру Кейсобону, чтобы обручиться и сыграть свадьбу, но этот ученыйджентльмен был богат, он собрал обширный предварительный материал и создалсебе ту репутацию, которая предшествует свершению и нередко остаетсяглавной частью славы такого человека. Как мы видели, он взял себе жену,чтобы она украсила последнюю четверть его плавания и была маленькой луной,не способной вызвать сколько-нибудь заметные изменения его орбиты. Лидгейтже был молод, беден и честолюбив. Полвека жизни лежало перед ним, а непозади него, и он приехал в Мидлмарч, лелея много планов, исполнениекоторых не только не должно было сразу принести ему состояние, но дажевряд ли могло обеспечить приличный доход. Если человек в подобныхобстоятельствах берет жену, то не для того, чтобы она служила украшениемего жизни, в чем Лидгейт был склонен видеть главное назначение жен. Вотэто-то после единственного их разговора он и счел изъяном в мисс Брук,несмотря на ее бесспорную красоту. Ее взгляд на мир был лишен истиннойженственности. Общество подобной женщины сулило столько же отдыха, каккласс шумных мальчишек, которых ты отправляешься учить после трудового днявместо того, чтобы пребывать в раю, где нежный смех заменяет пение птиц, асиние глаза - безоблачную лазурь небес. Разумеется, в эту минуту склад ума мисс Брук не имел для Лидгейта нималейшего значения, как для самой мисс Брук - качества, которые нравилисьмолодому врачу в женщинах. Но тот, кто внимательно следит за незаметнымсближением человеческих жребиев, тот увидит, как медленно готовитсявоздействие одной жизни на другую, и равнодушные или ледяные взгляды,которые мы устремляем на наших ближних, если они не имели чести быть нампредставленными, нередко оборачиваются ироничной шуткой - Судьба,саркастически усмехаясь, стоит возле, держа список dramatis personae[действующих лиц (лат.)], включающий и их и наши имена. В старинном провинциальном обществе тоже происходили свои постоянныевнутренние перемещения. И это были не только драматические крушения, когдаего блистательные молодые денди, отсверкав, кончали семейным очагом, укоторого их ждали неопрятные обрюзгшие жены с полудюжиной ребятишек, но именее заметные взлеты и падения, постоянно изменяющие границы светскихзнакомств и порождающие новое осознание взаимозависимости. Одни спускалисьчуть ниже, другие взбирались на ступеньку повыше, люди с простонароднымвыговором богатели, высокомерные джентльмены выставляли свои кандидатурыот промышленных городов; кого-то подхватывали политические течения, акого-то - церковные, и вдруг, к собственному удивлению, они оказывалисьрядом; немногие же знатные особы или семьи, которые стояли среди этихсмещений, точно несокрушимые скалы, тем не менее вопреки своейнезыблемости мало-помалу получали какие-то новые черты, претерпеваядвойное изменение - и в собственных глазах и в глазах тех, кто на нихсмотрел. Муниципальный город и сельский приход постепенно соединялисьновыми нитями - постепенно, по мере того как старый чулок заменялся счетомв сберегательном банке, поклонение золотому солнцу гинеи сходило на нет, апомещики, баронеты и даже лорды, которые в своей недоступной дали велибезупречную жизнь, при более близком знакомстве обретали всевозможныенедостатки и пороки. Появлялись и новые люди из других графств - одни былиопасны тем или иным особым умением, другие брали обидным превосходством вхитрости. Собственно говоря, в Старой Англии происходили те же перемещенияи смешивание, которые мы находим у куда более старого Геродота, каковой,повествуя о былом, также счел уместным начать свой рассказ с судьбыженщины (*43). Впрочем, Ио - девица, по-видимому соблазнившаяся красивымитоварами, - была полной противоположностью мисс Брук и в этом отношениискорее походила на Розамонду Винси, которая одевалась с изысканным вкусом,тем более что фигура как у нимфы и белокурая красота дают широчайшийпростор в выборе покроя и цвета; но все это составляло лишь часть ее чар.Она была признанным украшением пансиона миссис Лемон, лучшего пансиона вграфстве, где благородных девиц обучали всему, что необходимо знатьсветской барышне - вплоть до отдельно оплачиваемых уроков, как входить вкарету и как выходить из нее. Миссис Лемон постоянно ставила мисс Винси впример остальным ученицам - ее успехи в науках, чистота и правильность ееречи были выше всех похвал, особенно же отличалась она в музыке. Мынеповинны в том, как о нас говорят люди, и возможно, если бы миссис Лемонвзялась описать Джульетту или Имогену, эти шекспировские героини утратилибы всякую поэтичность. Первого же взгляда на Розамонду оказалось быдостаточно, чтобы рассеять предубеждение, вызванное дифирамбами миссисЛемон. И этот первый взгляд и даже знакомство с семейством Винси ожидалиЛидгейта вскоре после его водворения в Мидлмарче - мистер Пикок, чьюпрактику он приобрел за некоторую сумму, правда, не был их семейнымдоктором (миссис Винси не нравилась принятая им ослабляющая система), нозато пользовал многих их родственников и знакомых. Да и кто из видныхобитателей Мидлмарча не был связан с Винси родством или хотя бы давнимзнакомством? Это была старинная семья фабрикантов, они держали открытыйдом на протяжении трех поколений и, конечно, за этот срок успелипородниться со многими другими более или менее почтенными мидлмарчскимисемьями. Сестра мистера Винси приняла предложение богатого жениха -мистера Булстрода; но так как он не был уроженцем города и происхождениеего окутывал некоторый туман, считалось, что он возвысился, войдя черезбрак в исконную милдмарчскую семью. С другой стороны, мистер Винси женилсянесколько ниже себя, выбрав дочь содержателя гостиницы. Но и тут необошлось без целительной силы денег - сестра миссис Винси стала второйженой богатого и старого мистера Фезерстоуна и через несколько летскончалась бездетной, так что ее племянники и племянницы моглирассчитывать на родственную привязанность вдовца. И получилось так, чтомистер Булстрод и мистер Фезерстоун, лучшие пациенты Пикока, по разнымпричинам с распростертыми объятиями встретили его преемника, приездкоторого в город вызвал не только толки, но и разделение на партии. МистерРенч, домашний врач мистера Винси, вскоре получил некоторые основанияусомниться в профессиональном такте Лидгейта, а многочисленные визитерыпостоянно рассказывали о нем что-нибудь новенькое. Мистер Винсипредпочитал общий мир и не любил держать чью-либо сторону, однако у негоне было надобности спешить с новыми знакомствами. Розамонда про себяжелала, чтобы ее отец пригласил мистера Лидгейта в гости. Ей надоели лицаи фигуры, которые она помнила с тех пор, как помнила себя, - всевозможныенеправильные профили, и походки, и привычные словечки тех мидлмарчскихмолодых людей, которых она знала маленькими мальчиками. В пансионе онаучилась с девочками из семей, занимавших более высокое положение, и несомневалась, что их братья были бы ей интереснее всех этих вечныхмидлмарчских знакомцев. Но она не хотела говорить о своем желании отцу,сам же он не торопился. Олдермен, которого вот-вот изберут мэром, должендавать большие званые обеды, но пока гостей за его обильным столом быловполне достаточно. Этот стол часто хранил остатки семейного завтрака долго после того, какмистер Винси уходил со вторым сыном на склад, а мисс Морган уже давалаутренний урок младшим девочкам в классной комнате. Завтрак дожидалсясемейного лентяя, который предпочитал любые неудобства (для других)необходимости вставать, когда его будили. Так было и в то сентябрьскоеутро, в которое мистер Кейсобон, как нам известно, отправился с визитом вТиптон-Грейндж и познакомился с Доротеей. Однако, хотя камин в столовойпылал так жарко, что спаниель, пыхтя, улегся в самом дальнем от него углу,Розамонда по какой-то причине засиделась за вышиванием дольше обычного.Иногда она заставляла себя встрепенуться и, разложив рукоделие на коленях,рассматривала его нерешительным скучающим взглядом. Ее маменька,вернувшись после посещения кухни, села по другую сторону рабочего столикаи безмятежно чинила кружева, пока часы не захрипели, показывая, что ониснова собираются бить. Тогда ее пухлые пальцы взяли колокольчик. - Притчард, постучите к мистеру Фреду еще раз и скажите, что ужепробило половину одиннадцатого. При этом лицо миссис Винси, на которое сорок пять прожитых ею лет ненанесли ни углов, ни параллелей, продолжало сиять благодушием. Поправиврозовые завязки чепца, она залюбовалась дочерью и оставила работу лежатьна коленях. - Мама, - сказала Розамонда, - когда Фред сойдет завтракать, не давайтеему селедки. Я не терплю, когда в доме с утра стоит этот запах. - Душечка, ты совсем уж братьям житья не даешь. Больше мне тебя иупрекнуть не в чем. Ты у нас и добрая и ласковая, но только всегда братьевпилишь. - Не пилю, мама. Вы ведь не слышали, чтобы я хоть раз сказалачто-нибудь вульгарное. - Но ты их все время утесняешь. - А если у них такие неприятные привычки! - Нужно быть снисходительней к молодым людям, душечка. Сердце у ниххорошее, надо и этому радоваться. Женщине лучше не обращать внимания намелочи. Ведь тебе замуж выходить. - За кого бы я ни вышла, на Фреда он похож не будет. - Напрасно ты так смотришь на своего брата, душечка. Против другихмолодых людей он сущий ангел, хоть и не сумел сдать экзамен. Право, непонимаю почему, он же такой умный. И ты сама знаешь, что в университетевсе его знакомые были из самых лучших семей. При твоей взыскательности,душечка, тебе бы радоваться, что твой брат - настоящий молодой джентльмен.Ты же постоянно выговариваешь Бобу, потому что он не Фред. - Ах нет, мама! Просто потому, что он Боб! - Что же, душечка, в Мидлмарче не найдется ни одного молодого человекабез недостатков. - Но... - Тут на лице Розамонды появилась улыбка, а с ней - две ямочки.Сама Розамонда эти ямочки терпеть не могла и в обществе почти неулыбалась. - Но я ни за кого из Мидлмарча замуж не пойду. - Да уж знаю, деточка, ты ведь отвадила самых отборных из них. Ну, аесли найдется кто-нибудь получше, так кто же его достоин, как не ты. - Простите, мама, но мне не хотелось бы, чтобы вы говорили "самыеотборные из них". - Так ведь они же самые отборные и есть! - Это вульгарное выражение, мама. - Может быть, может быть, душечка. Я ведь никогда не умела правильновыражаться. А как надо сказать? - Самые лучшие из них. - Да ведь это тоже простое и обычное слово! Будь у меня время подумать,я бы сказала: "Молодые люди, превосходные во всех отношениях". Ну, да тысо своим образованием лучше знаешь. - И что же такое Рози знает лучше, маменька? - спросил мистер Фред,который неслышно скользнул в полуотворенную дверь, когда мать и дочь сновасклонились над своим рукоделием, и, встав спиной к камину, принялся гретьподошвы домашних туфель. - Можно или нет сказать "молодые люди, превосходные во всехотношениях", - ответила миссис Винси, беря колокольчик. - А, теперь появилось множество сортов чая и сахара, превосходных вовсех отношениях. "Превосходный" прочно вошло в жаргон лавочников. - Значит, ты начал осуждать жаргон? - мягко спросила Розамонда. - Только дурного тона. Любой выбор слов - уже жаргон. Он указывает напринадлежность к тому или иному классу. - Но есть правильный литературный язык. Это не жаргон. - Извини меня, правильный литературный язык - это жаргон ученыхпедантов, которые пишут исторические труды и эссе. А самый крепкий жаргон- это жаргон поэтов. - Ты говоришь невозможные вещи, Фред. Тебе лишь бы настоять на своем. - Ну, скажи, это жаргон или поэзия, если назвать быка "тугожильным"? - Разумеется, можешь назвать это поэзией, если хочешь. - Попались, мисс Рози! Вы не способны отличить Гомера от жаргона. Япридумал новую игру: напишу на листочках жаргонные выражения ипоэтические, а ты разложи их по принадлежности. - До чего же приятно слушать, как разговаривает молодежь! - сказаламиссис Винси с добродушным восхищением. - А ничего другого у вас для меня не найдется, Притчард? - спросилФред, когда на стол были поставлены кофе и тартинки, и, обозрев ветчину,вареную говядину и другие остатки холодных закусок, безмолвно отверг их стаким видом, словно лишь благовоспитанность удержала его от гримасыотвращения. - Может быть, скушаете яичницу, сэр? - Нет, никакой яичницы! Принесите мне жареные ребрышки. - Право же, Фред, - сказала Розамонда, когда служанка вышла, - если тыхочешь есть за завтраком горячее, то мог бы вставать пораньше. Ты бываешьготов к шести часам, когда собираешься на охоту, и я не понимаю, почемутебе так трудно подняться с постели в другие Дни. - Что делать, если ты такая непонятливая, Рози! Я могу встать рано,когда еду на охоту, потому что мне этого хочется. - А что бы ты сказал про меня, если бы я спускалась к завтраку черездва часа после всех остальных и требовала жареные ребрышки? - Я бы сказал, что ты на редкость развязная барышня, - ответил Фред,невозмутимо принимаясь за тартинку. - Не вижу, почему братья могут вести себя противно, а сестер за этоосуждают. - Я вовсе не веду себя противно. Это ты так думаешь. Слово "противно"определяет твои чувства, а не мое поведение. - Мне кажется, оно вполне определяет запах жареных ребрышек. - Отнюдь! Оно определяет ощущения в твоем носике, которые ты связываешьс жеманными понятиями, преподанными тебе в пансионе миссис Лемон. Посмотрина маму. Она никогда не ворчит и не требует, чтобы все делали только то,что нравится ей самой. Вот какой должна быть, на мой взгляд, приятнаяженщина. - Милые мои, не надо ссориться, - сказала миссис Винси с материнскойснисходительностью. - Лучше, Фред, расскажи нам про нового доктора. Онпонравился твоему дяде? - Как будто очень. Он задавал Лидгейту один вопрос за другим, а наответы только морщился, словно ему наступали на ногу. Такая у него манера.Ну, вот и мои ребрышки. - Но почему ты вернулся так поздно, милый? Ты ведь говорил, что толькопобываешь у дяди. - А, я обедал у Плимдейла. Мы играли в вист. Лидгейт тоже там был. - Ну, и что ты о нем думаешь? Наверное, настоящий джентльмен. Говорят,он из очень хорошей семьи - его родственники у себя в графстве принадлежатк самому высшему обществу. - Да, - сказал Фред. - В университете был один Лидгейт: так и сорилденьгами. Доктор, как выяснилось, приходится ему троюродным братом. Однакоу богатых людей могут быть очень бедные троюродные братья. - Но хорошее происхождение - это хорошее происхождение, - сказалаРозамонда решительным тоном, который показывал, что она не раз размышлялана эту тему, Розамонда чувствовала, что была бы счастливей, не родись онадочерью мидлмарчского фабриканта. Она не любила никаких напоминаний о том,что отец ее матери содержал гостиницу. Впрочем, всякий, кто вспомнил бы обэтом обстоятельстве, почти наверное подумал бы, что миссис Винси оченьпоходит на красивую любезную хозяйку гостиницы, привыкшую к самымнеожиданным требованиям своих постояльцев. - Странное имя у него - Тертий, - сказала эта добродушная матрона. -Ну, да конечно, оно у него родовое. А теперь расскажи поподробнее, какойон. - Довольно высок, темноволос, умен... хорошо говорит, но, на мой вкус,немножко как самодовольный педант. - Я никогда не могла понять, что ты подразумеваешь под словами"самодовольный педант", - сказала Розамонда. - Человека, который старается показать, что у него обо всем есть своемнение. - Так ведь, милый, у докторов и должны быть мнения, - заметила миссисВинси. - Их для того и учат. - Да, маменька, - мнения, за которые им платят. А самодовольный педантнавязывает вам свои мнения даром. - Полагаю, мистер Лидгейт произвел большое впечатление на Мэри Гарт, -произнесла Розамонда многозначительным тоном. - Право, не знаю, - ответил Фред с некоторой мрачностью, встал из-застола и, взяв роман, который принес с собой из спальни, бросился в кресло. - А если ты ей завидуешь, - добавил он, - то бывай почаще в Стоун-Кортеи затми ее. - Я бы хотела, чтобы ты не был таким вульгарным, Фред. Если ты кончил,то позвони. - Но твой брат сказал правду, Розамонда, - начала миссис Винси, когдаслужанка убрала со стола и ушла. - Очень грустно, что ты не можешьзаставить себя чаще бывать у дяди. Он же гордится тобой и даже приглашалтебя жить у него. Ведь он много мог бы сделать не только для Фреда, но идля тебя. Бог видит, какое для меня счастье, что ты живешь дома со мной,но ради пользы моих детей я найду силы с ними расстаться. Теперь же, надополагать, ваш дядя Фезерстоун уделит что-то Мэри Гарт. - Мэри Гарт терпит жизнь в Стоун-Корте, потому что служить вгувернантках ей нравится еще меньше, - сказала Розамонда, складывая своерукоделие. - А мне не нужно никакого наследства, если ради него я должнасносить кашель дядюшки и общество его противных родственников. - Он не жилец на этом свете, душечка. Я, конечно, не желаю ему смерти,но при такой астме и внутренних болях следует надеяться, что он найдетотдохновение на том свете. И Мэри Гарт я ничего дурного не желаю, носправедливость есть справедливость. За своей первой женой мистерФезерстоун никаких денег не взял, не то что за моей сестрой. А потому у ееплемянников и племянниц меньше прав, чем у племянников и племянниц моейсестры. И правду сказать, Мэри Гарт до того некрасива, что ей толькогувернанткой и быть. - Тут, маменька, с вами не все согласятся, - заметил мистер Фред,который, по-видимому, был способен и читать и слушать одновременно. - Что же, милый, пусть даже ей и будет что-нибудь завещано, человекведь женится на родне жены, а Гарты живут мизерно, хоть во всем себеотказывают, - сказала миссис Винси, искусно обходя скользкое место. - Ну,я не стану больше мешать твоим занятиям, милый. Мне надо кое-чего купить. - О, таким занятиям Фреда помешать трудно, - сказала Розамонда, тожевставая. - Он ведь просто читает роман. - Почитает-почитает, да и возьмется за латынь, - примирительно сказаламиссис Винси, погладив сына по голове. - В курительной для этого каминзатоплен. Ты ведь знаешь, Фред, милый ты мой, что этого хочет твой отец, ая ему все время повторяю, что ты позанимаешься, вернешься в университет исдашь экзамен. Фред взял руку матери и поцеловал ее, но ничего не ответил. - Наверное, ты сегодня на верховую прогулку не собираешься? - спросилаРозамонда, когда миссис Винси вышла. - Нет. А что? - Папа разрешил мне теперь ездить на караковой. - Если хочешь, можешь поехать со мной завтра. Только помни, что я поедув Стоун-Корт. - Я так мечтаю о верховой прогулке, что мне все равно, куда мы поедем. На самом же деле Розамонда очень хотела поехать именно в Стоун-Корт. - Послушай, Рози, - сказал Фред, когда она была уже в дверях, - если тыбудешь сейчас музицировать, то я часок с тобой поупражняюсь. - Только не сегодня! - А почему не сегодня? - Право, Фред, мне хотелось бы, чтобы ты вообще бросил флейту. Когдамужчина играет на флейте, у него такой глупый вид! И ты все времяфальшивишь. - Я расскажу следующему вашему ухажеру, мисс Розамонда, как вы любитеоказывать людям одолжения. - А почему я должна оказывать тебе одолжения, слушая, как ты играешь нафлейте, а не ты мне, бросив играть на ней? - А почему я должен брать тебя с собой на верховую прогулку? Этот вопрос оказал необходимое воздействие, так как Розамонда несобиралась отказываться от задуманной поездки. И Фред, добившись своего, почти час разучивал "Ar hyd у nos", "О горы идолины" и прочие любимые мелодии, содержавшиеся в его "Самоучителе игры нафлейте", с большим рвением и неукротимой надеждой извлекая из инструментадовольно хриплые завывания.
12
Какую он измыслил штуку, Не знал Жервез. Джеффри Чосер (*44), "Кентерберийские рассказы"
Путь в Стоун-Корт, куда на следующее утро отправились верхом Фред иРозамонда, вел через живописные луга, разделенные живыми изгородями,которые все еще сохраняли свою пышную красоту и манили птиц коралловымиягодами. И каждый луг выглядел по-своему для тех, кто с детства зналкаждую их особенность: осененный шепчущимися деревьями пруд в концеодного, где трава была особенно густой и зеленой, а посреди другого -развесистый дуб, в тени которого трава почти не росла; пригорок с высокимиясенями; рыжий откос над заброшенным карьером, отличный фон для густыхзарослей репейника; крыши и риги фермы, куда как будто не вело никакойдороги; серые ворота и забор, опоясывающий опушку соседнего леска, иветхая лачужка, чья старая кровля словно сложена из мшистых холмов идолин, чарующих удивительной игрой света и теней, - вырастая, мыотправляемся в дальние путешествия, чтобы увидеть такие же холмы и долины,правда, много больших размеров, но не более красивые. Все это слагается вландшафт Средней Англии, радующий душу ее уроженцев - они гуляли здесь,едва научившись ходить, а может быть, запомнили каждую подробность, стоямежду колен отца, правящего неторопливо трусящей лошадью. Однако дорога, хотя и проселочная, была превосходна, ибо Лоуик, как мыуже убедились, не был приходом с ухабистыми проселками и беднымиарендаторами, а Фред и Розамонда, проехав две мили, оказались в пределахЛоуика. До Стоун-Корта оставалась еще миля, но уже через полмили ониувидели дом, который словно бы не вырос в каменный дворец только потому,что с левого его бока вдруг появились хозяйственные службы и ему пришлосьостаться просто добротным жилищем джентльмена-фермера. С этого расстоянияон производил особенно приятное впечатление, так как группа островерхиххлебных амбаров создавала симметричное дополнение к аллее прекрасныхкаштанов справа. Вскоре на кругу перед парадным крыльцом уже можно было различитькакой-то экипаж. - Ах! - воскликнула Розамонда. - Неужели это кто-нибудь из ужасныхдядюшкиных родственников? - Ты совершенно права. Это двуколка миссис Уол - последняя желтаядвуколка на свете, думается мне. Когда я вижу миссис Уол в ее двуколке, яначинаю понимать, почему желтый цвет где-то считается траурным. У этойдвуколки, по-моему, более похоронный вид, чем у любого катафалка. Впрочем,миссис Уол всегда носит черный креп. Как это она умудряется, Рози? Ведь неможет быть, чтобы ее родственники непрерывно умирали. - Не имею ни малейшего представления. Она даже не евангелистка, -сказала Розамонда задумчиво, словно принадлежность к этому религиозномутолку могла объяснить вечный черный креп. - И ведь она не бедна, - добавила Розамонда после некоторого молчания. - Еще бы! Они богаты, как ростовщики, и Уолы, и Фезерстоуны. То естьони из тех, кто скорей удавится, чем потратит лишний фартинг. И тем неменее они кружат возле дядюшки, точно вороны, и трепещут при мысли, чтохоть один фунт уплывет мимо их рук. Но по-моему, он их всех терпеть неможет. Миссис Уол, которая вызывала у своих дальних свойственников чувства,столь мало напоминающие восхищение, в это самое утро заявила (отнюдь нерешительно, а тихим, ничего не выражающим голосом, словно сквозь вату),что не хотела бы, чтобы они были о ней "доброго мнения". Она напомнила,что сидит у очага собственного брата и что прежде, чем стать Джейн Уол,двадцать пять лет была Джейн Фезерстоун, а потому не может молчать, когдаименем ее брата злоупотребляют те, кто не имеет на него никакого права. - На что это ты намекаешь? - спросил мистер Фезерстоун, зажав тростьмежду колен и поправляя парик. Он бросил на сестру проницательный взгляд изакашлялся словно его обдало ледяным сквозняком. Миссис Уол пришлось ждать с ответом до тех пор, пока Мэри Гарт неподала ему смягчающий сироп и приступ кашля не прошел. Поглаживая золотойнабалдашник трости, мистер Фезерстоун угрюмо смотрел на огонь. Огонь пылалярко, но лицо миссис Уол сохраняло лиловатый знобящий оттенок - лицо это сглазами-щелочками не выражало ничего, как и голос, и даже губы почти нешевелились, когда она говорила. - Где уж врачам вылечить такой кашель, братец. Вот и я так же кашляю,ведь я ваша сестра и по конституции и во всем остальном. Но, как я ужеговорила, очень жаль, что дети миссис Винси такие распущенные. - Пф! Ничего подобного ты не говорила. Ты сказала, что кто-тозлоупотребляет моим именем. - Да так оно и есть, недаром ведь люди говорят. Братец Соломон сказалмне, что в Мидлмарче только и разговоров, какой шалопай молодой Винси - неуспел вернуться домой, а уже день и ночь в бильярд денежки просаживает. - Чепуха! Бильярд не азартная игра, это развлечение джентльменов. Да имолодой Винси - не какой-нибудь мужлан. Вот вздумай твой сыночек Джониграть на бильярде, так был бы он дурак дураком. - Ваш племянник Джон ни в бильярд, ни в какие другие азартные игры неиграет, братец, и не проигрывает сотни фунтов, которые, если люди правдуговорят, он не от папаши, не от мистера Винси получает. Он, говорят, ужемного лет одни убытки терпит, хоть это никому и в голову не придет, глядя,как он роскошествует и держит открытый дом. И я слышала, что мистерБулстрод очень осуждает миссис Винси за то, что у нее ветер в голове идетей своих она совсем избаловала. - А мне какое дело до Булстрода? Я в его банке денег не держу. - Да ведь миссис Булстрод родная сестра мистера Винси и все говорят,что мистер Винси ведет дело на денежки из банка, да и сами посудите,братец, когда женщине за сорок, а она вся в розовых лентах и смеется какни попадя тут ничего хорошего нет. Только одно дело баловать детей, аискать денежки, чтобы платить за них долги, совсем другое. А все прямоговорят, что молодой Винси занимал под свои ожидания. А уж чего он таможидает этого я сказать не могу. Вот мисс Гарт меня слышит, и пусть наздоровье повторяет, кому хочет. Я знаю, молодежь всегда стоит друг задруга. - Благодарю вас за разрешение, миссис Уол, - сказала Мэри Гарт. - Но ятак не люблю слушать сплетни, что повторять их, конечно же, не стану. Мистер Фезерстоун погладил набалдашник трости и испустил короткийсудорожный смешок, столь же искренний как улыбка, с какой старый любительвиста смотрит на скверные карты, которые ему сдали. По-прежнему не отводяглаз от огня, он сказал: - А кто это утверждает, что Фреду Винси нечего ожидать? Такому молодцу,как он? Миссис Уол ответила не сразу, а когда ответила, ее голос словноувлажнился слезами, хотя лицо осталось сухим. - Так или нет, братец, а мне и братцу Соломону горько слышать, каквашим именем злоупотребляют, раз уж болезнь у вас такая, что может унестивас в одночасье, а люди которые такие же Фезерстоуны, как зазывалы наярмарке, в открытую рассчитывают, что ваше состояние перейдет к ним. Ая-то, ваша родная сестра, и Соломон, ваш родной брат! Так для чего жетогда всевышний даровал человекам семьи? - Вот тут миссис Уол пролиласлезы, хотя и в умеренном количестве. - Говори прямо, Джейн! - сказал мистер Фезерстоун, повернувшись к ней.Ты намекаешь, что Фред Винси занял у кого-то деньги под залог того, что онякобы должен получить по моему завещанию? - Этого, братец, я не говорила (голос миссис Уол вновь стал сухим ибесцветным). Так мне сказал братец Соломон вчера вечером, когда заехал наобратном пути с рынка, чтобы посоветовать, как мне быть с прошлогоднейпшеницей: ведь я же вдова, а сыночку моему Джону всего двадцать три года,хотя серьезен он не по летам. А он слышал это от самых надежных людей - ине от одного, а от многих. - Бабьи сплетни! Я ни слову из этого не верю. Одни выдумки. Подойди-как окну, девочка. Как будто кто-то едет верхом. Не доктор ли? - Только не мной это выдумано, братец, и не Соломоном. Ведь он-то,каков бы он ни был - а странности за ним водятся, не стану спорить, -он-то составил завещание и разделил свое имущество поровну междуродственниками, с которыми он в дружбе. Хотя, на мой взгляд, бываютслучаи, когда одних следует отличать перед другими. Но Соломон из своихнамерений тайны не делает. - Ну и дурак! - с трудом выговорил мистер Фезерстоун и разразился такимкашлем, что Мэри Гарт бросилась к нему, так и не узнав, кто приехал налошадях, чьи копыта процокали под окном к крыльцу. Мистер Фезерстоун еще кашлял, когда в комнату вошла Розамонда, котораяв амазонке выглядела даже грациознее, чем обычно. Она церемоннопоклонилась миссис Уол, а та произнесла сухо: - Как поживаете, мисс? Розамонда с улыбкой кивнула Мэри и осталась стоять, дожидаясь, чтобыдядя справился со своим кашлем и заметил ее. - Ну-ну, мисс, - сказал он наконец, - очень ты разрумянилась. А гдеФред? - Повел лошадей на конюшню. Он сейчас придет. - Садись-ка, садись. Миссис Уол, не пора ли тебе ехать? Даже те соседи, которые прозвали Питера Фезерстоуна старым лисом, немогли бы поставить ему в упрек лицемерную вежливость, и его сестра давнопривыкла к тому, что с родственниками он обходится совсем уж бесцеремонно.Впрочем, по ее убеждению, всевышний, даруя человекам семьи, предоставил имполную свободу от взаимной любезности. Она медленно встала без малейшихпризнаков досады и произнесла обычным своим приглушенным и бесцветнымголосом: - Братец, желаю, чтобы новый доктор сумел вам помочь. Соломон говорит,что его очень хвалят. И уж конечно я уповаю, что ваш час еще далек. Аухаживать за вами заботливей вашей родной сестры и ваших родных племянницникто не будет, скажите только слово. И Ребекка и Джоанна, и Элизабет - выведь сами знаете. - Как же, как же, помню! Сама увидишь, что я их не забыл, - все троетемноволосые и одна другой некрасивее Им ведь деньги пригодятся, э? Внашем роду красивых женщин никогда не бывало, но у Фезерстоунов всегдаводились деньги, и у Уолов тоже. Да, у Уола деньги водились. Солидныйчеловек был Уол. Да-да, деньги - хорошее яичко, и если они у тебя есть,так оставь их в теплом гнездышке. Счастливого пути, миссис Уол. Мистер Фезерстоун обеими руками потянул свой парик, словно намереваясьзакрыть уши, и его сестра удалилась, размышляя над его последними словами,загадочными как изречение оракула. Как ни опасалась она молодых Винси иМэри Гарт, под всеми наносами в ее душе пряталось убеждение, что ее братПитер Фезерстоун ни в коем случае не завещает свою недвижимость помимокровных родственников: а то зачем бы всевышний, не послав ему потомства,прибрал обеих его жен, когда он столько нажил на магнезии и еще на всякойвсячине, да так, что люди только диву давались? И зачем тогда в Лоуикеесть приходская церковь, где Уолы и Паудреллы из поколения в поколениеделили одну скамью, а Фезерстоуны сидели на соседней, если на следующее жевоскресенье после кончины ее братца Питера люди узнают, что его родняосталась ни при чем? Человеческое сознание не способно восприниматьнравственный хаос: подобный возмутительный исход был просто немыслим. Нокак часто мы страшимся того, что просто немыслимо! Когда вошел Фред, старик посмотрел на него с веселой искоркой в глазах,которую молодой человек нередко имел основания истолковывать как одобрениеего щеголеватому виду. - Вы, девицы, подите себе, - сказал мистер Фезерстоун. - Мне надопоговорить с Фредом. - Пойдем ко мне в комнату, Розамонда. Там, правда, холодно, но немножковедь ты потерпишь, - сказала Мэри. Девушки не только были знакомы с детства, но и учились в одном пансионе(Мэри, кроме того, занималась там с, младшими девочками), а потому ихсвязывали общие воспоминания и они любили поболтать наедине. Собственноговоря, отчасти из-за этого tete-a-tete [разговор наедине (фр.)] Розамондаи хотела поехать в Стоун-Корт. Мистер Фезерстоун молча ждал, пока дверь за ними не затворилась. Онсмотрел на Фреда все с той же искоркой в глазах и пожевывал губами, как унего было в обыкновении. А заговорил он тихим голосом, который большеподошел бы доносчику, намекающему на то, что его можно купить, чемобиженному старшему родственнику. Отступления от правил общественнойморали не вызывали у него нравственного негодования, даже когда он сам могстать их жертвой. Ему представлялось совершенно в порядке вещей, чтодругие хотят поживиться за его счет, да только он-то им не по зубам. - Так значит, сударь, ты платишь десять процентов за ссуду, которуюобязался вернуть, заложив мою землю, когда я отойду к праотцам, э? Ну,скажем, ты дал мне год жизни. Но ведь у меня еще есть время изменитьзавещание. Фред покраснел. Денег на подобных условиях он по понятным причинам незанимал, но действительно говорил - и, возможно, с куда большейуверенностью, чем ему помнилось, - о том, что сумеет расплатиться снынешними своими долгами, получив землю Фезерстоуна. - Я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр. Никаких денег я никогда подподобный ненадежный залог не занимал. Объясните мне, будьте так добры. - Нет уж, сударь, это ты объясняй. У меня ведь есть еще время изменитьзавещание, вот так-то. Я в здравом уме: могу без счетов вычислить сложныепроценты и назвать по фамилии всех дураков не хуже, чем двадцать летназад. Да и какого черта? Мне еще нет восьмидесяти. Но вот что я тебескажу: ты давай-ка возражай. - Но я уже возразил, сэр, - ответил Фред с некоторым раздражением,забывая, что его дядя в своей речи не делал различия между возражением иопровержением, хотя смысла этих понятий отнюдь не путал и про себя нередкоудивлялся, сколько дураков принимают его голословные утверждения задоказательства. - Но готов возразить еще раз: это глупая выдумка, и ничегобольше. - Э-э, нет! Ты мне документик подай. Рассказывал-то надежный человек. - Так назовите его, и пусть он укажет, у кого я занял деньги. Тогда ясмогу опровергнуть эту ложь. - Человек, скажу я тебе, куда как надежный - без его ведома в Мидлмарчемало что случается. Это твой распрекрасный, благочестивый дядя. Ну, таккак же? - Тут мистер Фезерстоун содрогнулся от внутреннего смеха. - Мистер Булстрод? - А то кто же? - Ну, так эта сплетня выросла из каких-нибудь его нравоучительныхзамечаний по моему адресу. Или вам сказали, что он назвал человека,который ссудил меня деньгами? - Если такой человек есть, так Булстрод знает, кто он, можешь бытьспокоен. А если ты, скажем, только пытался занять, а тебе не дали,Булстрод и про это знал бы. Принеси мне от Булстрода писульку, что он неверит, будто ты обязался заплатить свои долги моей землей. Ну, так как же? На лице мистера Фезерстоуна одна гримаса сменяла другую: он доказалздравость своего ума и твердость памяти и теперь давал выход безмолвномуторжеству. Фред понял, что попал в весьма неприятное положение. - Вы, наверное, шутите, сэр. Мистер Булстрод, как и всякий человек,может верить во многое такое, что на самом деле вовсе и не правда, а меняон недолюбливает. Мне нетрудно добиться, чтобы он написал, что не знаетникаких фактов, подтверждающих сплетню, которая до вас дошла, хоть это иможет повести к неприятностям. Но как же я потребую, чтобы он написал,чему про меня верит, а чему не верит! - Фред перевел дух и добавил врасчете на дядюшкино тщеславие: - Джентльмены таких вопросов не задают. Но его маневр оказался бесполезным. - Понимаю, понимаю. Ты больше боишься обидеть Булстрода, чем меня. Ачто он такое? У него в наших краях нет ни клочка земли. Легкую наживу емуподавай! Чуть дьявол перестанет ему подсоблять, так от него пустое местоостанется. Вот и вся цена его благочестию: господа хочет в долю взять. Ну,уж это - шалишь! Когда я в церковь хаживал, одно я понял раз и навсегда:господь, он к земле привержен. Обещает землю и дарует землю, и комуниспосылает богатство, так зерном и скотом. А ты вот на другую сторонуперекинулся, и Булстрод с легкой наживой тебе больше по вкусу, чемФезерстоун и земля. - Прошу прощения, сэр, - сказал Фред. Он встал со стула и, повернувшисьспиной к камину, пощелкивал хлыстом по сапогу. - Ни Булстрод, ни легкаянажива мне вовсе не по вкусу. Он говорил угрюмо, понимая, что его слова бесполезны. - Ну-ну, без меня ты, как вижу, легко обойдешься, - начал мистерФезерстоун, которому в душе очень не хотелось, чтобы Фред повел себянезависимо. - Тебе ни земли не надо, чтобы помещиком зажить, чем впопах-то голодать, ни сотни фунтов в задаточек. Мне-то все едино. Я хотьпять приписок к завещанию сделаю, а банкноты свои приберегу на черныйдень. Мне-то все едино. Фред снова покраснел. Фезерстоун редко дарил ему деньги, и лишиться стафунтов сейчас ему было куда обиднее, чем земли в отдаленном будущем. - Вы напрасно считаете меня неблагодарным, сэр. И к вашим добрымнамерениям по отношению ко мне я отношусь с должным уважением. - Вот и хорошо. Так докажи это. Принеси мне письмо от Булстрода, что онне верит, будто ты хвастал и обещал уплатить свои долги моей землицей, атогда, если ты попал в какую-нибудь переделку, мы посмотрим, не смогу ли ятебя выручить. Ну, так как же? По рукам? А теперь поддержи меня, япопробую пройтись по комнате. Фред, как ни был он раздосадован, невольно пожалел никем не любимого,никем не уважаемого старика, который еле передвигал распухшие от водянкиноги и выглядел совсем беспомощным. Поддерживая дядю под локоть, он думал,что не хотел бы стать таким дряхлым и больным, и терпеливо выслушивалобычную воркотню, сначала у окна - о цесарках и о флюгере, а затем переднемногочисленными книжными полками, главное украшение которых составлялиИосиф Флавий, Колпеппер, "Мессиада" Клопштока (*45) в кожаных переплетах инесколько номеров "Журнала Джентльмена". - Прочти мне названия книжек. Ну-ка, ну-ка! Ты ведь обучался вуниверситете. Фред прочел заглавия. - Так к чему девочке еще книги? Для чего ты ей их возишь? - Они доставляют ей удовольствие, сэр. Она любит читать. - Слишком уж любит, - сварливо заметил мистер Фезерстоун. - Всепредлагала почитать мне, когда сидела со мной. Но я этому положил конец.Почитает вслух газету, ну и довольно для одного дня. А чтобы она про себячитала, так я этого терпеть не могу. Так смотри, больше ей книг не вози,слышишь? - Слышу, сэр. - Фред не в первый раз получал это приказание и продолжалвтайне его нарушать. - Позвони-ка, - распорядился мистер Фезерстоун. - Пусть девочка придет. Тем временем Розамонда и Мэри успели сказать друг другу гораздо больше,чем Фред и мистер Фезерстоун. Они так и не сели, а стояли у туалетногостолика возле окна. Розамонда сняла шляпку, разгладила вуаль и кончикамипальцев поправляла волосы - не белобрысые и не рыжеватые, а золотистые,как у младенца. Мэри Гарт казалась совсем некрасивой между этими двумянимфами - одной в зеркале и другой перед ним, - которые глядели друг надруга глазами небесной синевы, такой глубокой, что восхищенные наблюдателимогли прочесть в них самые неземные мысли, и достаточно глубокой, чтобыскрыть истинный их смысл, если он был более земным. В Мидлмарче лишьдвое-трое детей могли бы потягаться с Розамондой белокуростью волос, аоблегающая амазонка подчеркивала мягкость линий ее стройной фигуры.Недаром чуть ли не все мидлмарчские мужчины за исключением ее братьевутверждали, что мисс Винси - лучшая девушка в мире, а некоторые называлиее ангелом. Мэри Гарт, наоборот, выглядела самой обычной грешницей -смуглая кожа, вьющиеся темные, но жесткие и непослушные волосы, маленькийрост. А сказать, что она была зато наделена всеми возможнымидобродетелями, значило бы уклониться от истины. Некрасивость, точно так жекак красота, несет с собой свои соблазны и пороки. Ей часто сопутствуетпритворная кротость или же непритворное озлобление во всем его безобразии.Ведь когда тебя сравнивают с красавицей подругой и называют дурнушкой,этот эпитет, несмотря на всю его справедливость и точность, вызываетдалеко не самые лучшие чувства. Во всяком случае, к двадцати двум годамМэри еще не приобрела того безупречного здравого смысла и тех превосходныхпринципов, какими рекомендуется обзаводиться девушкам, не столь щедровзысканным судьбой, словно эти качества можно получить по желанию внадлежащей пропорции с примесью покорности судьбе. Живой ум сочетался вней с насмешливой горечью, которая постоянно обновлялась и никогдаполностью не исчезала, хотя иногда и смягчалась благодарностью к тем, ктоне учил ее быть довольной своим жребием, а просто старался сделать ейчто-нибудь приятное. Приближение поры женского расцвета сгладило еенекрасивость, в которой, впрочем, не было ничего отталкивающего илиболезненного, - вовсе времена и на всех широтах у матерей человеческих подголовным убором, иногда изящным, а иногда и нет можно было увидеть такиелица. Рембрандт с удовольствием написал бы ее, и эти крупные черты дышалибы на полотне умом и искренностью. Потому что искренность, правдивость исправедливость были главными душевными свойствами Мэри - она не стараласьсоздавать иллюзий и не питала их на свой счет, а в хорошем настроенииумела даже посмеяться над собой. Так и теперь, увидев свое отражение взеркале возле отражения Розамонды, она сказала со смехом: - Какая я рядом с тобой чернушка, Рози! Должна признаться, ты мне оченьне к лицу. - Ах, нет! О твоей внешности никто вовсе не думает, Мэри. Ты всегда такблагоразумна и обязательна. Да и какое значение имеет красота! -воскликнула Розамонда, обернувшись к Мэри, и тотчас скосила глаза на своюшейку, открывшуюся теперь ее взгляду. - То есть моя красота, хочешь ты сказать, - ответила Мэри иронически. "Бедная Мэри! - подумала Розамонда. - Как ни старайся говорить ейприятное, она все равно обижается". А вслух она спросила: - Что ты поделывала последнее время? - Я? Приглядывала за хозяйством, наливала мягчительный сироп,притворялась заботливой и довольной, а кроме того, продолжала учитьсяскверно думать о всех и каждом. - Да, тебе здесь живется тяжело. - Нет, - резко сказала Мэри, вскинув голову. - По-моему, мне живетсякуда легче, чем вашей мисс Морган. - Да, но мисс Морган такая неинтересная и немолодая. - Наверное, самой себе она интересна, и я не так уж уверена, чтовозраст приносит облегчение от забот. - Пожалуй, - сказала Розамонда задумчиво. - Даже непонятно, чемсуществуют люди, когда у них нет ничего впереди. Ну, конечно, всегда можнонайти опору в религии. Впрочем, - и на ее щеках появились ямочки, - тебя,Мэри, такая судьба вряд ли ждет. Тебе ведь могут сделать предложение. - А ты от кого-нибудь слышала о подобном намерении? - Ну что ты! Но джентльмен, который видит тебя чуть ли не каждый день,наверное, может в тебя влюбиться. Мэри слегка переменилась в лице - главным образом из-за твердойрешимости в лице не меняться. - А от этого всегда влюбляются? - спросила она небрежно. - По-моему,это лучший способ невзлюбить друг друга. - Нет, если это интересные и приятные люди. А я слышала, что мистерЛидгейт как раз такой человек. - Ах, мистер Лидгейт! - произнесла Мэри с полным равнодушием. - Тебечто-то хочется про него разузнать, - добавила она, не собираясь отвечатьобиняками на обиняки Розамонды. - Только нравится ли он тебе. - Об этом и речи нет. Чтобы мне понравиться, надо быть хоть немноголюбезным. Я не слишком великодушна и не питаю особой симпатии к людям,которые говорят со мной так, словно не видят меня. - Он такой гордый? - спросила Розамонда с явным удовлетворением. - Тызнаешь, он из очень хорошей семьи. - Нет, на эту причину он не ссылался. - Мэри! Какая ты странная! Но как он выглядит? Опиши мне его. - Что можно описать словами? Если хочешь, я перечислю его отличительныечерты: широкие брови, темные глаза, прямой нос, густые темные волосы,большие белые руки и... что же еще?.. Ах да! Восхитительный носовой платокиз тончайшего полотна. Но ты сама его увидишь. Ты же знаешь, что онприезжает примерно в этом часу. Розамонда чуть-чуть покраснела и задумчиво произнесла: - А мне нравятся гордые манеры. Терпеть не могу молодых людей, которыетрещат как сороки. - Я ведь не говорила, что мистер Лидгейт держится гордо, но, какпостоянно повторяла наша мадемуазель, il y en a pour tous les gouts [онибывают на всякий вкус (фр.)]. И если кому-нибудь подобный родсамодовольства может прийтись по вкусу, так это тебе, Рози. - Гордость - это не самодовольство. Вот Фред, он правда самодовольный. - Если бы о нем никто ничего хуже сказать не мог! Ему надо бы последитьза собой. Миссис Уол говорила дяде, что Фред страдает легкомыслием. - Мэриподдалась внезапному порыву: подумав, она, конечно, промолчала бы. Нослово "легкомыслие" внушало ей смутную тревогу, и она надеялась, что ответРозамонды ее успокоит. Однако о том, в чем миссис Уол прямо его обвинила,она упоминать не стала. - О, Фред просто ужасен! - сказала Розамонда, которая, конечно, неупотребила бы такого слова, разговаривай она с кем-нибудь другим, кромеМэри. - Как так - ужасен? - Он ничего не делает, постоянно сердит папу и говорит, что не хочетбыть священником. - По-моему, Фред совершенно прав. - Как ты можешь говорить, что он прав, Мэри? Где твое уважение крелигии? - Он не подходит для такого рода деятельности. - Но он должен был бы для нее подходить! - Значит, он не таков, каким должен был бы быть. Мне известны и другиелюди точно в таком же положении. - И все их осуждают. Я бы не хотела выйти за священника, однакосвященники необходимы. - Отсюда еще не следует, что эту необходимость обязан восполнять Фред. - Но ведь папа столько потратил на его образование! А вдруг ему недостанется никакого наследства? Ты только вообрази! - Ну, это мне вообразить нетрудно, - сухо ответила Мэри. - В таком случае не понимаю, как ты можешь защищать Фреда, - неотступала Розамонда. - Я его вовсе не защищаю, - сказала Мэри со смехом. - А вот любойприход я от такого священника постаралась бы защитить. - Но само собой разумеется, он бы вел себя иначе, если бы сталсвященником. - Да, постоянно лицемерил бы, а он этому пока не научился. - С тобой невозможно говорить, Мэри. Ты всегда становишься на сторонуФреда. - А почему бы и нет? - вспылила Мэри. - Он тоже стал бы на мою. Он -единственный человек, который готов побеспокоиться ради меня. - Ты ставишь меня в очень неловкое положение, Мэри, - кротко вздохнулаРозамонда. - Но маме я этого ни за что не скажу. - Чего ты ей не скажешь? - гневно спросила Мэри. - Прошу тебя, Мэри, успокойся, - ответила Розамонда все так же кротко. - Если твоя маменька боится, что Фред сделает мне предложение, можешьсообщить ей, что я ему откажу. Но насколько мне известно, у него такихнамерений нет. Ни о чем подобном он со мной никогда не говорил. - Мэри, ты такая вспыльчивая! - А ты кого угодно способна вывести из себя. - Я? В чем ты можешь меня упрекнуть? - Вот безупречные люди всех из себя и выводят... А, звонят! Нам лучшепойти вниз. - Я не хотела с тобой ссориться, - сказала Розамонда, надевая шляпку. - Ссориться? Чепуха! Мы и не думали ссориться. Если нельзя иногдарассердиться, то какой смысл быть друзьями? - Мне никому не говорить того, что ты сказала? - Как хочешь. Я меньше всего боюсь, что кто-нибудь перескажет моислова. Но идем же. Мистер Лидгейт на этот раз приехал позднее обычного, но гости егодождались, потому что Фезерстоун попросил Розамонду спеть ему, а она,докончив "Родину, милую родину" (которую терпеть не могла), самапредупредительно спросила, не хочет ли он послушать вторую свою любимуюпесню - "Струись, прозрачная река". Жестокосердый старый эгоист считал,что чувствительные песни как нельзя лучше подходят для девушек, апрекрасные чувства - для песен. Мистер Фезерстоун все еще расхваливал последнюю песню и уверял"девочку", что голосок у нее звонкий, как у дрозда, когда под окномпроцокали копыта лошади мистера Лидгейта. Он без всякого удовольствия предвкушал обычный неприятный разговор сдряхлым пациентом, который упорно верил, что лекарства обязательно"поставят его на ноги", лишь бы доктор умел лечить, - и это унылоеожидание вкупе с печальным убеждением, что от Мидлмарча вообще нельзяожидать ничего хорошего, сделали его особенно восприимчивым к томуобворожительному видению, каким предстала перед ним Розамонда, "мояплемянница", как поспешил отрекомендовать ее мистер Фезерстоун, хотяназывать так Мэри Гарт он не считал нужным. Розамонда держаласьочаровательно, и Лидгейт заметил все: как деликатно она загладилабестактность старика и уклонилась от его похвал со спокойной серьезностью,не показав ямочек, которые, однако, заиграли на ее щеках, когда онаобернулась к Мэри с таким доброжелательным интересом, что Лидгейт, бросивна Мэри быстрый, но гораздо более внимательный, чем когда-либо прежде,взгляд, успел увидеть в глазах Розамонды неизъяснимую доброту. Однако Мэрипо какой-то причине казалась сердитой. - Мисс Рози мне пела, доктор. Вы же мне этого не воспретите, э? -сказал мистер Фезерстоун. - Ее пение куда приятней ваших снадобий. - Я даже не заметила, как пролетело время, - сказала Розамонда, вставаяи беря шляпку, которую сняла перед тем, как петь, так что ее прелестнаяголовка являла все свое совершенство, точно цветок на белом стебле. -Фред, нам пора. - Так едем, - ответил Фред. У него были причины для дурного настроения,и ему не терпелось поскорее покинуть этот дом. - Значит, мисс Винси - музыкантша? - сказал Лидгейт, провожая еевзглядом. (Розамонда каждым своим нервом ощущала, что на нее смотрят.Природная актриса на амплуа, подсказанном ее physique [здесь: наружность(фр.)], она играла самое себя, и так хорошо, что даже не подозревала,насколько это и есть ее подлинная натура.) - Уж конечно, лучшая в Мидлмарче, - объявил мистер Фезерстоун. - Там ейникто и в подметки не годится, э, Фред? Похвали-ка сестру. - Боюсь, сэр, я заинтересованный свидетель и мои показания ничего нестоят. - Лучшая в Мидлмарче - это еще не так много, дядюшка, - сказалаРозамонда с чарующей улыбкой и повернулась к столику, на котором лежал еехлыст. Но Лидгейт успел взять хлыст первым и подал его ей. Она наклонилаголову в знак благодарности и посмотрела на него, а так как он,разумеется, смотрел на нее, они обменялись тем особым нежданным взглядом,который внезапен, как солнечный луч, рассеивающий туман. Мне кажется,Лидгейт чуть побледнел, но Розамонда залилась румянцем и ощутиланепонятную растерянность. После этого ей действительно захотелось поскорееуехать, и она даже не расслышала, какие глупости говорил ее дядя, когдаона подошла попрощаться с ним. Однако Розамонда заранее предвкушала именно этот исход - такое взаимноевпечатление, которое зовется любовью с первого взгляда. Едва обществоМидлмарча получило столь важное новое пополнение, она постоянно рисоваласебе картины будущего, начало которому должна была положить примерно такаясцена. Незнакомец, спасшийся на обломке мачты после кораблекрушения илиявившийся в сопровождении носильщика и саквояжей, всегда таит в себеобаяние для девственной души, покорить которую оказались не властныпривычные достоинства давних воздыхателей. Вокруг незнакомца сплетались имечты Розамонды - героем ее романа был поклонник и жених не из Мидлмарча ис положением более высоким, чем ее собственное. По правде говоря, впоследнее время от него уже требовалось родство по крайней мере сбаронетом. И вот теперь, когда встреча с незнакомцем произошла и оказаласькуда прекраснее, чем в предвкушении, Розамонда твердо уверовала, чтосвершилось величайшее событие в ее жизни. Она усмотрела в своих чувствахсимптомы пробуждающейся любви, и не сомневалась, что мистер Лидгейт сразувлюбился в нее. Правда, влюбляются обычно на балах, но почему нельзявлюбиться утром, когда цвет лица особенно свеж? Розамонда, хотя она былане старше Мэри, давно привыкла внушать любовь с первого взгляда, однакосама оставалась равнодушной, одинаково критически взирая и на зеленогоюнца, и на пожилого холостяка. И вдруг явился мистер Лидгейт, совершенныйее идеал - чужой в Мидлмарче, с красивой внешностью, говорящей облагородном происхождении, с семейными связями, сулящими доступ в кругититулованной знати, эти небеса богатого мещанства, одаренный талантом:короче говоря, человек, которого особенно приятно покорить. К тому же онзатронул прежде безмолвные струны ее натуры, придав ее жизни подлинныйинтерес взамен прежних воображаемых "а вдруг!". Вот почему, возвращаясь домой, брат и сестра были погружены в своимысли и почти не разговаривали. Розамонда, хотя основание ее воздушногозамка было, как всегда, почти призрачным, обладала таким дотошнымреалистичным воображением, что выглядел он почти как настоящий. Они непроехали и мили, а она уже была замужем, обзавелась необходимымгардеробом, выбрала дом в Мидлмарче и собиралась погостить в поместьяхвысокородных мужниных родичей, чье аристократическое общество поможет ейотполировать манеры, приобретенные в пансионе, так что она будет готова кеще более высокому положению, которое смутно рисовалось в розовом туманебудущего. Никакие корыстные или другие низменные соображения неучаствовали в создании этих картин: Розамонду влекла только так называемаяутонченность, а вовсе не деньги, эту утонченность оплачивающие. Фреда, наоборот, терзали тревожные мысли, и даже обычный неунывающийоптимизм не приходил к нему на выручку. Он не видел способа уклониться отвыполнения нелепого требования старика Фезерстоуна, не вызвав последствий,еще более для него неприятных. Отец, и без того им недовольный,рассердится еще сильнее, если из-за него между их семьей и Булстродаминаступит новое охлаждение. С другой стороны, ему даже думать не хотелось отом, чтобы самому пойти объясняться с дядей Булстродом, тем более что,разгоряченный вином, он, возможно, и правда наговорил всяких глупостей офезерстоуновском наследстве, а сплетни их еще преувеличили. Фред понимал,что выглядит он довольно жалко - сначала расхвастался о наследстве,которого ждет от старого скряги, а затем по приказанию этого скряги ходити выпрашивает оправдательные документы... Да, но наследство! И у негодействительно есть основания рассчитывать... Иначе что же ему делать? Иеще этот проклятый долг, а старик Фезерстоун почти обещал дать ему денег.И все это до того мизерно! Долг совсем маленький, и наследство в конечномсчете не так уж велико. Фред постыдился бы сознаться некоторым из своихзнакомых, как незначительны его шалости. Подобные размышления,естественно, вызвали в нем мизантропическую горечь. Родиться сыноммидлмарчского фабриканта без каких-либо особых надежд на будущее, тогдакак Мейнуоринг и Вьен... Да, жизнь действительно скверная штука, еслипылкому молодому человеку, приверженному всем радостям жизни, в сущности,не на что надеяться. Фреду не приходило в голову, что Булстрода приплел к этой истории самФезерстоун. Впрочем, это ничего не изменило бы. Он ясно видел, что старикхочет доказать свою власть, помучив его немного, а возможно, и поссоритьего с Булстродом. Фред воображал, будто видит своего дядю Фезерстоунанасквозь, однако многое из того, что он усматривал в душе старика, былопросто отражением его собственных склонностей. Познание чужой души -задача трудная, и она не по плечу молодым джентльменам, видящим мир черезпризму собственных желаний. Размышлял же Фред главным образом об одном: рассказать все отцу илипостараться уладить дело без его ведома. Насплетничала на него скореевсего миссис Уол. Если Мэри Гарт сообщила Розамонде россказни миссис Уол,все тотчас же станет известно отцу и разговора с ним не избежать. Онпридержал лошадь и спросил Розамонду: - Рози, а Мэри не сказала тебе, миссис Уол про меня что-нибудьговорила? - Да, говорила. - А что? - Что ты страдаешь легкомыслием. - И все? - По-моему, и этого достаточно, Фред. - Но ты уверена, что она больше ничего не говорила? - Мэри сказала только это. Но, право же, Фред, тебе должно быть стыдно. - А, чепуха! Не читай мне нотаций! А что Мэри еще говорила? - Я не обязана тебе рассказывать. Тебе так интересно, что говорит Мэри,а мне ты очень грубо не даешь говорить. - Конечно, мне интересно, что говорит Мэри. Она лучше всех девушек,каких я знаю. - Вот уж не думала, что в нее можно влюбиться. - А откуда тебе знать, как влюбляются мужчины! Девицам это неизвестно. - Во всяком случае, послушай моего совета, Фред, и не влюбляйся в нее.Она говорит, что не выйдет за тебя, если ты сделаешь ей предложение. - Ну, она могла бы подождать, пока я его сделаю. - Я знала, Фред, что тебя это заденет. - Ничего подобного! И она бы так не сказала, если бы ты ее на это невызвала. Когда они подъехали к дому, Фред решил, что коротко расскажет обо всемотцу и, может быть, тот возьмет на себя неприятную обязанность объяснитьсяс Булстродом.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СТАРОСТЬ И ЮНОСТЬ
13
_Первый джентльмен_: ...Ваш человек, Как распознать, его? Из лучших он, Иль плащ хорош, а сам под ним он плох? Святой иль плут, паломник иль ханжа? _Второй джентльмен_: Ответьте, как распознаете вы Достоинства неисчислимых книг, Наследье всех времен? Не проще ль вам По переплетам их сортировать? Телячья кожа, бархат и сафьян Не хуже будут хитрых ярлычков, Придуманных для сортировки книг, Никем не читанных.
После разговора с Фредом мистер Винси решил заехать в банк к половиневторого, когда у Булстрода обычно никого не бывало, и побеседовать с ним вуединении его кабинета. Однако на сей раз у банкира сидел посетитель,который явился в час, но вряд ли должен был скоро удалиться, так какмистер Булстрод, судя по всему, собирался сказать ему очень многое. Речьбанкира при всей своей гладкости отличалась многословием, и к тому же ончасто прерывал ее многозначительными короткими паузами. Не думайте, чтоего болезненный вид объяснялся желтизной кожи, как у смуглых брюнетов.Кожа у него была просто бледная, жидкие, подернутые сединой волосы -каштановые, глаза - светло-серые, а лоб - высокий. Шумные люди называлиего приглушенный голос шепотом и порой намекали, что так говорят толькоте, кому есть что скрывать, хотя неясно, почему человек, если он неумеряет своего громкого голоса, обязательно должен быть открытым иискренним, - в Святом писании, кажется, нигде не указано, будтовместилищем прямоты служат легкие. Кроме того, мистер Булстрод имел манерувежливо наклоняться к говорящему и вперять в него внимательный взгляд, апотому тем, кто, по их собственному мнению, излагал чрезвычайно важныевещи, начинало казаться, что он совершенно с ними согласен. Людям же,которые не считали себя оракулами, не нравилось чувствовать на себе лучиэтого нравственного фонаря. Если ваш погреб не внушает вам гордости, вы непочувствуете ни малейшего удовольствия, когда ваш гость начнет с видомзнатока рассматривать свою рюмку на свет. Похвала приносит радость, толькокогда она заслуженна. А потому внимательный взгляд мистера Булстрода ненравился мытарям и грешникам Мидлмарча. Одни объясняли эту его привычкутем, что он фарисей, а другие - его принадлежностью к евангелическомутолку. Более дотошные спрашивали, кто его отец и дед, добавляя, чтодвадцать пять лет тому назад в Мидлмарче никто и слыхом не слыхал ни окаких Булстродах. Впрочем, нынешний его посетитель - Лидгейт - не обращална испытующий взгляд ни малейшего внимания, а просто заключил, чтоздоровье банкира оставляет желать лучшего и что он живет напряженнойвнутренней жизнью, чуждаясь материальных удовольствий. - Я сочту себя чрезвычайно вам обязанным, мистер Лидгейт, если вы времяот времени будете заглядывать ко мне сюда, - сказал банкир после краткойпаузы. - Если, как смею надеяться, я буду иметь честь найти в васдеятельного споспешника в управлении больницей, столь важное делонеизбежно породит множество вопросов, которые лучше будет обсуждатьприватно. Касательно же новой больницы, уже почти достроенной, я обдумаювашу рекомендацию предназначить ее для лечения одних только горячек.Решение зависит от меня, ибо лорд Медликоут, хотя и предоставил дляпостройки землю и строительный материал, сам заниматься больницей несклонен. - Для такого провинциального города трудно найти что-то стольмногообещающее, - сказал Лидгейт. - Прекрасная новая больница, отданнаяпод лечение горячек, может при сохранении старой послужить основой длясоздания медицинского училища после того, как мы добьемся нужныхмедицинских реформ. А что полезнее для медицинского образования, чемоткрытие таких училищ по всей стране? Человек, родившийся в провинции,если он хоть сколько-нибудь наделен общественным духом, обязан по мере силпротивостоять соблазнам Лондона, притягивающего к себе все, что хотя бычуть-чуть поднимается над посредственностью. Ведь в провинции всегда можнонайти более свободное и обширное, если и не столь богатое поледеятельности. К природным дарам Лидгейта следует причислить голос - обычно низкий извучный, но способный в нужную минуту стать тихим и ласковым. В его манередержаться чувствовалась независимость, бесстрашное упование на успех, верав собственные силы и настойчивость, которая укреплялась презрением кмелким помехам и соблазнам, впрочем, на опыте еще не изведанным. Однакоэта гордая прямота смягчалась обаятельной доброжелательностью. Возможно,мистеру Булстроду нравилось это различие в их голосах и манере держаться.И несомненно, ему, как и Розамонде, мистер Лидгейт особенно нравилсяпотому, что был в Мидлмарче чужим. С новым человеком можно испробоватьстолько нового! И даже попытаться самому стать лучше. - Я буду очень рад, если смогу предоставить больше простора для вашегорвения, - ответил мистер Булстрод. - То есть поручить вам управление моейновой больницей при условии, что не обнаружится ничего, могущего этомувоспрепятствовать, ибо я твердо решил, что столь важное предприятие неследует отдавать на произвол наших двух врачей. Более того, я склоненрассматривать ваш приезд сюда как благой знак, что на моих усилиях,которые до сих пор встречали столько препон, почиет благословение. Вотношении старой больницы мы уже сделали первый, но важный шаг - добившисьвашего избрания, имею я в виду. И теперь, надеюсь, вы не побоитесь навлечьна себя зависть и неприязнь ваших собратьев по профессии, открыто показавсебя сторонником реформ. - Не стану утверждать, что я особенно храбр, - с улыбкой ответилЛидгейт, - но, признаюсь, мне нравится вступать в бой, и я был бы плохимврачом, если бы не верил, что и на поприще медицины, как и на любомдругом, можно найти и ввести новые, лучшие методы. - В Мидлмарче, любезный сэр, ваша профессия не вызывает большогоуважения, - сказал банкир. - Я имею в виду знания и искусство нашихмедиков, а не их положение в обществе - почти все они находятся в родствес самыми почтенными семьями города. Мое собственное слабое здоровьевынуждало меня прибегать к тем способам облегчения недугов, которыебожественное милосердие предоставило в наше распоряжение. Я обращался ксветилам в столице и по горькому опыту знаю, сколь отсталы методы леченияу нас, в провинциальной глуши. - Да, при наших нынешних медицинских правилах и образовании приходитсяудовлетворяться и тем, что хотя бы иногда встречаешь приличногопрактикующего врача. Ну, а все высшие вопросы, определяющие подход кдиагнозу, например общее истолкование медицинских данных, - они требуютнаучной культуры, о которой обычный практикующий врач знает не больше, чемпервый встречный. Мистер Булстрод, нагибаясь к мистеру Лидгейту с самым внимательнымвидом, обнаружил, что форма, в которую тот облек свое согласие, нескольковыше его понимания. В подобных обстоятельствах благоразумный человекпредпочитает переменить тему и обратиться к вопросам, которые позволяютприменить его собственные познания. - Я отдаю себе отчет в том, - начал он, - что медицина по самой своейсущности предрасполагает к практическим взглядам и средствам. Тем неменее, мистер Лидгейт, надеюсь, у нас не возникнет разногласийотносительно дела, которое вряд ли может вас живо интересовать, хотя вашеблагожелательное содействие было бы для меня весьма полезным. Я полагаю,вы признаете духовные нужды ваших пациентов? - Разумеется. Но для разных людей эти слова имеют разный смысл. - Совершенно справедливо. Неверное же учение приводит в этой области кстоль же роковым последствиям, как полное его отсутствие. И моя заветнаяцель - исправить положение, существующее в старой больнице. Онарасположена в приходе мистера Фербратера. Вы знакомы с мистеромФербратером? - Я знаю его в лицо. Он подал за меня свой голос. Мне следует заехать кнему, чтобы его поблагодарить. Он кажется очень неглупым и приятнымчеловеком. Если не ошибаюсь, он интересуется естественными науками? - Мистер Фербратер, любезный сэр, это человек, о котором нельзя нескорбеть. Полагаю, трудно найти священника, наделенного столь большимиталантами... - Мистер Булстрод многозначительно умолк и словно задумался. - Меня избыток талантов в Мидлмарче пока еще не заставлял скорбеть! -объявил мистер Лидгейт. - Желаю же я, - продолжал мистер Булстрод, становясь еще болеесерьезным, - чтобы больницу изъяли из ведения мистера Фербратера иназначили туда капеллана... мистера Тайка, собственно говоря... и чтобы куслугам других духовных лиц не прибегали. - Как врач, я не могу высказать никакого мнения по этому вопросу, покане познакомлюсь с мистером Тайком, но и тогда мне прежде нужно будетузнать, в каких именно случаях потребовалась его помощь, - с улыбкойсказал мистер Лидгейт, твердо решив соблюдать осторожность. - Ну, конечно, вы пока еще не в состоянии оценить всю важность этоймеры. Но... - тут голос мистера Булстрода обрел особую настойчивость, -вопрос этот, весьма вероятно, будет передан на рассмотрение медицинскогосовета старой больницы, и мне кажется, я могу попросить вас о следующем:памятуя о нашем будущем сотрудничестве, столь для меня ценном, я не хотелбы, чтобы вы в этом вопросе поддались влиянию моих противников. - Надеюсь, мне не придется принимать участия в клерикальных спорах, -сказал Лидгейт. - У меня одно желание: достойно трудиться на избранноммною поприще. - Лежащая же на мне ответственность, мистер Лидгейт, не стольограничена. Для меня речь идет о соблюдении священных заветов, а моимипротивниками, как у меня есть все основания считать, руководит лишьсуетное желание настоять на своем. Но я ни на йоту не поступлюсь моимиубеждениями и не отрекусь от истины, внушающей ненависть грешномупоколению. Я посвятил себя делу улучшения больниц, но смело признаюсь вам,мистер Лидгейт, что больницы меня не заинтересовали бы, считай я ихназначением одно лишь исцеление телесных недугов. Мной руководят иныепобуждения, и я не стану их скрывать даже перед лицом преследований. Последние слова мистер Булстрод произнес взволнованным шепотом. - Тут мы, несомненно, расходимся... - сказал мистер Лидгейт и ничуть непожалел, когда дверь отворилась и клерк доложил о приходе мистера Винси.После того как он увидел Розамонду, этот добродушный румяный человек сталему гораздо интереснее. Не то чтобы, подобно ей, он грезил о будущем, вкотором их судьбы соединялись, однако мужчина "всегда с удовольствиемвспоминает встречу с обворожительной девушкой и бывает рад пообедать там,где может увидеть ее еще раз. А мистер Винси, хотя прежде он "не торопилсяс этим приглашением", теперь не упустил случая его сделать - во времязавтрака Розамонда упомянула, что дядюшка Фезерстоун как будто весьмажалует своего нового врача. Когда мистер Лидгейт откланялся и мистер Булстрод остался наедине сшурином, он налил себе стакан воды и открыл коробку с бутербродами. - Вы по-прежнему не хотите испробовать мою диету, Винси? - Нет-нет, меня эта система не прельщает. Для жизни нужна хорошаяподкладка, - подпустил свою излюбленную теорию мистер Винси, не в силахудержаться от соблазна. - Однако (он произнес это слово так, будтоотбрасывал все не относящееся к делу) я заехал поговорить про историю, вкоторую попал мой шалопай Фред. - Боюсь, тут мы так же не сойдемся, Винси, как и во взглядах на диету. - Ну, надеюсь, не на этот раз (мистер Винси твердо решил сохранятьдобродушие). Собственно говоря, тут причиной каприз старика Фезерстоуна.Кто-то сочинил мерзкую сплетню и довел ее до сведения старика, чтобынастроить его против Фреда. Он к Фреду очень привязан и, наверное, думаето нем позаботиться. Он почти прямо сказал Фреду, что собирается оставитьему свою землю, ну, кое-кто и завидует. Винси, я должен повторить, что по-прежнему не одобряю того, как вывоспитывали своего старшего сына. Вы захотели сделать его священником изодного лишь суетного тщеславия. Имея троих сыновей и четверых дочерей, выне должны были выбрасывать деньги на дорогостоящее образование, котороетолько привило ему праздные привычки и склонность к мотовству. И теперь выпожинаете плоды. Мистер Булстрод считал своим долгом указывать на чужие ошибки иуклонялся от исполнения этого долга очень редко, однако терпение мистераВинси имело предел. Когда человек вот-вот может стать мэром и готов винтересах коммерции занять твердую позицию в политике, он, естественно,ощущает важность своей роли в общем ходе событий, что отодвигает всевопросы частной жизни на задний план. Этот же упрек был ему неприятнеелюбого другого. Говорить ему, что он пожинает плоды, было совершенноизлишне. Однако над ним тяготело иго Булстрода, и хотя при обычныхобстоятельствах ему доводилось взбрыкнуть, на сей раз он предпочел неискать такого облегчения. - К чему ворошить прошлое, Булстрод. Я себя непогрешимым не считаю иникогда не считал. И предвидеть заранее все приливы и отливы в торговле ятоже не мог. В Мидлмарче не было дела солиднее нашего, а мальчик подавалнадежды. Мой бедный брат стал священником и, несомненно, преуспел бы... Онуже получил приход, и если бы его не сразила желудочная лихорадка, быть быему по крайней мере настоятелем. Мне кажется, то, что я сделал для Фреда,вполне оправдывалось обстоятельствами. Если уж говорить о религии, то, намой взгляд, человек не должен заранее отмерять свой кусок мяса с точностьюдо унции - следует все-таки уповать на провидение и не скряжничать.Стремиться по возможности возвысить свою семью - вот истинный английскийдух, и, по моему мнению, отец, обязан открывать перед сыновьями все пути. - Поверьте, Винси, только самые дружеские чувства к вам вынуждают менязаметить, что все вами сейчас сказанное - одна лишь суетность инагромождение нелепиц. - Ну и прекрасно, - взбрыкнул-таки мистер Винси вопреки всем твердопринятым решениям. - Я никогда не утверждал, что суетность мне чужда, иболее того, кто, скажите мне, не суетен? Полагаю, в делах вы не следуететому, что называете благочестивыми принципами. На мой взгляд, разница лишьв том, что одна суетность немного честнее другой. - Такого рода споры всегда бесплодны, Винси, - сказал мистер Булстрод,который доел бутерброд и, откинувшись на спинку кресла, прикрыл глазаладонью, словно от усталости. - У вас ведь есть ко мне какое-тоопределенное дело? - Да-да. Ну, чтобы не тратить лишних слов, кто-то, ссылаясь на вас,насплетничал Фезерстоуну, будто Фред занял или пытался занять деньги подземлю, которую рассчитывает получить от него в наследство. Само собойразумеется, вы подобного вздора не говорили. Однако старик требует, чтобыФред привез ему написанное вашей рукой опровержение, ну, то естьзаписочку, что все это чепуха и вы не думаете, будто он занимал илипытался занять деньги таким дурацким способом. Полагаю, против этого у васникаких возражений не будет. - Прошу прощения, возражения у меня есть. Как я могу быть уверен, чтоваш сын по легкомыслию и невежеству - я не стану употреблять более жесткихслов - не попытался занять деньги под залог предполагаемого наследства илидаже что не нашлось глупца, который согласился на столь зыбкое обеспечениеи ссудил их ему? Такие ссуды, подобно многим другим нелепостям, в этоммире не редкость. - Но Фред дал мне честное слово, что у него никогда и в мыслях не былозанимать деньги в расчете на то, что дядя, быть может, завещает ему своюземлю. А Фред не лгун. Я не собираюсь обелять его. Я задал ему хорошуюголовомойку - никто не имеет права говорить, будто я смотрю на егопроделки сквозь пальцы. Но он не лгун. И мне казалось, хотя, возможно, я иошибаюсь, что никакая религия не воспрещает верить лучшему о молодомчеловеке, если достоверно вы ничего плохого о нем не знаете. Какая же эторелигия, когда вы вставляете ему палки в колеса, не желая сказать, что неверите пакостной сплетне о нем, хотя верить ей у вас нет никаких здравыхпричин? - Я не так уж уверен, что окажу услугу, вашему сыну, расчищая ему путьдля получения фезерстоуновского наследства. Я не считаю, что богатство -благо для тех, кто пользуется им, только чтобы пожинать плоды удовольствияв этом мире. Вам, Винси, не нравится выслушивать подобные вещи, но ячувствую себя обязанным сказать, что у меня нет никакого побужденияспособствовать тому, чтобы эта собственность была завещана так, как выупомянули. Не побоюсь сказать, что это не послужит ни вечному спасениювашего сына, ни славе божьей. С какой же стати вы настаиваете, чтобы янаписал подобное поручительство, укрепив тем самым неразумное пристрастиеи содействуя неразумному завещательному распоряжению? - Если ваша цель - добиваться того, чтобы богатыми были только святые иевангелисты, вам бы следовало отказаться от некоторых выгодных деловыхсвязей, вот и все, что я могу сказать! - выпалил мистер Винси. - Можетбыть, голубую и зеленую краску, которые Плимдейл получает из Брассинга, онупотребляет к вящей славе божьей, да только не к славе мидлмарчскихтоваров. Они разъедают шелк, вот это мне известно. Может быть, если другиелюди узнают, что прибыль употребляется во славу божью, их это успокоит. Ноя остаюсь тут при своем мнении и, если сочту нужным, подниму шум. Мистер Булстрод помолчал, а затем ответил: - Ваши слова меня очень огорчают, Винси. Я не жду, чтобы вы поняли, чемя руководствуюсь в своих действиях: вплести нить принципов в сложную тканьмира очень нелегко, но еще труднее сделать явной эту нить для равнодушныхи бегущих истины. Вам же не следует забывать насколько я считаюсь с тем,что вы брат моей жены, и подумайте, прилично ли вам обвинять меня внежелании содействовать материальному благополучию вашей семьи. Я вынужденнапомнить вам, что вы сохраняете прежнее положение не благодаря вашейпредусмотрительности и верности суждений. - Вполне возможно, но вы покуда не терпели из-за меня убытков, -ответил мистер Винси, которого слова банкира совершенно вывели из себя (отчего не спасают никакие заранее принятые твердые решения). - И женясь наГарриет, вы ведь должны были понимать, что наши семьи будут с этих порсвязаны одной веревочкой. А если вы передумали и хотите, чтобы моя семьяпотеряла свое прежнее положение, так прямо и скажите. Я ведь такой, какимбыл всегда, и прилежу церкви не меньше, чем в те дни, когда обо всех вашихдоктринах никто и не слыхал. И в коммерции, и во всем другом мир для менятаков, какой он есть. С меня достаточно быть не хуже моих ближних. Но есливы хотите, чтобы мы потеряли свое прежнее положение, так и скажите. И ябуду знать, что мне делать. - Вы говорите необдуманно. Если ручательство за вашего сына написано небудет, значит ли это, что вы потеряете свое прежнее положение? - Потеряю, не потеряю, а ваш отказ все равно возмутителен. Может быть,такие вещи с изнанки и подшиты религией, но с лица они выглядят не так ужкрасиво и попахивают собакой на сене. Ну что же, черните Фреда! Ведь онотак и выходит, если вы отказываетесь подтвердить, что не вы распустили онем эту клевету. Вот такое тираническое самодовольство, такое желание бытьне просто банкиром, а еще и епископом, и рождает всякие сплетни. - Винси, если вы во что бы то ни стало хотите со мной поссориться, этобудет чрезвычайно больно не только мне, но и Гарриет, - сказал мистерБулстрод, бледнея чуть больше обычного и чуть более живым тоном. - Я ссориться не хочу. В моих интересах - а может быть, и в ваших - намлучше оставаться друзьями. Я на вас не обижаюсь и думаю о вас не хуже, чемобо всех прочих. Человек вроде вас, который морит себя голодом, читает всеположенные молитвы, ну и прочее в том же духе, искренен в своей религии,какова бы она ни была. Хотя с помощью проклятий и божбы вы могли быоборачивать свой капитал нисколько не медленнее - мало ли таких. Вамнравится брать верх во всем, от этого никуда не уйти: и на небесах выжелаете быть в первом ряду, не то вам там не очень понравится. Но вы - мужмоей сестры, и нам следует держаться друг друга. А если мы поссоримся,Гарриет, насколько я ее знаю, будет считать, что виноваты в ссоре вы,потому что вы делаете из мухи слона и отказываетесь помочь Фреду. И нехочу скрывать: я так просто этого не забуду. По-моему, вы поступаетенекрасиво. Мистер Винси встал и начал застегивать пальто, пристально глядя на зятяв ожидании решительного ответа. Не в первый раз мистер Булстрод поучал мистера Винси, а в результатебывал вынужден созерцать весьма нелестное свое отражение в том лишенномглубины зеркале, каким было сознание фабриканта, в зеркале, котороевоспроизводило людей грубо, без тонкой игры света и теней - несомненно,банкир по прошлому опыту должен был знать, чем завершится такой разговор.Однако включенный фонтан щедро выбрасывает свои струи и в дождь, когда ониболее чем бесполезны, и столь же неукротим могучий источникпредостережений и нравоучений. Не в характере мистера Булстрода было сразу же уступать скрытымугрозам. Прежде чем он изменял план действий, ему требовалось время, чтобыпридать нужную форму своим побуждениям, приведя их в соответствие спривычными понятиями о нравственности. А потому он сказал после паузы: - Я подумаю, Винси. Поговорю с Гарриет. И возможно, пришлю вам письмо. - Хорошо. Но только побыстрее. Надеюсь, все будет решено прежде, чем яувижусь с вами завтра.
14
Дам рецепт я вам в забаву, Научу варить на славу Сладкой праздности приправу - Многим блюдо то по нраву: Сперва подачек нахватать. Их с оплеухами смешать, Подлить густого масла лести С сиропом самохвальства вместе, Разбавить мотовством на треть И в чаянье наследства греть.
По-видимому, разговор мистера Булстрода с Гарриет привел к желанномудля мистера Винси результату: во всяком случае, рано утром на следующийдень он получил письмо, которое Фред мог отвезти мистеру Фезерстоуну вкачестве требуемого свидетельства. Из-за холодной погоды старик в этот день остался в постели, и так как вгостиной Мэри Гарт не оказалось, Фред немедленно поднялся к дяде в спальнюи вручил ему письмо. Мистер Фезерстоун полусидел, удобно опираясь наподушки, и не меньше обычного наслаждался сознанием, как мудро онпоступает, никому не доверяя и ставя всех в тупик. Он водрузил на носочки, скривил рот и принялся читать письмо: - "В данных обстоятельствах я не откажусь высказать свое убеждение"...тьфу! И слова-то все какие звучные! Прямо-таки аукционщик! "...что ваш сынФред не получал никаких ссуд под недвижимость, обещанную ему мистеромФезерстоуном"... Обещанную? Да когда же это я обещал! Я ничего не обещаю ибуду делать столько приписок к завещанию, сколько захочу, "...и что,учитывая характер подобного займа, представляется невероятным, чтобыразумный и порядочный молодой человек попытался его сделать..." Ага! Нотебя-то этот господин не называет разумным и порядочным, заметь-ка,сударь. "...Что же касается моей причастности к подобным утверждениям, тоя самым решительным образом заявляю, что никогда никому не говорил, будтоваш сын занял деньги под залог недвижимого имущества, каковое может отойтик нему после кончины мистера Фезерстоуна"... Подумать только! "Недвижимоеимущество... может отойти... кончина"! Стряпчий Стэндиш ему и в подметкине годится. Да старайся он занять деньги, и то слаще спеть не сумел бы.Ну, что же... - Мистер Фезерстоун поглядел на Фреда поверх очков ипренебрежительно вернул ему письмо. - Уж не воображаешь ли ты, что яповерю Булстроду, что бы он там ни расписывал? Фред покраснел. - Вы пожелали, чтобы такое письмо было написано, сэр. И думается, словомистера Булстрода весит не меньше слова тех, кто вам все это наговорил. - Конечно, не меньше. Я же не говорил, что кому-то тут верю. Ну, атеперь чего ты ждешь? - резко сказал мистер Фезерстоун и, не сняв очков,спрятал руки под пледом. - Я ничего не жду, сэр. - Фред с трудом сдерживал раздражение. - Япривез вам письмо. И могу тотчас уехать, если вы этого хотите. - Погоди-ка, погоди. Позвони, пусть придет девочка. Однако пришла служанка. - Пусть придет девочка! - нетерпеливо сказал мистер Фезерстоун. - Кудаона подевалась? Когда вошла Мэри, он и с ней заговорил тем же тоном: - Почему ты не сидела тут, как тебе было сказано? Мне нужен мой жилет.Я же тебе раз и навсегда велел, чтобы ты клала его на постели. Глаза у Мэри были красные, точно она плакала. Мистер Фезерстоун,несомненно, пребывал в это утро в одном из самых сварливых своихнастроений, и хотя старик как будто собирался раскошелиться, а Фредуденьги были очень нужны, он лишь с трудом сдержался и не крикнул старомутирану, что Мэри Гарт слишком хороша, чтобы ею смели так помыкать. Хотяпри ее появлении Фред поднялся ей навстречу, она его словно не заметила:казалось, все ее нервы трепетали в предчувствии, что в нее вот-вот что-тобросят. Впрочем, ничего страшнее слов ей никогда не угрожало. Когда онапошла к вешалке за жилетом, Фред последовал за ней и сказал: - Разрешите, я вам помогу. - Не трогай! - крикнул мистер Фезерстоун. - Неси его сюда, девочка, иположи вот тут. А теперь иди и не возвращайся, пока я тебя не позову, -добавил он, когда она положила жилет на постель. Он любил выражать своеблаговоление одному тем, что допекал кого-нибудь другого, а Мэри всегдабыла под рукой для этой цели. Когда же приезжали его кровные родственники,он обращался с ней гораздо ласковее. Старик медленно вытащил связку ключей из кармана жилета и столь жемедленно извлек из-под пледа жестяную шкатулку. - Небось ждешь, что я тебя озолочу, э? - сказал он, положив руку накрышку и поглядев на Фреда поверх очков. - Вовсе нет, сэр. Вы сами тогда любезно сказали, что хотите сделать мнеподарок, не то я вообще ни о чем подобном не думал бы. Однако Фред всегда предпочитал надеяться на лучшее, и перед его глазамивозникла сумма, которой как раз должно было хватить, чтобы избавить его отодной неприятной заботы. Когда у Фреда заводился долг, ему неизменноказалось, что обязательно произойдет что-то - он не трудился представитьсебе, что именно, - и долг будет уплачен в срок. И вот теперь его надежды,по-видимому, сбывались. Нелепо же думать, что дар окажется меньше, чем емунужно, - словно у благочестивого человека достало бы воры принять лишьполовину чуда, а не все чудо целиком, Руки с набухшими венами перебирали банкноты, много банкнот -разглаживали их, клали обратно, а Фред сидел, откинувшись на спинку креслаи гордо сохраняя равнодушие. Он считал себя джентльменом, и ему ненравилась мысль, что он заискивает перед стариком ради его денег. Наконецмистер Фезерстоун взглянул на него поверх очков и протянул ему тощую пачкубанкнот. Фред сразу разглядел, что их всего пять. Но он видел лишь ничегоне говорящие края, а каждая могла быть достоинством в пятьдесят фунтов. Онвзял их со словами "очень вам благодарен, сэр!" и собирался сложить, неглядя, словно не интересуясь суммой, но это не устраивало мистераФезерстоуна, который не спускал с него глаз. - Ты что же, не желаешь даже пересчитать их? Берешь деньги, точно лорд,так и мотаешь их, наверное, как лорд. - Я думал, что дареному коню в зубы не смотрят, сэр. Но я судовольствием их пересчитаю. Однако, пересчитав их, Фред особого удовольствия не испытал, ибо, какни нелепо, сумма оказалась меньше той, которой он ждал с такойуверенностью. Что есть соответствие вещей, как не то, что онисоответствуют ожиданиям человека? Иначе у его ног разверзается безднабессмыслицы и атеизма. Когда Фред убедился, что держит пять бумажек всеголишь по двадцать фунтов, он испытал жгучее разочарование, и знакомство суниверситетскими науками ему ничуть не помогло. Тем не менее, пока краскана его лице быстро сменялась бледностью, он сказал: - Вы очень щедры, сэр! - Еще бы! - ответил мистер Фезерстоун и, заперев шкатулку, снова ееспрятал, затем неторопливо снял очки и лишь тогда, словно поразмыслив иокончательно убедившись в правоте своих слов, повторил: - Еще бы не щедр! - Поверьте, сэр, я очень вам благодарен, - сказал Фред, уже успевшийобрести обычный веселый вид. - Ты и должен быть благодарен. Хочешь щеголять, а, кроме ПитераФезерстоуна, тебе рассчитывать-то и не на кого. - И глаза стариказаблестели от двойного удовольствия - при мысли, что этот ловкий молодойчеловек полагается на него и что в таком случае этот ловкий молодойчеловек довольно-таки глуп. - Да, конечно. Нельзя сказать, чтобы я родился в сорочке. Мало комуприходилось так себя ограничивать, как мне, - сказал Фред, немножко дивясьсобственной добродетели, выдержавшей столь тяжкие испытания. - Не слишкомприятно ездить на гунтере с запалом и смотреть, как люди, которые кудаменьше тебя понимают в лошадях, выбрасывают огромные деньги за негодныхкляч. - Ну, вот теперь можешь купить себе хорошего гунтера. Восьмидесятифунтов на это хватит, я думаю. И у тебя останется еще двадцать, чтобывыкарабкаться из какой-нибудь проделки, - сказал мистер Фезерстоун,посмеиваясь. - Вы очень добры, сэр, - произнес Фред, полностью отдавая себе отчет втом, насколько мало эти слова соответствуют его подлинным чувствам. - Да уж, этот дядюшка будет получше твоего хваленого дяди Булстрода. Отего махинаций тебе наверняка мало что перепадает. А он крепко привязалтвоего папашу за ножку, как я слышал, э? - Отец никогда со мной о своих делах не разговаривает, сэр. - Вот это с его стороны умно. Только людям все равно кое-что о нихизвестно, как он там ни держит язык за зубами. После него ты мало чегополучишь, да и умрет он без завещания. Такой уж он человек, и пусть они,коли им нравится, выбирают его мэром Мидлмарча. Завещания он не напишет, атебе все равно мало что достанется, хоть ты и старший сын. Фред подумал, что мистер Фезерстоун никогда не был столь невыносимым.Правда, он никогда еще не дарил ему сразу столько денег. - А письмо мистера Булстрода, сэр, сжечь его? - спросил Фред, вставая списьмом в руке. - Жги себе на здоровье. Мне за него денег не получать. Фред отнес письмо к камину и с большим наслаждением проткнул егокочергой. Ему не терпелось уйти, но сделать это, едва спрятав деньги, былонеловко - и не только перед мистером Фезерстоуном, но и перед самим собой.Однако тут в спальню вошел управляющий, чтобы доложить хозяину, как идутдела на ферме, и Фред, к невыразимому его облегчению, был отослан сраспоряжением приехать опять, да не откладывая. Ему не терпелось не только расстаться с дядей, но и поскорее увидетьМэри Гарт. На этот раз он нашел ее в гостиной - она сидела на своемобычном месте у камина с шитьем в руках. На столике рядом с ней лежалаоткрытая книга. Глаза Мэри были уже не такими красными, и к ней вернулосьее обычное самообладание. - Я нужна наверху? - спросила она, привстав со стула. - Нет. Меня отпустили, потому что пришел Симмонс. Мэри села и наклонилась над шитьем. Она, несомненно, держалась с Фредомравнодушнее обычного, но ведь она не знала, как охотно он встал бы на еезащиту, когда дядя ей выговаривал. - Можно мне посидеть немножко с вами, Мэри, или вам будет скучно? - Садитесь, прошу вас, - сказала Мэри. - Надоесть так, как мистер ДжонУол, вы все-таки не способны, а он был вчера тут и сел, не спросив моегоразрешения. - Бедняга! По-моему, он в вас влюблен. - Я этого не замечаю. И все-таки как ужасно, что девушка не может бытьпросто благодарна человеку за его доброту, - обязательно надо считать,будто она в него влюблена либо он в нее. И уж я-то, кажется, могла бы бытьот этого избавлена. У меня нет никаких оснований тщеславно воображать,будто всякий, кто перемолвится со мной двумя-тремя словами, непременно вменя влюблен. Мэри не собиралась выдавать своих чувств, но под конец этой тирады в ееголосе прозвучало раздражение. - Черт бы побрал Джона Уола! Я не хотел вас рассердить. Откуда мне былознать, что у вас есть причины быть ему благодарной? Я забыл, что высчитаете великой услугой, если кто-нибудь задует за вас свечку. - У Фредабыла своя гордость, и он не собирался показывать, что знает, почему Мэривдруг вспылила. - Я вовсе не сержусь! То есть сержусь, но на то, как устроен мир. Да,мне нравится, когда со мной говорят не как с пустоголовой дурочкой. Я,право же, думаю, что способна понять куда больше того, о чем со мнойсчитают возможным болтать молодые джентльмены, даже учившиеся вуниверситете. - Мэри уже взяла себя в руки, и в ее голосе звучал елесдерживаемый смех, отчего он стал очень приятным. - Смейтесь надо мной сколько хотите, - сказал Фред. - Когда вы вошли вспальню, у вас был такой грустный вид! Это невыносимо - что вы должныоставаться тут и терпеть постоянные упреки. - Ну, у меня не такая уж трудная жизнь - относительно, конечно. Япробовала стать учительницей, но ничего не получилось: я слишком люблюдумать по-своему. Уж лучше терпеть самую страшную нужду, чем притворяться,будто ты делаешь то, за что тебе платят, и не делать этого как следует. Атут я все делаю не хуже кого угодно, а может быть, и лучше многих -например, Рози. Хотя она как раз такая красавица, какие в сказках томятсяв плену у людоеда. - Это Рози-то! - воскликнул Фред тоном, исполненным глубочайшегородственного скептицизма. - Послушайте, Фред, - выразительно сказала Мэри, - не вам быть такимвзыскательным. - Вы подразумеваете что-то конкретное... вот сейчас? - Нет. Только общее... как всегда. - А, что я лентяй и мот. Ну, а что мне делать, если я не создан бытьбедняком? Родись я богатым, то был бы не так уж плох. - Вы бы исполнили свой долг на том жизненном пути, какой господь вам недаровал, - сказала Мэри, рассмеявшись. - Ну, я бы не мог исполнять свой долг, стань я священником, - небольше, чем вы, будь вы гувернанткой. Вы могли бы посочувствовать мнепо-товарищески, Мэри. - Я никогда не говорила, что вам следует стать священником. Но можнонайти себе другое занятие. По-моему, тот, кто неспособен выбрать для себячто-то и добиваться успеха на избранном поприще, просто жалок. - Ну, и я мог бы найти, если бы... - Фред умолк и, встав, оперся локтемо каминную полку. - Если бы были уверены, что не унаследуете значительного состояния? - Я этого не говорил. Вы хотите со мной поссориться. И очень плохо свашей стороны верить тому, что на меня наговаривают. - Ну как я могу с вами поссориться? Это значило бы поссориться со всемимоими новыми книгами, - сказала Мэри, беря томик, лежавший на столе. - Какбы плохо вы ни вели себя с другими, ко мне вы очень добры. - Потому что вы мне нравитесь больше всех. Но вы меня презираете, язнаю. - Да, немножечко, - кивнув, сказала Мэри и улыбнулась. - Чтобы вам понравиться, надо быть семи пядей во лбу. - Пожалуй. - Мэри быстро делала стежок за стежком, по-видимому чувствуясебя хозяйкой положения. А Фред испытывал то, что обычно испытывают люди,когда разговор идет не так, как им хотелось бы, и с каждой новой попыткойвыбраться из трясины неловкости они только больше в ней увязают. - Наверное, женщина вообще не способна полюбить мужчину, если знает егодавно... с тех пор как себя помнит. У мужчин это как раз наоборот. Адевушки всегда влюбляются в тех, кого видят в первый раз. - Погодите, - сказала Мэри, и уголки ее рта шаловливо вздернулись. -Дайте-ка припомнить, что говорит мой опыт. Джульетта... она как будтоподтверждает ваши слова. Но вот Офелия, вероятно, была знакома с Гамлетомдовольно давно, а Бренда Тройл знала Мордаунта Мертона с самого детства -впрочем, он, кажется, был во всех отношениях примерным молодым человеком.Минна же без памяти полюбила Кливленда, едва его увидев. Уэверли был новымзнакомым Флоры Мак-Айвор - впрочем, она в него не влюбилась. Да, ещеОливия и Софья Примроуз, а также Коринна (*46) - они, можно сказать,полюбили с первого взгляда. Нет, на основании моего опыта нельзя прийти ник какому выводу. Мэри бросила на своего собеседника лукавый взгляд, и Фред обрадовался,хотя глаза ее были всего лишь словно два чистых окна, за которыми смеяласьНаблюдательность. Он по натуре был мягок и привязчив, и, по мере того какон рос, из мальчика становясь мужчиной, росла и его любовь к подругедетских игр - росла, вопреки аристократическим взглядам на доходы иположение в свете, почерпнутые в университете вместе с науками. - Когда человека не любят, какой толк говорить ему, что он мог бы статьлучше... мог бы сделать что угодно... Вот если бы он был уверен, что егоза это полюбят... - Да, конечно, говорить, что он "мог бы", никакого толку нет. Мог бы,стал бы, захотел бы - какие пустые и жалкие слова. - По-моему, человек может стать по-настоящему хорошим, только если егополюбят. - А мне кажется, ждать любви он имеет право, только став хорошим. - Вы сами знаете, Мэри, что в жизни так не бывает. Женщины влюбляютсяне за это. - Может быть. Но женщина никогда не считает плохим того, кого любит. - А все-таки называть меня плохим несправедливо. - Я о вас ни слова не говорила. - Из меня не выйдет никакого толку, Мэри, если вы не скажете, чтолюбите меня, не обещаете, что выйдете за меня замуж... то есть когда яполучу возможность жениться. - Если бы я вас и любила, замуж за вас я бы не пошла. И уж, конечно,обещать вам я ничего не стану. - По-моему, это очень дурно с вашей стороны, Мэри. Если вы меня любите,вы должны дать мне обещание выйти за меня. - А мне, напротив, кажется, что дурно с моей стороны было бы выйти завас, даже если бы я вас любила. - То есть сейчас, когда у меня нет средств, чтобы содержать семью. Такэто само собой разумеется. Но мне только двадцать три года. - Последнее безусловно поправимо. Но я не так уверена, что вы способныисправиться и в других отношениях. Мой отец говорит, что бездельникам ижить незачем, а уж жениться и подавно. - Так что же мне - застрелиться? - Зачем же? По-моему, вам проще будет сдать экзамен. Мистер Фербратерговорил, что он до неприличия легок. - Очень мило! Ему-то все легко. Хотя тут вовсе ума и не требуется. Явдесятеро умнее многих, кто его благополучно сдал. - Подумать только! - сказала Мэри, не удержавшись от сарказма. - Вот,значит, откуда берутся младшие священники вроде мистера Кроуза. Разделитеваш ум на десятерых, и результат - подумать только! - сразу получитстепень. Но из этого следует лишь, что вы вдесятеро ленивее всех прочих. - Ну, предположим, я сдам, но вы же не захотите, чтобы я сталприходским священником? - Вопрос не в том, чего хочу или не хочу я. У вас ведь есть совесть, яполагаю. А! Вон мистер Лидгейт. Надо пойти предупредить дядю. - Мэри! - воскликнул Фред, беря ее за руку, когда она встала. - Если выне дадите мне никакой надежды, я стану не лучше, а хуже. - Никакой надежды я вам не дам, - ответила Мэри, краснея. - Это непонравилось бы вашим близким, да и моим тоже. Я уроню себя в глазах отца,если приму предложение человека, который берет деньги в долг и не хочетработать. Фред обиженно отпустил ее руку. Мэри направилась к дверям, но вдругобернулась и сказала: - Фред вы всегда были очень добры ко мне, очень внимательны, и я вамочень благодарна. Но больше не говорите со мной на эту тему. - Хорошо - угрюмо ответил Фред, беря шляпу и хлыст Его лицо пошлобледно-розовыми и белыми пятнами Подобно многим провалившимся на экзаменемолодым бездельникам, он был по уши влюблен... в некрасивую девушку безсостояния! Однако намеки мистера Фезерстоуна на то, как он, по-видимому,решил распорядиться своей землей, и неколебимое убеждение что Мэри, что быона ни говорила, на самом деле его любит, помогли Фреду не впасть в полноеотчаяние. Вернувшись домой, он вручил четыре банкноты матери на сохранение,объяснив: - Я не хочу тратить эти деньги, маменька. Они мне нужны, чтобы вернутьдолг. А потому получше спрячьте их от меня. - Ах, милый мой мальчик! - сказала миссис Винси. Она обожала старшегосына и младшую дочь (шестилетнюю девочку) которые, по мнению всех, былинаименее примерными из ее детей. Однако пристрастность материнского сердцавовсе не всегда оказывается обманутой. В любом случае мать лучше кого быто ни было может судить, насколько нежен и привязчив ее ребенок. А Фред,бесспорно очень любил свою мать. И возможно, желание принять меры, чтобыне растранжирить сто фунтов, внушила ему любовь к еще одной женщине: укредитора, которому он должен был сто шестьдесят фунтов, было оченьвесомое обеспечение - вексель, подписанный отцом Мэри.
15
Всех волшебниц прежних дней Ты расторг оковы, Так какой в душе твоей Вспыхнул пламень новый?
Я в красавицу влюблен. Путь к ней мне неведом. Тут я зовом ободрен, Там чуть видным следом.
И мне явится она В золоте восхода. Вечной юности полна - Дивная Природа.
Великий историк, как он предпочитал себя называть, имевший счастьеумереть сто двадцать лет тому назад и занять свое место среди колоссов,между гигантскими ногами которых свободно проходим мы, живущие нынелилипуты, особенно славен своими неподражаемыми отступлениями иобращениями к читателю, наиболее блистательными в начальных главах каждогоиз томов его истории, когда он словно усаживается в кресло на просцениумеи беседует с нами, чаруя сочностью и легкостью своего изумительного языка.Однако Филдинг жил в век, когда дни были длиннее (ведь время, подобноденьгам, измеряется нашими нуждами), летние полуденные часы -продолжительнее, а в зимние вечера маятник постукивал медленнее. Нам,поздним историкам, не следует брать в пример его неторопливость, а если мыи попробуем, речь наша, наверное, окажется сбивчивой и невнятной, словномы произносим ее со складного стула перед клеткой с попугаями. У меня, вовсяком случае, достаточно забот с тем, чтобы распутывать нити несколькихчеловеческих судеб, смотреть, как они свиты и переплетены между собой, имне приходится направлять свет своей лампы только на эту паутину, а нерассеивать его по соблазнительным просторам того, что зовется вселенной. Теперь же мне предстоит познакомить с доктором Лидгейтом тех, комуинтересен этот новый обитатель Мидлмарча, - и познакомить гораздо ближе,чем успели его узнать тамошние жители, даже видевшиеся с ним чащеостальных. Ведь человек может вызывать похвалы, восхищение, зависть илинасмешки, рассматриваться как полезное орудие, зажечь любовь в чьем-тосердце или хотя бы быть намеченным в мужья и в то же время оставатьсянепонятным и, в сущности, никому не известным - всего лишь совокупностьювнешних признаков, которые его ближние толкуют вкривь и вкось. Однако, пообщему мнению, Лидгейт не походил на простого провинциального лекаря, а вте дни подобное мнение в Мидлмарче означало, что от него ждут чего-тонезаурядного. Ибо домашний врач каждой семьи был на редкость искусен изамечательно умел управлять ходом самых капризных и тяжких недугов.Искусность его подтверждалась неопровержимым свидетельством самоговысокого порядка - интуитивным убеждением его пациенток, оспорить котороебыло невозможно, хотя порой одна интуиция приходила в непримиримоестолкновение с другой: дама, узревшая медицинскую истину в Ренче и его"укрепляющем лечении", считала Толлера и "ослабляющую систему" медицинскойанафемой. Ибо героические времена пластырей и отворения жил тогда еще несовсем окончились, а тем более времена крутых мер, когда болезнь получалакакое-нибудь скверное наименование и лечилась соответствующим образом безсомнений и проволочек, - словно бы это был мятеж и усмирять его полагалосьне холостыми патронами, а сразу обильным кровопусканием. Укрепители иослабители все были, по мнению кого-то, "искусными врачами", а большеговедь нельзя сказать даже про самого талантливого человека - во всякомслучае, если он еще жив. Никто, разумеется, не воображал, будто мистерЛидгейт знает не меньше доктора Спрэга или доктора Минчина, тех двухединственных целителей, которые были способны посулить надежду и в крайнеопасных случаях, когда самая малая надежда стоила гинею. И все же общеемнение считало Лидгейта незаурядным по сравнению с большинствоммидлмарчских врачей. Да так оно и было. В двадцать семь лет многие людиеще остаются незаурядными; в этом возрасте они еще надеются на великиесвершения, решительно избегают компромиссов, верят, что Маммона никогда невзнуздает и не оседлает их, а наоборот - если уж им придется иметь дело сМаммоной - покорно повлечет их триумфальную колесницу. Он остался сиротой в тот же самый год, когда окончил школу. Его отецбыл военным и почти не обеспечил детей, а потому, когда Тертий выразилжелание заняться медициной, опекуны сочли возможным исполнить просьбуюноши и, вместо того чтобы возражать против такого поношения фамильнойчести, устроили его учеником к деревенскому доктору. Он принадлежал к темредким людям, которые еще в детстве находят свое призвание и выбирают себепрофессию потому, что она нравится им, а не потому, что тем же занималисьих отец и дед. Почти все мы, кого влечет то или иное поприще, храним впамяти тот утренний или вечерний час, когда мы влезли на табурет, чтобыдостать с полки прежде не читанный том, или с открытым ртом слушалирассказы нового собеседника, или за неимением книг просто начали вниматьвнутреннему голосу, - короче говоря, тот час, с которого началась нашалюбовь к своему призванию. Так произошло и с Лидгейтом. Он быллюбознательным мальчуганом - устав играть, он устраивался в уголке и черезпять минут с головой уходил в книгу, которая первой попалась ему под руку.Если это оказывались "Путешествия Гулливера" или "Расселас" (*48) - темлучше, но неплохи были и "Словарь" Бейли, и Библия с апокрифами. Когда онне скакал на своем пони, не бегал, не охотился и не слушал разговорывзрослых, он читал. Таков он был в десять лет. Он тогда прочел "Золотой,или Приключения Гинеи" - книгу, не похожую ни на молоко для младенцев, нина разведенный водой мел, который выдают за молоко, и в нем уже созрелоубеждение, что книги - чушь, а жизнь глупа. Занятия в школе не заставилиего переменить мнение - хотя он "показывал успехи" в древних языках иматематике, он в них не блистал. О нем говорили, что Лидгейт способендобиться всего, чего захочет, но в то время ему еще ничего не хотелосьдобиваться. Он был здоровым, полным сил подростком с острым умом, но в немне мерцало ни единой искры интеллектуальной страсти. Знания казались емулишь внешним лоском, приобрести который не составляет большого труда, асудя по разговорам взрослых, того, что он уже знал, было более чемдостаточно для жизни. Вероятно, в ту эпоху фраков с короткой талией идругих пока не возродившихся мод дорогостоящее обучение давало подобныеплоды не так уж редко. Но однажды во время каникул дождливая погодазаставила его перерыть домашнюю библиотеку в поисках чего-нибудь еще нечитанного. Тщетная надежда! Хотя... А вон те пыльные тома с серымибумажными корешками и выцветшим тиснением? Тома старой энциклопедии, покойкоторых он никогда прежде не нарушал. Почему бы не нарушить его теперь?Все-таки развлечение. Они стояли на самой верхней полке, и чтобыдотянуться до них, ему пришлось влезть на стул. Он открыл первый том, едвавзяв его в руки, - почему-то мы охотно начинаем читать в местах и позах,казалось бы, не слишком удобных для такого занятия. Книга открылась настатье об анатомии, и раздел, который он пробежал глазами, был посвященклапанам сердца. Слово "клапан" мало что для него значило - складные двериили что-то вроде этого, - но вдруг из этой щелки ударил ослепительныйсвет, и он был поражен, впервые осознав, какой тонкий механизм скрыт вчеловеческом теле. Дорогостоящее образование, разумеется, дало емувозможность свободно читать непристойные места в произведениях античныхавторов, и мысль о внутреннем строении тела несла в себе что-то тайное истыдное, но в остальном его воображение оставалось незатронутым -возможно, он даже считал, что его мозг помещается в двух небольшихмешочках в висках, и уж, во всяком случае, не спрашивал себя, какимобразом циркулирует его кровь, точно так же как не задавался вопросом,каким образом бумага заменяет золото. Но призвание нашло его, и прежде чемон спрыгнул со стула на пол, мир в его глазах обновился, суля открытиебесчисленных процессов, заполняющих гигантские просторы, заслоненные отего взгляда пустым многословием, которое ему дотоле представлялосьзнанием. В этот час в душе Лидгейта зародилась интеллектуальная страсть. Мы не боимся вновь и вновь рассказывать о том, как мужчина полюбилженщину и сочетался с ней браком либо роковым образом был с ней разлучен.Избыток ли поэтичности или избыток глупости повинен в том, что мы вечноготовы описывать женскую "красоту и прелесть", как выразился король Иаков(*49), и вечно внимать бренчанию струн старинных трубадуров и остаемсясравнительно равнодушны к иной "красоте и прелести", покорение которойтребует прилежной мысли и отречения от мелких себялюбивых желаний? Историяи этой страсти слагается по-разному - иногда она увенчиваетсясчастливейшим браком, а иногда завершается горьким разочарованием и вечнойразлукой. Нередко причиной роковой развязки становится та, другая,воспетая трубадурами страсть. Ибо среди множества мужчин в летах,ежедневно исполняющих свои обязанности по заведенному порядку, который былпредписан им примерно так же, как цвет и узел их галстуков, всегданайдется немало таких, кто в дни молодости верил, что он сам определитсвою судьбу, а может быть, и чуть-чуть изменит мир. О том, как их обломалопод общий образец, как они вернулись на проторенную дорожку, они даже самисебе почти никогда не рассказывают. Возможно, пыл, с каким они беззаветноотдавали силы и труд, ничего за это не получая, мало-помалу остыл столь женезаметно, как угасает пыл других юных увлечений, и наконец наступил день,когда все, чем они были прежде, стало лишь призраком, бродящим по старомудому, бесприютным и страшным среди новой мебели. Нет в мире ничего болеетонкого, чем процесс этих постепенных изменений. Вначале они менялись,сами того не ведая, может быть, заражаясь даже от нас с вами, когда мы всотый раз провозглашали какую-нибудь общепринятую ложь или приходили кпривычно глупым выводам, - а может быть, причиной был трепет, вызванныйженским взглядом. Лидгейт не собирался увеличивать число этих неудачников, и у него быливсе основания для такой надежды, так как его интерес к наукам вскорепреобразился в увлечение своей профессией. Она была для него не простообеспечением хлеба насущного, и эту юношескую веру не угасили сумбурныедни его ученичества: занимаясь затем в Лондоне, Эдинбурге, Париже, онсвято хранил убеждение, что врачебная профессия (такая, какой она могла быстать) - лучшая в мире, ибо предлагает идеальное взаимодействие междунаукой и искусством и самый непосредственный союз между интеллектуальнымипобедами и общественным благом. Именно этого требовала натура Лидгейта: онумел глубоко чувствовать и, вопреки всем отвлеченным ученым занятиям,сохранял живую человечность. Ему были интересны не просто "заболевания",но и Джон, и Элизабет, особенно Элизабет. Его профессия была хороша еще и потому, что требовала преобразований,давала возможность с негодованием отвергнуть сопряженные с нейматериальные выгоды и всяческую мишуру и стать взамен обладателемподлинных знаний и умения, пусть их от него и не требуют. Отправляясьзавершать свое образование в Париж, он уже твердо решил, что повозвращении на родину начнет практиковать в каком-нибудь провинциальномгороде и будет противиться необоснованному разделению терапевтики ихирургии, как ради собственных научных целей, так и ради общего развитиямедицины. Он будет держаться в стороне от лондонских интриг, зависти,прислужничества и завоюет известность - пусть медленно, как в свое времяДженнер (*50), - только самостоятельной ценностью своих трудов. Ибоследует помнить, что то был темный период и, вопреки усилиям почтенныхколледжей, которые старались обеспечить чистоту знаний, делая ихтруднодоступными, и исключить возможность ошибок, поддерживая строжайшуюкастовость в отношении гонораров и назначений, весьма невежественныемолодые люди сплошь и рядом становились врачами в городах, а еще большеечисло их приобретало законное право заводить обширную практику в деревне.К тому же высокие требования коллегии врачей, санкционировавшейдорогостоящее и весьма ученое медицинское образование, которое получаливыпускники Оксфорда и Кембриджа, нисколько не мешали процветанию всяческихшарлатанов: раз дипломированные доктора обычно прописывали множествовсяческих лекарств, то широкая публика приходила к выводу, что лишниеснадобья не помешают, особенно если они стоят дешево, и галлонами глоталасомнительные зелья, которые предлагало ей честное невежество, необремененное никакими дипломами. Учитывая, что статистика еще неустановила, какое число невежественных или недобросовестных врачей должносуществовать вопреки всем изменениям, Лидгейт пришел к выводу, чтоулучшение качества отдельных слагаемых является наиболее прямым способомулучшения их суммы. Сам он собирался всеми силами способствоватьизменениям, которые в будущем благотворно скажутся на среднем уровне, атем временем находить удовольствие в том, что организмы его пациентовблагодаря ему будут в более выгодном положении по сравнению с другими.Однако он не просто намеревался лечить добросовестнее и лучше других своихколлег, но и лелеял более широкие замыслы: ему казалось, что он сумеетразработать доказательства некоторых анатомических концепций и добавитьсвое звено к цепи открытий. Вам кажется, что лекарю из Мидлмарча не пристало грезить об открытиях?Большинству из нас великие первооткрыватели становятся известны, толькокогда они, засияв новыми звездами, уже правят нашими судьбами. Но разветот самый Гершель (*51), который "распахнул врата небес", не был одновремя органистом маленькой провинциальной церкви и не давал уроки музыкиленивым ученикам? Каждый из этих светочей ходил по грешной земле средиближних своих, и те, возможно, гораздо больше интересовались егонаружностью и одеждой, чем занятиями, открывшими ему путь к непреходящейславе; у каждого из них была своя маленькая будничная жизнь с обычнымисоблазнами и мелкими заботами, которые превращались в рытвины и ухабы наих пути в храм бессмертия. Лидгейт сознавал опасность таких препятствий,но твердо полагался на свою решимость всемерно их избегать: в двадцатьсемь лет он, по его убеждению, был уже достаточно умудрен опытом. К томуже он ведь не собирался испытывать свое тщеславие, присоединившись кшумному карнавалу удачи среди столичной суеты, а выбрал жизнь среди людей,неспособных стать его соперниками в поисках воплощения великой идеи,которые он намеревался совмещать с ревностным исполнением своихобязанностей врача. Как пленительна была надежда, что эти две цели будутвзаимно дополнять друг друга! Тщательное наблюдение за ходом болезникаждого пациента, использование микроскопа для уточнения диагноза в особыхслучаях - все это будет служить пищей для мысли, способствовать успехуболее общих исследований. Разве не в этом заключается одно из величайшихпреимуществ его профессии? Он будет хорошим мидлмарчским врачом, иблагодаря этому ему откроется возможность важнейших изысканий. В одномотношении его тогдашние планы, бесспорно, заслуживали одобрения: он несобирался подражать тем образцовым благотворителям, которые, живя надоходы с ядовитых маринадов, занимаются обличением фальсификации пищевыхпродуктов или входят в долю с содержателями игорного дома, чтобыобеспечить себе досуг для борьбы за чистоту общественных нравов. Оннамеревался незамедлительно ввести в собственной практике кое-какиедоступные ему новшества - задача, бесспорно, более простая, чем поискидоказательств анатомических концепций. Например, он твердо решилдействовать в согласии с недавним судебным решением и только прописыватьлекарства, а не составлять их самому и не брать процента с аптекарей. Это,несомненно, было новшеством для врача, практикующего в провинциальномгороде, и его собратья по профессии неминуемо должны были расценить такойобраз действий как оскорбительный упрек в их адрес. Однако Лидгейт хотел илечить по-новому, причем у него достало благоразумия понять, что честноследовать своим убеждениям на деле он сможет, только если ему удастсяизбегать постоянного соблазна поступаться ими. Быть может, то время было более благоприятным для наблюдателей итеоретиков, чем нынешнее. Годы, когда шло открытие Америки, слывутпоистине чудесной эпохой, ибо смелый моряк, даже потерпев крушение, могочутиться в прежде неведомом царстве. А в преддверии тридцатых годовнашего века неисследованные области патологии поистине были чудеснойАмерикой для смелого искателя приключений. Больше всего Лидгейт жаждалвнести свою лепту в расширение научной, рациональной основы своейпрофессии. Чем сильнее увлекали его специальные вопросы, вроде природыгорячки или горячек, тем острее он ощущал, насколько необходимо знаниеобщей структуры - проблему эту в самом начале века осветили замечательныетруды Биша (*52), который, хотя и умер всего на тридцать втором годужизни, успел, подобно Александру, оставить после себя царство настолькообширное, что его хватило на многих наследников. Великий француз первымвыдвинул концепцию, что живые тела по сути представляют собой несовокупность органов, которые можно сначала изучить по отдельности, азатем, так сказать, в союзе, но состоят из определенных первичныхсплетений или тканей, из каковых и образуются различные органы - мозг,легкие, сердце и прочие, точно так же как различные части здания строятсяиз дерева, железа, кирпича, цинка и других материалов, различных посвойствам и соотношениям. Разумеется, не узнав предварительно свойств этихматериалов, никто не может понять и оценить все здание или отдельные егочасти - где их слабые места и что требует починки. И концепция Биша,подробно изучившего различные ткани, озарила медицинские проблемы, точногазовые фонари - темную, освещавшуюся ворванью улочку, выявляя новые связии прежде неизвестные свойства структуры, которые необходимо было приниматьво внимание, рассматривая симптомы болезней и действие лекарств. Однакорезультаты, зависящие от человеческого разума и совести, достигаютсямедленно, и в 1829 году практическая медицина в значительной мере ещешествовала и спотыкалась на старых путях, так что перед продолжателямиБиша (*53) открывалось достаточно широкое поле деятельности. Этот великийпровидец считал ткани конечной основой живого организма, ставящей пределанатомическому анализу. Однако кто-то другой мог задать себе вопрос: "Анет ли у этих структур некоей исходной основы, положившей начало им всем,как шелк, атлас, бархат и газовые материи восходят к кокону шелковичногочервя?" Тогда вспыхнул бы новый свет, словно при взрыве гремучего газа, и,выявив самую суть вещей, потребовал бы пересмотра всех прежних объяснений.Вот такое-то продолжение трудов Биша, уже намечавшееся во многих теченияхевропейской мысли, и манило Лидгейта: он жаждал выявить самые внутренниесвязи живых структур и содействовать приближению человеческихпредставлений к истине. Работа еще не была сделана - завершились лишьпредварительные приготовления для тех, кто умел бы ими воспользоваться.Что такое первичная ткань? Так поставил вопрос Лидгейт - несколько иначе,чем того требовал еще скрытый ответ. Но многие искатели истины не находятнужного слова. И он рассчитывал на периоды затишья, чтобы вестиисследования в полную силу, надеялся получить драгоценные сведения,прилежно применяя не только скальпель, но и микроскоп, который теперьвновь вдохновлял ученых, уверовавших в его надежность. Вот так виделосьЛидгейту его будущее: добросовестный, будничный труд на пользу Мидлмарча инаучные свершения на благо всего мира. В свои двадцать семь лет он, несомненно, был счастлив: никакихпривычных пороков, благородная решимость посвятить себя полезнойдеятельности, идеи и замыслы, придававшие жизни всепоглощающий интерес ибез культа породистых лошадей или других столь же дорогостоящих нынешнихкультов, которые во мгновение ока поглотили бы восемьсот фунтов,оставшиеся у него после того, как он купил практику. Он вступал в порудеятельности - момент, словно созданный для заключения пари, если быкакие-нибудь любители этого развлечения додумались биться об закладотносительно исхода чужих судеб, что требовало бы умения оценивать всесложные "за" и "против" убежденного призвания, все препоны и благоприятныеобстоятельства, все тонкости внутренней гармонии, которые побуждаютчеловека энергично стремиться к намеченной цели или же, наоборот, безборьбы отдаться на волю течения. Ведь даже самое близкое знакомство схарактером Лидгейта не исключило бы риска, ибо характер тоже находится впроцессе изменений и становления. Лидгейт еще не сложился не только какмидлмарчский доктор или как свершитель бессмертного научного подвига, но икак человек: многие его достоинства и недостатки в дальнейшем моглиразвиться или исчезнуть. Надеюсь, из-за этих недостатков ваш интерес кнему не угаснет. Разве среди наших самых ценимых друзей не найдется таких,кто чуть-чуть излишне самоуверен и нетерпим, чей высокий ум не свободен отнекоторой пошлости, а широта взглядов и суждений кое-где стеснена иискажена предрассудками, или чьи силы иной раз под влиянием минутныхсоображений отдаются на служение не тому, чему следовало бы? Все это можнопоставить в упрек Лидгейту, но, с другой стороны, подобные общие фразыприводят на память осторожного проповедника, который рассуждает об Адаме ине говорит ничего такого, что могло бы задеть почтенных прихожан.Недостатки, послужившие основой для этих деликатных обобщений, обладаютсобственной физиономией, собственными манерами, выговором, гримасами ииграют особые роли в самых разных драмах. Наши суетные качества столь жеразнятся, как и наши носы. Самодовольство бывает разным точно так же, каквсе особенности духовного склада, благодаря которым мы не походим друг надруга. Самодовольство Лидгейта было высокомерным - не заискивающим, неразвязным, но непреклонным в своих требованиях идобродушно-пренебрежительным. Он всегда был готов помогать безобиднымдуракам, потому что жалел их и не сомневался в своем превосходстве. Так, вПариже он подумывал о том, чтобы присоединиться к последователямСен-Симона и убедить их в никчемности некоторых их доктрин. Все прочие егонедостатки были отмечены сходными чертами и вполне соответствовали обликуобладателя красивого баритона, чья одежда всегда отлично на нем сидела, ажесты, даже самые простые, дышали врожденным достоинством. Ну, а пошлость?- спросит меня юная девица, плененная таким непринужденным изяществом.Откуда возьмется пошлость в человеке, если он столь благовоспитан, стольжаждет отличиться, столь великодушен и необычен во взглядах на свойобщественный долг? Оттуда же, откуда берется глупость в гении, еслиненароком задать ему вопрос относительно предмета, в котором он неосведомлен, или дурной вкус у того, кто готов всеми силами способствоватьнаступлению на земле царства социальной справедливости, но, воображая,какими будут тогда развлечения, не способен пойти дальше музыки Оффенбахаили блестящих каламбуров последнего бурлеска. Пошлость Лидгейтазаключалась в предрассудках, которые при всем благородстве его интересов инамерений были по большей части самыми заурядными - высота духа,отмечавшая его интеллектуальный пыл, не повлияла ни на его мнения исуждения о мебели и женщинах, ни на желание, чтобы окружающие узнали(разумеется, не прямо от него), что по своему происхождению он многопревосходит обычных деревенских врачей. В настоящее время он не собиралсядумать о мебели, но когда его мысли все-таки обращались к ней, боюсь, нибиология, ни планы реформ не спасали его от вульгарных опасений, что егоосудят, если мебель у него не будет самой лучшей. Что касается женщин, то однажды он уже поддался безотчетному, безумномупорыву - как он полагал, в первый и последний раз, ибо брак где-то вотдаленном будущем, конечно, не окажется плодом безотчетного порыва. Тем,кто хочет познакомиться с Лидгейтом поближе, следует узнать обстоятельстваего прошлого безумия, ибо они показывают его способность подчинятьсянерассуждающей страсти и рыцарственную доброту, придающую особое обаяниеего нравственному облику. Вот эта история вкратце. Произошла она, когда онжил в Париже и, кроме многих прочих занятий, находил время длягальванических экспериментов. Однажды вечером, устав от довольнобезрезультатных опытов, он оставил своих лягушек и кроликов отдыхать отсотрясавших их непонятных ударов, а сам отправился в театрПорт-Сен-Мартэн, где шла мелодрама, которую он видел уже несколько раз, -привлекала его не искусно построенная пьеса двух авторов, но актриса,которая в последнем акте поражала кинжалом своего возлюбленного, принявего за злодея-герцога. Лидгейт был влюблен в эту актрису, насколькомужчина может влюбиться в женщину, с которой не намерен знакомиться. Онабыла родом из Прованса - черноглазая, с греческим профилем, нежнымворкующим голосом и пышной величественной фигурой, красивая той красотой,что даже в юности кажется зрелой. Она приехала в Париж недавно ипользовалась безупречной репутацией - ее муж, тоже актер, игралзлополучного любовника. Ее игра, хотя не бог весть какая, нравиласьпублике. Лидгейт, когда хотел теперь отдохнуть, шел в театр и любовался ею- так где-нибудь под благодатным небом юга он мог бы ненадолго броситьсяна ковер фиалок без малейшего ущерба для своих гальванических опытов, ккоторым предполагал вернуться по завершении спектакля. Однако на этот разстарая драма закончилась подлинной трагедией. В ту секунду, когда героинеполагалось заколоть своего возлюбленного, а ему - изящно упасть, женазаколола мужа по-настоящему, и он упал, как падают мертвые. Пронзительныйвопль огласил зал, и актриса упала в обморок. И крик и обморок требовалисьпо ходу пьесы, но этот обморок выглядел слишком уж подлинным. Лидгейтвскочил, сам не зная как взобрался на сцену и познакомился со своейгероиней, осторожно приподняв ее и убедившись, что она сильно ушиблаголову. На другой день весь Париж ни о чем другом не говорил, решая, былоли это убийством или нет. Некоторые из наиболее жарких поклонников актрисыбыли склонны поверить в ее виновность и только еще больше восхищалисьсвоим кумиром (таковы были вкусы в те времена), однако Лидгейт к ним непринадлежал. Он негодующе доказывал, что все произошло случайно, и прежнееотвлеченное преклонение перед ее красотой теперь сменилось нежнойпреданностью и глубокой тревогой за ее судьбу. Убийство! Какая нелепость!Что могло ее к этому побудить? Молодые супруги, как всем было известно,обожали друг друга, а ведь подвернувшаяся нога не раз становилась причинойне менее серьезных последствий. Официальное следствие завершилосьосвобождением мадам Лауры. Лидгейт в это время часто с ней виделся инаходил ее все более и более обворожительной. Она говорила мало, но этолишь придавало ей прелести. Она была печальна, но, казалось, испытывала кнему благодарность. Ее общество дарило тихую радость, как вечерний свет.Лидгейт жаждал завоевать ее любовь и ревниво опасался, что какой-нибудьдругой соперник успеет опередить его и поведет ее к алтарю. Но мадам Лауране возобновила своего ангажемента в Порт-Сен-Мартэн, где ее популярностьтолько возросла бы из-за недавней трагедии, и внезапно исчезла из Парижа,без предупреждения покинув кружок преданных своих поклонников. Вероятно,никто особенно ее не разыскивал, за исключением Лидгейта, который позабылпро науку, воображая, как несчастная Лаура, изнемогающая под бременембесконечной печали, скитается где-то одна, без верного утешителя. Однаконайти пропавшую актрису много легче, чем какую-нибудь научную истину, ивскоре Лидгейту удалось узнать, что Лаура уехала по Лионской дороге. Вконце концов он отыскал ее в Авиньоне, - она с большим успехом играла подпрежней фамилией и выглядела особенно величественной в роли покинутойжены, прижимающей к сердцу свое дитя. После конца спектакля он явился кней, был принят с обычной тихой безмятежностью, которая казалась емупрекрасной, как прозрачные глубины реки, и просил разрешения побывать унее на следующий день, намереваясь открыть ей свою любовь и просить ееруки. Он понимал, что порыв этот безумен и противоречит всему, к чему онстремился прежде. Но что из того! Его решение твердо. По-видимому, в немживут две натуры, и им следует приспособиться друг к другу и научитьсятерпеливо сносить взаимные помехи. Странно, как те из нас, кто умеетсмотреть на себя со стороны, способны проницать взглядом за туман нашихувлечений и в то время, как мы безумствуем на вершинах, увидеть далековнизу широкую равнину, где нас упрямо поджидает наша вторая натура. Говорить с Лаурой иначе, чем с благоговейной нежностью, значило быпойти наперекор своему чувству к ней. - И вы отправились из Парижа в такую даль, только чтобы найти меня? -спросила она на следующий день, сидя перед ним со скрещенными на грудируками и обратив на него взор, полный задумчивого недоумения, какоепрячется в глазах пасущейся на лугу дикой коровы. - Неужели все англичанетакие? - Я приехал, потому что должен был вас увидеть. Вы одиноки. Я люблю васи хочу, чтобы вы дали согласие стать моей женой. Я готов ждать, нообещайте мне, что выйдете замуж за меня, и ни за кого другого. Лаура молча, со светлой грустью смотрела на него из-под полуопущенныхвек, и в восторге, не сомневаясь в ее согласии, он опустился на коленивозле нее. - Я хочу вам кое-что сказать, - произнесла она своим воркующим голосом,по-прежнему держа руки скрещенными на груди. - Нога у меня тогда и правдаподвернулась. - Я знаю, знаю! - с упреком воскликнул Лидгейт. - Это была трагическаяслучайность, роковой удар судьбы, который только укрепил мою любовь к вам. Лаура вновь помолчала, а затем медленно сказала: - _Я хотела это сделать_. Несмотря на всю свою душевную силу и твердость, Лидгейт смертельнопобледнел и содрогнулся. Прошло несколько мгновений, прежде чем онподнялся с колен и отступил от нее. - Тут кроется тайна, - воскликнул он наконец с каким-то исступлением. -Он был жесток с вами, вы ненавидели его. - Нет. Он надоел мне, он досаждал мне нежностями и хотел, чтобы мы жилив Париже, а не в моих родных краях, как хотела я. - Боже великий! - вскричал Лидгейт со стоном ужаса. - И вы задумали егоубить? - Я ничего не задумывала. Просто во время спектакля я поняла, что _хочуэто сделать_. Лидгейт окаменел. Он машинально надел шляпу, не сводя глаз с женщины,которой отдал первый пыл своего юного сердца. Она представлялась емустоящей среди толпы тупых преступников. - Вы очень милый молодой человек, - сказала она. - Но с меня довольно.Второй раз я замуж не пойду. Три дня спустя Лидгейт вновь занимался гальванизмом в своей парижскойквартире, уверенный, что пора иллюзий для него миновала навсегда. Он неожесточился - от этого его спасли сердечная доброта и вера в возможностьулучшить человеческую жизнь. Но теперь, когда его убеждения прошлипроверку опытом, он будет всецело полагаться на них и рассматривать женщинс чисто научной точки зрения, не питая никаких необоснованных надежд. В Мидлмарче прошлое Лидгейта, кратко тут обрисованное, никому известнобыть не могло, и почтенные обыватели, подобно большинству смертных,нисколько не стремились точно представить себе то, что прямо их некасалось. Не только юные девы этого города, но и седобородые мужи,торопясь найти в своих планах место для нового знакомого, удовлетворялисьсамыми приблизительными представлениями о том, каким образом жизньподготовила его для выполнения потребной им роли. Короче говоря, Мидлмарчнамеревался спокойно проглотить Лидгейта и без малейших затруднений егопереварить.
16
Прелесть женщин всех вмещает Каждая твоя черта. Нас ведь в женщинах пленяет Красота и доброта. Чарлз Седли (*54)
Обитателей Мидлмарча весьма занимал вопрос, получит ли мистер Тайкдолжность платного капеллана в новой больнице, и Лидгейт, выслушиваяразличные мнения, получил некоторое понятие о том, каким влияниемпользовался в городе мистер Булстрод. Банкир, несомненно, обладалзначительной властью, однако ему противостояла не такая уж маленькаяпартия, и даже некоторые его сторонники давали понять, что оказывают емуподдержку только из практических соображений: что поделаешь - так ужустроен мир, а когда занимаешься коммерцией, тем более приходится кадить идьяволу. Власть мистера Булстрода объяснялась не только тем, что он, как банкир,знал финансовые секреты большинства промышленников и коммерсантов города имог воздействовать на источники их кредита; она подкрепляласьблаготворительностью, одновременно щедрой и требовательной, - щедрой напомощь, которая обязывала, и требовательной к тем, кто эту помощь получал.Он не жалел хлопот, чтобы устроить Тэгга, сына башмачника, подмастерьем кхорошему хозяину, но потом строго следил, усердно ли Тэгг посещаетцерковь; он защищал миссис Страйп, прачку, от Стабба, противуправновзыскивавшего с нее плату за место, где она сушила белье, и самрасследовал, насколько справедлива сплетня, чернящая миссис Страйп. Ончасто ссужал небольшие суммы из собственного кармана, но не прежде, чемнаводил подробные справки обо всех обстоятельствах своего должника, закоторым затем продолжал внимательно следить. Таким образом человекприобретает не только благодарность своих ближних, но и владычество над ихстрахами и надеждами. А подобная власть растет, питаясь сама собой, ивскоре становится непропорционально большой по сравнению со средствами,которыми она располагает. Мистер Булстрод стремился приобрести как можнобольше власти во имя самых высоких принципов - чтобы употребить ее к вящейславе божьей. Он выдерживал немалую внутреннюю борьбу и долго вел споры ссобой, пока не убедился в чистоте собственных побуждений и не разобрался втом, чего требует слава божья. Но, как мы уже видели, другие людиистолковывали его побуждения не всегда правильно. В Мидлмарче было немалогрубых умов, способных взвешивать на своих мысленных весах толькопредметы, сваленные в одну кучу, и они сильно подозревали, что мистерБулстрод, раз он не наслаждается жизнью на их манер, а ест и пьет весьмаумеренно и без конца о чем-нибудь хлопочет, должен, подобно вампиру,упиваться ощущением власти. Разговор о назначении капеллана зашел и за столом мистера Винси, когдатам обедал Лидгейт, и, как он заметил, свойство с мистером Булстродом нестесняло свободы выражений даже самого хозяина, хотя его доводы сводилисьтолько к тому, что проповеди мистера Тайка очень уж сухи, а проповедимистера Фербратера, которые он предпочитал, свободны от этого недостатка.Мистер Винси не имел ничего против того, чтобы капеллану платили жалованье- при условии, что капелланом станет мистер Фербратер, превосходнейшиймалый, отличный проповедник, да к тому же на редкость обходительный. - Так какой же линии думаете вы придерживаться? - осведомился мистерЧичли, следственный судья, большой приятель мистера Винси и такой желюбитель скачек. - Я только радуюсь, что больше не вхожу в число директоров. Я подамголос за то, чтобы дело было передано на усмотрение директоров имедицинского совета. Я переложу свою ответственность на ваши плечи,доктор, - сказал мистер Винси, взглянув сперва на доктора Спрэга, старшегогородского врача, а затем на Лидгейта, сидевшего напротив. - Вам, господалекари, придется провести консультацию, какое черное питье вы пропишете,э, мистер Лидгейт? - Мне почти ничего не известно ни о том, ни о другом, - ответилЛидгейт. - Но, говоря вообще, назначения слишком часто становятся деломличных симпатий. А ведь наилучший кандидат на ту или иную должность -вовсе не обязательно самый приятный или самый обходительный человек. Поройдля того чтобы произвести необходимые реформы, есть только один способ:отправить на пенсию приятных людей, которых все любят, и избавиться отних. Доктор Спрэг, считавшийся наиболее "солидным" врачом, хотя докторМинчин слыл самым "проницательным", согнал со своего крупного обрюзглоголица всякое выражение и, пока Лидгейт говорил, внимательно рассматривалвино в рюмке. В этом молодом человеке было много странного иподозрительного - например, щеголяние иностранными идеями, а такжесклонность ворошить то, что давно было решено и забыто людьми постарше ипоопытнее. И разумеется, все это не могло нравиться эскулапу, чьеположение было упрочено тридцать лет назад трактатом о менингите -трактатом, по меньшей мере один экземпляр которого с пометкой"собственный" был переплетен в телячью кожу. Со своей стороны, я не могуне посочувствовать доктору Спрэгу: наше самодовольство - это нашасобственность, не облагаемая налогом, и очень неприятно вдруг обнаружить,что она обесценилась. Впрочем, слова Лидгейта пришлись не по вкусу и всему обществу. МистерВинси сказал, что, будь его воля, ни один неприятный человек никакойдолжности не получил бы. - Черт бы побрал ваши реформы! - объявил мистер Чичли. - Чистейшей водынадувательство. Что ни реформа, то фокус-покус, чтобы протащить новыхлюдей. Надеюсь, вы все-таки не согласны с "Ланцетом", мистер Лидгейт, и нежелаете, чтобы судебное следствие было изъято из ведения юристов? Вашислова как будто указывают именно на это. - Я не одобряю Уэкли (*55), - перебил доктор Спрэг. - Весьма неодобряю. Интриган, который готов принести в жертву респектабельностьпрофессии, опирающуюся, как всем известно, на лондонские колледжи, - иради того лишь, чтобы добиться известности для себя. Есть люди, которыесогласны, чтобы их ногами пинали, только бы стать предметом разговоров.Однако Уэкли бывает и прав, - добавил доктор задумчиво. - Я мог бы назватьодин-два вопроса, где Уэкли прав. - Ну-ну, - заметил мистер Чичли. - Впрочем, стоять за честь мундира,по-моему, похвально. Но если вернуться к нашему вопросу, хотел бы я знать,как сможет следственный судья оценивать данные по делу, если он не получилюридического образования? - На мой взгляд, - сказал Лидгейт, - юридическое образование не даетчеловеку компетентности в делах, требующих знаний иного рода. Люди говорято данных по делу так, словно их действительно можно взвесить на весахслепой богини правосудия. Никто не способен решить, какие данные в каждомконкретном случае основательны, а какие нет, если у него нет знаний,специально для этого случая подходящих. При вскрытии от юриста толку небольше, чем от деревенской старухи. Что он знает о действии ядов? С тем жеуспехом можно утверждать, что, научившись строить речь по правиламриторики, вы тем самым научились строить дома. - Полагаю, вам известно, что следственный судья не проводит вскрытия, алишь получает сведения от свидетеля-медика? - пренебрежительно бросилмистер Чичли. - Который в невежестве подчас не уступает следственному судье, - сказалЛидгейт. - Вопросы судебной медицины нельзя оставлять на волю случая внадежде, что свидетель-медик окажется достаточно компетентным; аследственным судьей не должен быть человек, который поверит, будтострихнин разрушает внутренние оболочки желудка, если так ему заявитневежественный лекарь. Увлекшись, Лидгейт совсем упустил из вида тот факт, что мистер Чичлибыл следственным судьей его величества, и простодушно завершил свою тирадувопросом: - Вы согласны со мной, доктор Спрэг? - До известной степени, если иметь в виду густонаселенные области истолицу, - ответил почтенный доктор. - Однако я от души надеюсь, что нашикрая еще очень нескоро лишатся услуг моего друга Чичли, даже если на сменуему придет самый выдающийся член нашей профессии. И полагаю, Винси со мнойсогласится. - Конечно, конечно! Если следственный судья разбирается в лошадях, такчего еще надо? - шутливо воскликнул мистер Винси. - И на мой взгляд, сюристом дело будет вернее. Всего ведь никто знать не может. Господь судит- господь и карает. Что до отравлений, так тут достаточно знать законы. Атеперь не присоединиться ли нам к дамам? Лидгейт про себя решил, что мистер Чичли был именно таким следственнымсудьей, который не придерживается никакого мнения относительно внутреннихоболочек желудка, но пример этот он привел, не думая о личностях. Однако,вращаясь в лучшем мидлмарчском обществе, благоразумнее было не требоватьспециальных знаний от тех, кто занимал те или иные должности, получая заэто солидное жалованье. Фред Винси как-то назвал Лидгейта педантом, амистер Чичли с удовольствием назвал бы его нахалом, особенно когда вгостиной он всецело завладел вниманием Розамонды - такой tete-a-teteоказался возможен, потому что за чайным столиком председательствоваламиссис Винси. Она не уступала дочери ни одной из обязанностей хозяйкидома, и ее цветущее добродушное лицо под розовыми лентами, завязаннымипышным бантом у красивой шеи, и ее веселая шутливость в обращении с мужеми детьми, несомненно, делали дом Винси особенно привлекательным для гостейи помогали влюбиться в ее старшую дочь. Оттенок легкой безобиднойвульгарности в манерах миссис Винси выгодно оттенял утонченностьРозамонды, намного превзошедшую ожидания Лидгейта. Несомненно, маленькие ножки и красивые плечи придают манерамдополнительную утонченность, а уместные высказывания кажутся особенноуместными, когда их сопровождают пленительные движения безупречных губок иресниц. Розамонда же умела говорить уместные вещи, потому что была умна втой мере, какая позволяет улавливать любой тон, кроме юмористического. Ксчастью, она никогда не пробовала шутить, и пожалуй, это было наилучшимдоказательством ее ума. Разговор между ней и Лидгейтом завязался без всякого труда. Он выразилсожаление, что в тот день в Стоун-Корте ему не удалось послушать ее пения.Единственное удовольствие, которое он позволял себе под конец своихзанятий в Париже, было посещение концертов. - Вы, наверное, учились музыке? - спросила Розамонда. - Нет. Я различаю песни птиц и знаю на слух много мелодий, но настоящаямузыка, в которой я вовсе не осведомлен, волнует меня, дает мне радость.Как глуп свет! Такое наслаждение доступно каждому, а им столь редкопользуются! - Да, и особенно в Мидлмарче. Тут почти никто не умеет музицировать. Ия знаю только двух джентльменов, которые поют более или менее сносно. - Полагаю, тут принято петь комические куплеты речитативом,предоставляя слушателям воображать мелодию - словно ее отбивают набарабане. - А, так вы слышали мистера Боуера! - заметила Розамонда с одной изсвоих редких улыбок. - Но мы позволяем себе дурно говорить о нашихближних. Лидгейт чуть было не позабыл о своей обязанности поддерживать беседу,залюбовавшись этим обворожительным созданием: платье Розамонды было точносоткано из нежной небесной голубизны, а сама она, казалось, во всей своейбелокурой прелести только что вышла из какого-то огромного цветка. И в тоже время эта почти младенческая белокурость сочеталась с увереннойотточенной грацией. Воспоминания о Лауре излечили Лидгейта от пристрастияк большеглазой молчаливости - божественная корова уже не влекла его, аРозамонда была ее полной противоположностью. Спохватившись, он поспешилсказать: - Надеюсь, вы доставите мне сегодня удовольствие услышать ваше пение? - Мои ученические попытки, хотите вы сказать? Да, если вам угодно.Папа, конечно, потребует, чтобы я спела. Но, признаюсь, мне будет страшно,ведь вы слышали лучших певиц Парижа. А я не слышала почти никого - мневсего раз довелось побывать в Лондоне. Однако органист нашей церкви -церкви святого Петра - превосходный музыкант, и я продолжаю брать у негоуроки. - Расскажите мне, что вы видели в Лондоне. - Очень мало. (Более наивная девушка сказала бы: "Ах, решительно все!",но Розамонда этой ошибки не совершила.) Только те достопримечательности,которые принято показывать невежественным провинциальным простушкам. - Неужели вы серьезно считаете себя невежественной провинциальнойпростушкой? - воскликнул Лидгейт, бросив на нее восхищенный взгляд,который вызвал на ее щеках румянец удовольствия. Однако она сохранилапрежнюю безыскусственную серьезность и, слегка изогнув красивую шею, чутьпоправила свои удивительные волосы - ее обычный жест, столь же изящный,как движение кошачьей лапки. Но Розамонда вовсе не походила на кошечку -она была сильфидой, которую изловили совсем юной и отдали на воспитание впансион миссис Лемон. - Поверьте, мой ум совсем необразован, - сказала она. - Для Мидлмарчаон вполне годится, и я не боюсь разговаривать с нашими стариннымизнакомыми. Но вас я правда боюсь. - Богато одаренная женщина почти всегда знает больше, чем мы, мужчины,хотя ее знания и иного порядка. Я убежден, что вы могли бы научить менятысяче самых восхитительных вещей - как могла бы многому обучить медведяпрелестная птичка, если бы они обладали общим языком. К счастью, у мужчини женщин такой язык есть, и медведей все-таки можно обучать. - А, Фред забренчал! Я должна пойти туда, чтобы он перестал терзатьваши нервы, - сказала Розамонда и направилась к фортепьяно. Фред открылего потому, что мистер Винси пожелал, чтобы Розамонда что-нибудь сыгралагостям, но, воспользовавшись случаем, принялся сам наигрывать одной рукой"Спелые вишни". (Способные люди, блистательно сдавшие экзамены, нередкопредаются этому занятию с не меньшим увлечением, чем провалившийся Фред.) - Фред, будь так добр, отложи свои упражнения до завтра, иначе мистеруЛидгейту может стать дурно, - сказала Розамонда. - У него есть музыкальныйслух. Фред засмеялся, но доиграл мелодию до конца. Розамонда обернулась к Лидгейту. - Как видите, медведи не всегда поддаются обучению, - заметила она слегкой улыбкой. - Садись же, Рози! - скомандовал Фред, предвкушая удовольствие. Онвскочил с табурета и выкрутил его, чтобы ей было удобно. - Начни счего-нибудь забористого. Розамонда играла превосходно. Ее учитель в пансионе миссис Лемон(находившемся вблизи старинного городка, от прежде славной историикоторого сохранились лишь собор и замок) принадлежал к числу техпрекрасных музыкантов, которых порой можно встретить в нашейпровинциальной глуши и которые ни в чем не уступят прославленнымкапельмейстерам другой страны, где гораздо легче стать музыкальнойзнаменитостью. Розамонда искусно переняла манеру игры своего учителя и сточностью эха воспроизводила его величавое истолкование благородноймузыки. Тот, кто слышал ее в первый раз, всегда бывал невольно поражен.Из-под пальцев Розамонды словно бы лились признания самой ее души. Авпрочем, так оно и было - ведь души живут среди нескончаемого эха, и завсяким чудесным отражением где-то кроется то, что его порождает, пустьдаже все ограничивается истолкованием. Лидгейт был полностью покорен иуверовал в исключительность Розамонды. В конце концов, думал он, нетсмысла удивляться такому редкому сочетанию природных дарований при,казалось бы, столь неблагоприятных обстоятельствах; в любом случаедарования зависят от условий отнюдь не очевидных. Он не спускал с нееглаз, испытывая все более глубокое восхищение, а когда она кончила, невстал, как другие, и не подошел к ней, чтобы сказать какой-нибудь светскийкомплимент. Пение ее не так поражало, хотя было безупречным и приятным для слуха,как гармоничный бой хорошо настроенных курантов. Правда, она пела "Придико мне в лучах луны" и "Я бродил", ибо смертные должны быть причастны модесвоего времени и лишь древним авторам дано всегда оставатьсяклассическими. Однако Розамонда могла бы выразительно спеть и "ЧерноглазуюСьюзен", и канцонетту Гайдна, а также "Voi, che sapete" ["Вы, те, ктознает" (ит.)] или "Batti, batti" ["Хлопай, хлопай" (ит.)] - в зависимостиот того, что, по ее мнению, могло понравиться слушателям. Ее отец обводил взглядом гостей, наслаждаясь их восторгом, а матьсидела, подобно Ниобее (*56), которую еще не постигли бедствия, и, держана коленях младшую дочь, нежно покачивала руку девочки в такт музыке. ДажеФред, несмотря на свое скептическое отношение к Рози, слушал ее сискренним удовольствием, жалея только, что не может вот так же чароватьслушателей своей флейтой. Лидгейт со времени своего приезда в Мидлмарч ещени разу не бывал на столь приятном семейном вечере. Винси умелирадоваться, забывать про заботы и не считали жизнь юдолью скорби, а потомутон их дома был редкостью для провинциальных городов той эпохи, когдаевангелизм подозрительно косился на немногие еще сохранявшиеся тамразвлечения, словно на источники чумной заразы. У Винси играли в вист икарточные столы были уже разложены, а потому некоторые гости с тайнымнетерпением ожидали, когда Розамонда кончит петь. Однако прежде успелприйти мистер Фербратер, красивый, широкоплечий, хотя и невысокий мужчиналет сорока в довольно ветхом сюртуке - но ум, светившийся в живых серыхглазах, возмещал отсутствие внешнего лоска. Его появление словно осветилогостиную: он успел ласково пошутить с маленькой Луизой, которую миссМорган как раз собралась увести, дружески перездоровался со всеми и,казалось, за десять минут сумел сказать больше, чем было сказано за весьвечер. Лидгейту он напомнил об обещании побывать у него: - И я не позволю вам уклониться, потому что хочу, чтобы вы посмотрелимоих жуков. Мы, коллекционеры, не даем покоя новым знакомым, пока непокажем им все, что у нас есть. Затем он направился к карточному столику, потирая руки со словами: - Ну-ну, займемся серьезным делом. Мистер Лидгейт? Ах, вы не играете?Да, конечно, вы еще слишком молоды и легкомысленны. Лидгейт пришел к выводу, что этот священник, чьи таланты столь огорчалимистера Булстрода, по-видимому, привык отдыхать душой в этом, бесспорно,не слишком ученом доме. Пожалуй, его можно понять: добродушие, приятнаявнешность и старых и молодых, а также развлечения, позволяющие коротатьвремя без напряжения умственных способностей, конечно, должны привлекатьсюда тех, кто не знает, на что употребить свой досуг. У всех тут был здоровый и цветущий вид, не считая лишь мисс Морган,которая была бесцветна, скучна и полна покорности судьбе - то есть, какчасто повторяла мисс Винси, самой судьбой предназначалась в гувернантки.Впрочем, Лидгейт не собирался бывать здесь часто - ему было жаль вечеров,пропадающих впустую, и теперь он решил, что еще немного поболтает сРозамондой и откланяется. - Конечно, мы, обитатели Мидлмарча, вряд ли вам понравимся, - сказалаРозамонда, когда партии в вист были составлены. - Мы так необразованны, авы привыкли к совершенно иному. - Мне кажется, провинциальные города все одинаковы, - ответил Лидгейт.- Но я давно замечал, что родной город всегда кажется хуже других. Янамерен принимать Мидлмарч таким, каков он есть. Тем более что я никак неожидал найти в нем столько очарования. - Если вы имеете в виду живописные дороги, ведущие в Типтон и Лоуик, тоони действительно всем очень нравятся, - наивно сказала Розамонда. - Нет, то, что я имел в виду, находится не столь далеко отсюда. Розамонда встала, поправила сетку на своих волосах и спросила: - Скажите, вы танцуете? Я, право, не знаю, танцуют ли серьезные люди. - Я готов танцевать, если вы согласитесь быть моей дамой. - Ах! - сказала Розамонда и засмеялась с легким упреком. - Я ведьсобиралась просто сказать, что иногда у нас бывают танцы, и спросить, небудете ли вы оскорблены, если мы пришлем вам приглашение. - При указанном мною условии - нет, не буду. После этого разговора Лидгейт совсем уж собрался уйти, однакозадержался у карточного стола, с интересом наблюдая за мастерской игроймистера Фербратера и за его лицом, в котором удивительно сочеталисьпроницательность и мягкость. В десять часов подали ужин (так было заведенов Мидлмарче), а также пунш. Впрочем, мистер Фербратер выпил только стаканводы. Он выиграл роббер, но тут же начался новый, и Лидгейт, наконец,простился и ушел. Так как еще не было одиннадцати, он, вдыхая бодрящий ночной воздух,направился к церкви св.Ботольфа, где служил мистер Фербратер, - еемассивная квадратная башня вырисовывалась на звездном небе четким чернымсилуэтом. Это была самая старая церковь города, однако ее священникполучал не десятину, а только жалованье - всего четыреста фунтов в год.Лидгейт знал об этом и прикинул, смотрит ли мистер Фербратер на вист и насвой выигрыш только как на развлечение. "Он кажется очень приятнымчеловеком, - подумалось ему, - но, возможно, у Булстрода есть какие-нибудьвеские причины". Если бы оказалось, что мистер Булстрод обыкновенно бывалправ, для Лидгейта многое стало бы гораздо легче. "Какое мне дело до егорелигиозных убеждений, если они внушают ему здравые идеи? Надо применятьсяк тому, что есть, а не искать невозможного". Вот о чем размышлял Лидгейт, Покинув дом мистера Винси, и, боюсь, послеэтого многие читательницы сочтут его недостойным своего внимания. ОРозамонде и ее игре он вспомнил, только когда перестал думать о мистереБулстроде, и хотя ее образ витал перед ним до конца прогулки, он неиспытывал никакого волнения и не ощущал, что в его жизни произошла хотя бымалейшая перемена. Он пока еще не мог жениться и даже мысль об этомоткладывал на будущее, а потому не собирался влюбляться хотя бы и в самуюочаровательную девушку. Розамонда казалась ему очаровательной, но он несомневался, что ни одна красавица больше не заставит его потерять голову,как когда-то Лаура. Правда, если бы речь все-таки зашла о любви, то врядли можно было бы найти избранницу безопаснее мисс Винси, чей ум украсил былюбую женщину - образованный, утонченный, восприимчивый, способныйпостигать деликатнейшие оттенки жизни и обитающий в теле, котороенастолько все это подтверждает, что иных доказательств не нужно. Лидгейтпочувствовал, что его жена - если он когда-нибудь женится - будет наделенатакой же мягкой лучезарностью, такой же женственностью, родственной цветами музыке, такой же красотой, которая по самой природе своей добродетельна,потому что создана лишь для чистых и возвышенных радостей. Но в ближайшие пять лет он жениться не собирался, а пока у него былоболее неотложное дело - дома его ждала новая книга Луи (*57) о горячке,особенно интересная потому, что он был знаком с Луи в Париже, а такжеприсутствовал на множестве анатомических демонстраций, изучая различиямежду тифом и тифоидом. Он вернулся домой и читал почти до рассвета,штудируя это описание болезней с таким вниманием к подробностям и с такойкритичностью, какие не считал нужным тратить на размышления о любви ибраке, поскольку полагал, что вполне достаточно тут осведомлен благодаряроманам и вековой мудрости, которую мужчины из поколения в поколениепередают друг другу в дружеских разговорах. Тогда как в горячке было многотаинственного: она давала обильную пищу воображению и увлекательную работудисциплинированному уму, далекому от прихотливых фантазий, - онсопоставлял и строил предположения, ясным взглядом охватывая всевероятности, исходя из уже имеющихся знаний, а затем в деятельном союзе сбеспристрастной Природой придумывал испытания, дабы проверять ее жетворения. Многих людей восхваляли за живость воображения на том лишь основании,что они в больших количествах создавали посредственные картины либоскверную прозу: изложения пустых разговоров, ведущихся на дальнихпланетах, или портреты Люцифера в виде уродливого великана,отправляющегося творить свои скверные дела на крыльях летучей мыши средиклубов фосфорического сияния, или же преувеличения мерзостей, которыепреображают жизнь в болезненный бред. Однако Лидгейту такого родавдохновение представлялось пошлым и бессмысленным, особенно в сравнении своображением, которое постигает тончайшие процессы, не доступные никакимувеличительным стеклам, прослеживая их в непроглядной тьме по длиннымцепям причин и следствий с помощью внутреннего света, представляющегособой высшее напряжение энергии и способного озарить своим совершеннымсиянием даже атомы эфира. Сам он презрительно отбрасывал прочь дешевыевыдумки, которыми тешится ленивое невежество, - его властно влекла тапылкая работа мысли, которая лежит в самой основе научных исследованийлибо помогает заранее обрисовать их цель, а затем уточняет и выверяетспособы ее достижения. Он стремился проникнуть в тайну тех скрытыхпроцессов, из которых рождаются человеческие радости и горести, развеятьмрак, скрывающий те невидимые пути, на которых таятся душевные страдания,безумие и преступления, те тонкие механизмы, которые определяют развитиесчастливого или несчастного характера. И когда Лидгейт, наконец, отложил книгу, вытянул ноги к тлеющим углям вкамине и закинул руки за голову, испытывая то приятное расслабление,которое наступает после напряженного труда, потому что мысль уже нестремится к постижению одного определенного предмета, а неторопливоотдыхает в единении со всем нашим существом, словно пловец,перевернувшийся на спину и отдающийся на волю течения в спокойствиинерастраченных сил, он ощутил торжествующую радость и что-то вроде жалостик тем злополучным неудачникам, которые не принадлежали к его профессии. "Если бы тогда, в детстве, я не сделал этого выбора, - думал он, - то,возможно, тянул бы теперь какую-нибудь дурацкую лямку и ничего не видел бывокруг себя. Я был бы несчастен, занимаясь делом, которое не требовало быот меня напряжения всех моих умственных сил и не держало бы меня впостоянном живом соприкосновении с другими людьми. Тут медицина ни с чемне сравнится - она открывает передо мной безграничные просторы науки ипозволяет облегчать участь стариков в приходской богадельне. Священникамсочетать то и другое куда труднее, и Фербратер как будто составляетисключение". Тут его мысли вновь обратились к семейству Винси и в памятивсплыли подробности прошлого вечера. Перебирая их в уме, Лидгейт неиспытывал ничего, кроме удовольствия, и когда, взяв свечу, он направился ксебе в спальню, на его губах играла легкая улыбка, обычно сопровождающаяприятные воспоминания. Он был наделен пылкой натурой, но пока отдавал этотпыл любимой науке и честолюбивому желанию всей своей жизнью внестипризнанный вклад в улучшение жизни человечества - подобно другим героямнауки, которые начинали простыми врачами в деревенской глуши. Бедный Лидгейт! Или мне следует сказать: бедная Розамонда! У каждого изних был свой мир, о котором другой не имел ни малейшего представления.Лидгейту и в голову не приходило, что на нем сейчас сосредоточены всепомыслы Розамонды, у которой не было ни причин считать свое замужестводелом далекого будущего, ни научных занятий, способных отвлечь ее отмысленного повторения каждого взгляда, слова и фразы, что занимает столькоместа в жизни большинства девушек. Он полагал, что смотрит на нее иговорит с ней лишь с той долей естественного восхищения, которое красиваядевушка не может не внушить каждому мужчине. Он даже был уверен, что почтине выдал удовольствия, которое доставила ему ее игра, опасаясь, как бы егоудивление не показалось невежливым, словно он не ждал от нее подобногосовершенства. Однако Розамонда заметила и запомнила каждое его слово икаждый взгляд, считая их завязкой романа, который предвидела заранее, -завязкой, обретшей достоверность благодаря мысленно уже пережитымкульминации и развязке. Роман, сочинявшийся Розамондой, не требовалобрисовки ни внутренней жизни героя, ни занятий, которым он посвятилжизнь. Разумеется, он был не только красив, но также умен и достаточнобогат, однако самым главным достоинством Лидгейта было благородноепроисхождение, отличавшее его от всех мидлмарчских ее поклонников, - бракс ним означал более высокое положение в обществе, а может быть, и доступ вэтот земной рай, где она избавится от всех вульгарных знакомых и вступит вкруг новой родни, ни в чем не уступающей местным помещикам, которыесмотрят сверху вниз на обитателей Мидлмарча. Особый склад ума Розамондыпозволял ей улавливать тончайшие оттенки светских различий: однажды ейдовелось увидеть барышень Брук, которые сопровождали дядю, приехавшего насудебную сессию, и сидели на местах, отведенных для аристократии, - и онапозавидовала им, хотя одеты они были очень просто и скромно. Если вам покажется невероятным, что мысли о семейных связях Лидгейтамогли вызвать в душе Розамонды сладкое волнение, которое она воспринималакак знак своей в него влюбленности, то я воззову к вашей наблюдательностии спрошу, не замечали ли вы того же свойства за красным мундиром иэполетами? Наши чувства не живут раздельно в запертых кельях, но,облаченные в одежды из собственных понятий, сходятся, к общему столу сосвоими кушаньями и угощаются из общих запасов в соответствии с аппетитомкаждого. Розамонда, собственно говоря, была поглощена не столько самим ТертиемЛидгейтом, сколько его отношением к ней, - и девушке, привыкшей слышать,что все молодые люди должны обязательно и неизбежно влюбиться в нее, еслиуже не влюбились, следует простить уверенность, будто Лидгейт не можетсоставить исключения. Его взоры и слова значили для нее больше, чем взорыи слова других мужчин, потому что больше ее интересовали, - она тщательноих обдумывала и столь же тщательно следила за совершенством своего облика,манер, разговора и прочих чар, которые Лидгейт, несомненно, сумеет оценитьболее глубоко, чем прежние ее поклонники. Ибо Розамонда, хотя она никогда не делала того, что ей не нравилось,была прилежна и теперь с особым усердием писала акварелью пейзажи,рыночные повозки и портреты приятельниц, упражнялась на фортепьяно и сутра до вечера вела себя в точном согласии со своими представлениями отом, какой должна быть истинная леди, старательно играя эту роль передсамой собой, а иногда с еще большим удовольствием и перед постороннимизрителями, то есть перед знакомыми, когда они приезжали с визитом. Онанаходила время читать самые лучшие романы, а также и не самые лучшие, изнала наизусть множество стихов. Любимым своим поэтическим произведениемона назвала бы "Лалла-Рук" (*58). "Лучшая девушка в мире. Тот, кому она достанется, может считать себяредким счастливцем!" - утверждали пожилые джентльмены, бывавшие у Винси, аотвергнутые молодые поклонники решали попробовать еще раз, как это принятов провинциальных городах, где возможных соперников не так уж много. Однакомиссис Плимдейл полагала, что Розамонда напрасно совершенствовалась всвоих светских талантах: какой от них толк, если она, выйдя замуж, все этооставит? А ее тетка Булстрод, питавшая к семье брата истинно родственнуюпривязанность, от души желала Розамонде двух вещей: обрести болеесерьезный взгляд на мир и найти мужа, чье богатство отвечало бы еепритязаниям.
17
Она красавицей слыла, Но бесприданницей была И старой девой умерла.
Преподобный Кэмден Фербратер, в гости к которому Лидгейт отправился наследующий день, жил в старом каменном доме при церкви, почти столь жедревнего вида, как и она сама. Старой была и мебель, хотя восходила онавсего лишь к временам отца мистера Фербратера и его деда. Выкрашенныебелой краской стулья с позолотой и веночками, занавески из обветшавшего,когда-то красного Дамаска, гравированные портреты лордов-канцлеров идругих именитых законоведов прошлого столетия, отражавшиеся в старомодныхстенных зеркалах, светлые полированные столики и кушетки, больше всегопохожие на растянутые и отнюдь не покойные кресла, - фоном же всему этомуслужили потемневшие от времени дубовые панели. Так выглядела гостиная,куда ввели мистера Лидгейта и где его приняли три дамы, столь жестаромодные, столь же поблекшие и столь же почтенные: миссис Фербратер,седовласая матушка священника, еще не достигшая семидесяти лет, с живымиглазами и прямой спиной, выглядевшая очень изящной в свежем платье сомножеством оборок и в нарядной шали; мисс Ноубл, ее сестра, крохотнаякроткая старушка, чьи оборки и шаль были гораздо более поношены, а кое-гдеи подштопаны; и наконец, мисс Уинифред Фербратер, старшая сестрасвященника, похожая на него и еще довольно красивая, но замкнутая в себе иробкая, какими обычно бывают одинокие женщины, которые всю жизньподчиняются старшим родственникам. Лидгейт не ожидал увидеть этот женскийкружок. Зная только, что мистер Фербратер холост, он предполагал, чтобудет принят в кабинете среди книжных шкафов и ящиков с коллекциями. И самсвященник выглядел несколько иным - явление довольно обычное, когдавпервые видишь недавнего знакомого в домашней обстановке. В подобныхслучаях порой кажется, что актеру на амплуа добродушных резонеров вдругпоручили роль ворчливого скупца. Впрочем, к мистеру Фербратеру это неотносилось. Просто его кротость стала еще заметнее, а разговорчивостьсменилась молчаливостью - говорила главным образом его мать, а он лишьизредка добродушно вставлял слово-другое, чтобы смягчить еекатегоричность. Старушка, несомненно, привыкла предписывать своимсобеседникам, что им следует думать, и считала, что без ее помощи они несумеют правильно разобраться ни в одном предмете. От исполнения этойвзятой на себя обязанности ее ничто не отвлекало, так как мисс Уинифредзаботливо предупреждала всякое ее желание. Тем временем маленькая миссНоубл словно нечаянно уронила кусок сахара себе на блюдце и тут жетихонько опустила его в корзиночку, висевшую у нее на руке, боязливооглянулась и поднесла к губам чашку, что-то пискнув, как испуганныйзверек. Прошу вас, не думайте дурно о мисс Ноубл. В корзиночку попадалилакомства, которых она лишала себя, чтобы оделять ими детишек окрестныхбедняков, когда навещала их по утрам в хорошую погоду. Она получала такоеудовольствие, если могла приголубить и побаловать какое-нибудь живоесущество, что ей казалось, будто это порок, пусть и приятный. А можетбыть, она постоянно испытывала искушение украсть у тех, кто имел все визбытке, чтобы помочь тем, у кого не было ничего, и это подавляемоежелание тяжелым бременем ложилось на ее совесть. Давать - это роскошь,доступная только тем, кто беден. Миссис Фербратер приветствовала гостя с любезностью, в которой, однако,было больше живости, чем церемонности. Она почти сразу же сообщила ему,что у них в доме редко требуется помощь врача. Она приучила своих детейносить теплое белье и соблюдать умеренность в еде - по ее мнению, главнойпричиной всех болезней была неумеренность в еде. Лидгейт было вступился затех, чьи родители любили плотно поесть, но миссис Фербратер сочла такуюточку зрения опасной и порочащей Природу: эдак каждый преступник начнеттребовать, чтобы вместо него повесили его предков. Если дети негодяев самистановятся негодяями, то их и надо вешать, а не пускаться в рассуждениянеизвестно о чем. - Матушка, как Георг Третий, возражает против метафизики, - сказалсвященник. - Я, Кэмден, возражаю против того, что неверно. Достаточно помнитьнесколько простых истин и все с ними согласовывать. В дни моей молодости,мистер Лидгейт, ни у кого не было никаких сомнений, что хорошо, а чтодурно. Мы учили катехизис, и ничего больше не требовалось, мы знали символверы и свои обязанности. Между священнослужителями не было никакихдуховных разногласий. А теперь вам будут возражать, даже если вы прямочитаете из молитвенника. - Довольно приятная эпоха для тех, кто любит придерживаться собственнойточки зрения, - заметил Лидгейт. - Но матушка всегда готова уступить, - лукаво вставил священник. - Нет, нет, Кэмден, не вводи мистера Лидгейта в заблуждение. Я никогдане дойду до такого неуважения к моим родителям, чтобы отречься от того,чему они меня учили. И всем известно, к чему приводит перемена взглядов.Если один раз, то почему не двадцать! - Человек может согласиться с убедительными доводами и переменить точкузрения, а потом твердо ее придерживаться, - сказал Лидгейт, которогозабавляла решительность старушки. - Нет, простите! Доводов всегда можно набрать сколько угодно, есличеловек непостоянен в своих взглядах. Мой отец никогда их не менял, ипроповеди его были простыми и поучительными без всяких доводов, а найтичеловека лучше него было бы трудно! Покажите мне хорошего человека,созданного из доводов, и я вместо обеда угощу вас описаниями кушаний изповаренной книги. Вот так-то! И думаю, любой желудок подтвердит моюправоту. - В отношении обеда, матушка, подтвердит, и несомненно, - сказал мистерФербратер. - Обед ли, человек ли - это одно и то же. Мне под семьдесят, мистерЛидгейт, и я полагаюсь на свой опыт. Я не пойду за новыми путеводнымиогнями, хотя их тут не меньше, чем повсюду. Теперь словно ткут из какихпопало нитей: ни стирки не выдерживают, ни носки. В дни моей молодости всебыло по-другому: если человек прилежал церкви, он прилежал церкви, асвященник во всяком случае был джентльменом. Теперь же священник можетбыть чуть ли не сектантом и оттирать моего сына в сторону, ссылаясь надоктрину. Но кто бы ни старался оттереть его, я с гордостью скажу, мистерЛидгейт, что во всей стране мало найдется равных ему проповедников, а проэтот город и говорить нечего - тут быть первым похвала невелика. Во всякомслучае, по моему мнению - я ведь знаю, что такое истинное благочестие. - Кто сравнится с матерями в беспристрастности? - спросил мистерФербратер с улыбкой. - Как по-вашему, матушка, что говорит о Тайке егомать? - Бедняжка! А что она может сказать! - воскликнула миссис Фербратер, намгновение утрачивая категоричность - так велика была ее вера в материнскиесуждения, - уж поверь, себе она говорит правду. - Но что именно? - осведомился Лидгейт. - Мне очень бы хотелось этознать. - О ничего плохого! - ответил мистер Фербратер. - Он весьма ревностныймалый, не очень ученый и не очень умный как мне кажется... ведь я с ним несогласен. - Ты слишком снисходителен, Кэмден! - сказала мисс Уинифред. - Гриффини его жена говорили мне сегодня что мистер Тайк распорядился, чтобы им недавали больше угля, если они будут слушать твои проповеди. Миссис Фербратер отложила вязанье, которое снова взяла выпив свой чай исъев поджаренный ломтик хлеба, и пристально посмотрела на сына. "Тыслышишь?!" - словно говорил ее взгляд. - Ах бедные, бедные! - воскликнула мисс Ноубл, возможно имея в видудвойную утрату - угля и проповеди. Однако священник сказал спокойно: - Но ведь они не мои прихожане. И не думаю, что мои проповеди важнейдля них, чем корзина угля. - Мистер Лидгейт, - поспешила сказать миссис Фербратер - вы не знаетемоего сына: он ценит себя слишком низко. Я постоянно ему повторяю, что онслишком низко ценит бога, который его создал - и создал прекраснымпроповедником. - По-видимому, матушка, мне пора увести мистера Лидгейта к себе вкабинет, - со смехом заметил священник - Я ведь обещал показать вам моиколлекции, - добавил он, обернувшись к Лидгейту. - Так пойдемте? Все три дамы начали возражать. Наверное, мистер Лидгейт выпьет ещечашечку чая (мисс Уинифред заварила его очень много). Почему Кэмден такторопится увести гостя к себе? Там же ничего нет, кроме всякихмаринованных тварей в банках да навозных мух и ночных бабочек в ящиках.Даже ковра на полу нет. Конечно, мистер Лидгейт это извинит, новсе-таки... Почему бы лучше не сыграть в криббедж? Короче говоря, хотямать, тетка и сестра мистера Фербратера считали его лучшим из людей ипроповедников, они, по-видимому, полагали, что без их наставлений он никакобойтись не может. Лидгейт с бессердечием молодого холостяка подивился,почему мистер Фербратер им это спускает. - Матушке кажется странным, что мое увлечение может быть интересногостю - это случается не так уж часто, - сказал священник, открывая дверькабинета, который действительно, как и давали понять дамы, был обставленочень скудно, без какого-либо намека на роскошь, если не считать короткойфарфоровой трубки и ящичка с табаком. - Люди вашей профессии обычно не курят, - заметил мистер Фербратер, иЛидгейт, улыбнувшись, кивнул. - И моей тоже. Так, собственно, и следует, яполагаю. Вы еще услышите, как мне достается за эту трубку от Булстрода икомпании. Они даже не представляют, в какой восторг пришел бы дьявол,откажись я от нее. - Да, конечно. Вы вспыльчивы и нуждаетесь в успокаивающем средстве. А яфлегматичнее и от курения обленился бы. Предался бы праздности ипогрузился в спячку со всей моей энергией. - А вы намерены всецело отдать ее работе. Я лет на десять - двенадцатьстарше вас и научился идти на компромиссы. А потому немножко потакаюнекоторым своим слабостям, чтобы они не взбунтовались. Но посмотрите, -продолжал он, выдвигая несколько небольших ящиков. - По-моему, насекомыенашего края у меня представлены очень полно. Я занимаюсь и фауной ифлорой, но насекомые - мой конек. Мы чрезвычайно богаты прямокрылыми. Незнаю, насколько... А! Вы смотрите на эту банку, а не на мои ящики. Вас всеэто не интересует? - Нет, когда я вижу такого очаровательного анацефального уродца. У меняне было времени, чтобы по-настоящему заняться естественной историей.Строение организма - вот что занимало меня с самого начала, и это прямосвязано с моей профессией. А потому у меня нет нужды в других увлечениях,передо мной и так расстилается море. - Счастливец! - вздохнул мистер Фербратер и, повернувшись на каблуках,принялся набивать трубку. - Вы не знаете, что значит испытыватьпотребность в духовном табаке, - плохие толкования древних текстов,крохотные заметки о разновидности травяной тли, подписанные звучным именем"Филомикрон" (*59), для "Журнала бездельников", или нее ученый трактат онасекомых в Пятикнижии (*60), включая всех тех, которые там не упомянуты,но тем не менее могли быть встречены израильтянами во время их скитаний попустыне. И еще монография, посвященная взглядам Соломона на муравьев идоказывающая полное соответствие "Книги притчей" (*61) и результатовсовременных исследований. Ничего, что я вас окуриваю? Откровенность этой речи удивила Лидгейта даже больше, чем содержавшийсяв ней намек на то, что мистер Фербратер предпочел бы в жизни иное занятие.Все эти специально изготовленные ящики и полки, а также книжный шкаф,набитый дорогими иллюстрированными книгами по естественной истории, навелиего на мысль о том, какое применение находил священник своим карточнымвыигрышам. Однако ему уже хотелось, чтобы наилучшее истолкование любыхдействий мистера Фербратера и было бы истинным. Откровенность священникасовершенно не походила на ту неприятную откровенность, какой нечистаясовесть спешит предупредить чужие суждения, - просто он предпочитал,насколько мог, избегать притворства. Впрочем, мистеру Фербратеру,по-видимому, пришло в голову, что такая непринужденность могла показатьсяего собеседнику преждевременной. Во всяком случае, он поторопилсяобъяснить: - Я еще не сказал вам, мистер Лидгейт, что у меня есть некотороепреимущество перед вами: я знаю вас лучше, чем вы меня. Помните Троли,который жил в Париже на одной квартире с вами? Мы с ним переписывались, ион мне много о вас рассказывал. Когда вы только приехали, я не был уверен,действительно ли это вы. И очень обрадовался, когда так и оказалось. Но япомню, что вы познакомились со мной без подобного предисловия. Лидгейт уловил, что слова эти продиктованы деликатностью, но она былаему не совсем понятна. - А кстати, что сталось с Троли? - спросил он. - Я совсем потерял егоиз вида. Французские социальные системы его не увлекли, и он поговаривал отом, чтобы уехать в какую-нибудь дикую глушь и основать там нечто вродепифагорейской общины (*62). Он так и сделал? - Ну нет! У него практика на одном из немецких курортов, и он женилсяна богатой пациентке. - Значит, мои идеи были правильнее, - заметил Лидгейт с презрительнымсмешком. - Он утверждал, что профессия врача неотделима от обмана ишарлатанства. А я говорил, что виноваты в этом люди - те люди, которые немогут обходиться без лжи и безрассудства. Вместо того чтобы проповедоватьпротив шарлатанства снаружи, следует произвести обеззараживание изнутри.Короче говоря, как я тогда утверждал, здравый смысл был на моей стороне. - Однако выполнить ваш план значительно труднее, чем устроитьпифагорейскую общину. Ведь вам тут противостоит не только живущий в васветхий Адам - против вас все потомки первого Адама, из которых состоитокружающее общество. Видите ли, познанию подобных трудностей я отдал надесять - двенадцать лет больше, чем вы. Впрочем... - Тут мистер Фербратерумолк, а затем добавил: - Вы опять рассматриваете этот сосуд. Хотитеменяться? Только вам это недешево обойдется. - У меня есть парочка заспиртованных морских ежей - прекрасныеэкземпляры. И я добавлю новинку Роберта Брауна "Исследование пыльцырастений под микроскопом". Конечно, если у вас еще нет этой книги. - Ну, видя, как вам хочется получить уродца, я, пожалуй, потребую ценуповыше. Что, если я попрошу вас осмотреть все мои ящики и согласиться, чтомне удалось кое-что открыть? - Все это время мистер Фербратер прохаживалсяс трубкой во рту, то и дело нагибаясь к своим любимым ящикам. - Знаете,это было бы недурным упражнением для молодого врача, которому предстоитублажать мидлмарчских пациентов. Вам ведь следует научиться терпеливоскучать. Впрочем, уродца берите на своих условиях. - Не кажется ли вам, что люди преувеличивают необходимость считаться сглупыми капризами? Ведь дураки, которым они потакают, начинают их жепрезирать, - сказал Лидгейт, подходя к мистеру Фербратеру и рассеяннымвзглядом скользя по аккуратным рядам насекомых и ярлычков, написанныхкаллиграфическим почерком. - Гораздо проще дать понять, чего вы стоите,чтобы люди считались с вами и тогда, когда вы им не льстите. - О, безусловно! Но для этого вы должны быть уверены, что действительночего-то стоите, а кроме того, необходимо сохранять независимость. А эторедко кому удается. Либо вы вообще сбрасываете с себя упряжь и перестаетеприносить пользу, либо волей-неволей идете туда, куда вас тянут товарищипо упряжке. Но все-таки взгляните на этих прелестных прямокрылых! И Лидгейту пришлось осмотреть содержимое каждого ящика: хотя священникпосмеивался над собой, но продолжал выдвигать их. - Да, кстати, об упряжи, - сказал Лидгейт, когда они, наконец, сновасели. - Я уже довольно давно решил в упряжке не ходить, насколько этозависит от меня. Вот почему я предпочел пока не обосновываться в Лондоне.То, что я видел, когда учился там, мне не понравилось - слишком уж многопустопорожнего важничанья и интриг. В провинции люди меньше претендуют наученость, и с ними труднее находить общие интересы, зато ваше самолюбиеиз-за них не страдает, а потому легче избегать ссор и спокойно идтиизбранным путем. - Да... Ну что же, начали вы неплохо - вы сделали верный выбор изанимаетесь работой, для которой подходите больше всего, а ведь стольколюдей ошибаются и уже не могут потом исправить свои ошибки. Но не будьтетак уверены, что вам удастся сохранить независимость. - Вы имеете в виду семейные узы? - спросил Лидгейт и подумал, чтосамого мистера Фербратера эти узы как будто опутали по рукам и ногам. - Не только. Хотя семья, конечно, создает много трудностей. Однакохорошая жена - хорошая, чуждая суетности женщина - может стать истиннойпомощницей мужа и помочь ему сохранить независимость. Вот один из моихприхожан - прекрасный человек, но вряд ли он сумел бы вынести все, чтовынес, если бы не его жена. Вы знаете Гартов? Впрочем, они, по-моему, небыли пациентами Пикока. - Да, не были. Но в Лоуике у старика Фезерстоуна живет какая-то миссГарт. - Их дочь. Чудесная девушка. - Она очень молчалива. Я, собственно, не обратил на нее внимания. - Зато она на вас обратила, можете не сомневаться. - Почему же? - спросил Лидгейт. (Не мог же он сказать: "Ну,разумеется"!) - О, она обо всех составляет свое мнение. Я готовил ее к конфирмации, идолжен признаться, она всегда была моей любимицей. Однако Лидгейт не стал расспрашивать про Гартов, и мистер Фербратерминуту-другую молча попыхивал трубкой. Затем отложил ее, вытянул ноги,повернулся к Лидгейту с улыбкой в живых глазах и сказал: - Однако мы, обитатели Мидлмарча, вовсе не такие кроткие и покладистые,какими вы нас считаете. У нас есть свои интриги и свои партии. Я,например, принадлежу к одной партии, а Булстрод к другой. Если вы подадитесвой голос за меня, то заденете Булстрода. - А что дурного известно про Булстрода? - быстро спросил Лидгейт. - Я ведь не сказал, что о нем известно что-нибудь дурное. Просто есливы не поддержите его кандидата, то наживете себе врага. - Это меня трогает очень мало, - сказал Лидгейт гордым тоном. - Но онвысказывал здравые идеи об устройстве больниц и тратит значительные суммына полезные общественные начинания. Он может мне помочь в осуществлениимоих планов. Ну а что до его религиозных убеждений... сказал же Вольтер,что заклинаниями можно погубить овечье стадо, если только сдобрить ихмышьяком. Я ищу человека, который принес бы мышьяк, а его заклинания меняне интересуют. - Превосходно. Но в таком случае не наступайте на ногу тому от кого выждете этого мышьяка. А я... я ведь не обижусь, - сказал мистер Фербратер сискренней простотой. - У меня нет обыкновения вменять мои желания вобязанность другим людям. Булстрод мне неприятен во многих отношениях. Мнене нравится его круг - это нетерпимые и невежественные люди, которые нестолько помогают своим ближним стать лучше, сколько всячески их допекают.Они образуют тесную клику, отличающуюся, так сказать, духовнымсвоекорыстием, а остальное человечество представляется им тельцом,обреченным на заклание, дабы питать их на пути в небесную обитель.Впрочем, - добавил он с улыбкой, - я вовсе не утверждаю, чтобулстродовская новая больница - плохая затея. А что касается его желаниябольше не допускать меня в старую, то он просто воздает мне похвалой запохвалу, если считает меня вредным субъектом. И ведь я далеко необразцовый священнослужитель, а лишь в меру добросовестный. Лидгейт не был так уж уверен, что мистер Фербратер к себе несправедлив.Образцовый священнослужитель, как и образцовый врач, должен был бы считатьсвою профессию лучшей в мире и обращать всякое знание на службу своей, таксказать, духовной медицине. И он сказал только: - Но чем Булстрод обосновывает свое желание не допускать вас вбольницу? - А тем, что я не проповедую его мнений - того, что он именует религиейдуха, - и что у меня нет свободного времени. И то и другое правда. Однаковремя я найти мог бы и сорок фунтов пришлись бы мне очень кстати. Вот,собственно, и вся суть дела. Но довольно об этом. Я просто хотел сказатьвам, что в случае, если вы поддержите того, кто дает вам мышьяк, вам необязательно порывать знакомство со мной. Мне никак не хотелось бы васлишиться. Вы ведь своего рода кругосветный путешественник, решившийпоселиться среди нас, и вы поддерживаете мою веру в существованиеантиподов. Ну, а теперь расскажите мне поподробнее о парижских антиподах.
18
Величью та же участь суждена. Что и ничтожеству: герой иль гений, Как все мы, может заболеть чумой Иль в дальнем плаванье погибнуть от цинги, Забывши запастись лимонным соком.
Вопрос о том, кто будет назначен капелланом, приобрел для Лидгейтапрактическое значение лишь через несколько недель после этого разговора,и, скрывая причину от самого себя, он до последней минуты откладывалрешение, за кого подать свой голос. Ему было бы совершенно безразлично,кто станет капелланом, - иными словами, он выбрал бы сторону, болееудобную для себя, и проголосовал бы за мистера Тайка, - если бы мистерФербратер не внушал ему глубокой симпатии. Но чем короче он узнавал священника прихода св.Ботольфа, тем больше тотему нравился. То, как мистер Фербратер вошел в его положение новогочеловека в городе, которому приходится оберегать свои профессиональныеинтересы, и не только не пробовал заручиться его помощью, но прямо от нееотказался, свидетельствовало о редкой деликатности и великодушии, иЛидгейт был способен в полной мере оценить их. В других отношенияхповедение мистера Фербратера отличалось не меньшим благородством, так чтоего натуру можно было уподобить одному из тех южных пейзажей, в которыхвеличие природы словно противопоставляется человеческой лени и неряшеству.Трудно было бы найти человека, столь нежного и заботливого с матерью,теткой и сестрой, хотя необходимость содержать их очень затрудняла егожизнь. И мало кто, испытывая постоянную нужду то в том, то в другом, стольже прямодушно отказывался бы прикрывать неизбежные старания улучшить свойжребий обманчивой личиной высокого бескорыстия. Он сознавал, что самомувзыскательному критику не в чем было бы его упрекнуть, и, возможнопоэтому, относился с некоторым пренебрежением к строгой требовательноститех, кто, несмотря на близость к небесам, не приносил радости в свой дом,тех, чьи возвышенные цели никак не сказывались на их поступках. Проповедиего отличались свежестью и силой, свойственной проповедникам англиканскойцеркви в ее лучшие дни, и произносил он их, не заглядывая в тетрадь.Послушать его собирались люди из других приходов, а так как многимсвященникам нередко приходится служить перед полупустыми скамьями, у негобыли основания ощущать свое превосходство. К тому же он был очень приятнымчеловеком - благожелательным, остроумным, откровенным, и в его тоненикогда не проскальзывала усмешка подавленной горечи или другие подобныечувства, которыми добрая половина из нас постоянно досаждает своим друзьями знакомым. Лидгейт испытывал к нему большую симпатию и хотел бы стать егодругом. Вот почему он избегал думать о назначении капеллана и убеждал себя, чтоэто досадное дело совершенно его не касается и, может быть, ему вообще ненужно будет участвовать в голосовании. По просьбе мистера Булстрода онсоставлял планы размещения больных в новой больнице, и потому они частовиделись. Банкир ясно показывал, что твердо полагается на Лидгейта, но опредстоящем выборе между Тайком и Фербратером больше не упоминал. Однакокогда состоялось заседание попечительского совета старой больницы иЛидгейт узнал, что на следующую пятницу назначено совещание директоров иврачей, на котором будет рассматриваться вопрос о назначении капеллана, онс раздражением понял, что должен в ближайшие три дня решить для себя, накакую сторону он встанет в этой тривиальной мидлмарчской распре.Внутренний голос твердил ему, что Булстрод здесь - премьер-министр и чтоот назначения Тайка зависит, получит ли он, Лидгейт, должность или нет,остаться же без нее ему никак не хотелось. Его собственные наблюденияежеминутно подтверждали слова Фербратера о том, что Булстрод не проститпротиводействия своей воле. "Черт бы побрал их мышиную возню!" - такаямысль не раз посещала его по утрам во время бритья (процесса,располагающего к размышлениям), после того как он пришел к выводу, чтопора представить все дело на суд своей совести. Бесспорно, противназначения мистера Фербратера можно было выдвинуть достаточно вескиевозражения - у него и так уже много различных обязанностей, особенно есливспомнить, сколько времени он тратит на занятия, к его приходу отношенияне имеющие. Далее, несмотря на все свое уважение к нему, Лидгейт никак немог свыкнуться с тем, что мистер Фербратер играет в карты ради денег, -конечно, вист ему нравился сам по себе, но целью его оставался выигрыш.Мистер Фербратер любил рассуждать о желательности всяких игр, утверждая,что без них ум англичанина неминуемо закоснеет. Однако Лидгейт несомневался, что священник играл бы заметно реже, если бы выигрыш неприносил ему денег. В "Зеленом драконе" был бильярдный зал, которыйопасливые матери и жены считали главным источником соблазна в Мидлмарче.Мистер Фербратер был отличным бильярдистом и хотя не принадлежал кзавсегдатаям "Зеленого дракона", но, по слухам, иногда заглядывал туда вдневные часы, играл на деньги и выигрывал. К тому же он не скрывал, чтокапелланом хотел бы стать только из-за сорока фунтов жалованья. Лидгейт небыл пуританином, но он не любил азартных игр, и деньги, полученные такимспособом, казались ему нечистыми. К тому же его жизненный идеал внушал емуотвращение к подобной погоне за мелкими суммами. До сих пор егособственные нужды удовлетворялись без каких-либо забот с его стороны, ион, как и подобает джентльмену, не привык скупиться на полукроны: о томже, чтобы самому раздобывать эти полу кроны, он и помыслить не мог. Он,конечно, знал, что не богат, но бедным он себя никогда не чувствовал и былнеспособен вообразить ту роль, которую отсутствие денег играет вчеловеческих поступках. Деньги никогда не были для него движущей силой. Апотому он не находил оправдания для такого сознательного стремления кнебольшой наживе. Это было для него настолько омерзительно, что он даже непытался вычислить соотношение между доходом мистера Фербратера и его болееили менее необходимыми расходами. Возможно, он не стал бы производитьподобные вычисления, если бы речь шла и о нем самом. И теперь, перед голосованием, это отвратительное обстоятельство вопиялопротив мистера Фербратера гораздо громче, чем раньше. Насколько проще былобы выбирать образ действий, если бы человеческие характеры были болеепоследовательными, и особенно если бы наши друзья всегда и во всехотношениях подходили для тех обязанностей, которые хотели бы на себявзять! Лидгейт испытывал полную уверенность, что, несмотря на Булстрода,проголосовал бы за мистера Фербратера, если бы возражения против него всеже не были вескими, - он ведь не собирается стать вассалом Булстрода! Сдругой стороны, Тайк - человек, всецело преданный своему клерикальномудолгу и как младший священник при часовне в приходе св.Петра располагаетдостаточным свободным временем. И в сущности, никто ничего дурного омистере Тайке сказать не мог. Каждый замечал только, что терпеть его неможет и что он наверное лицемер. Нет, со своей точки зрения, Булстрод былрешительно прав. Но к какому бы решению Лидгейт ни начинал склоняться, он испытывалвнутреннюю неловкость, и это возмущало его гордость. Ему не хотелосьссориться с Булстродом, подвергая опасности осуществление своих заветныхцелей Но ему не хотелось и голосовать против Фербратера, лишая егодолжности и жалованья, тем более что эти сорок фунтов, может быть,избавили бы священника от недостойной нужды в карточных выигрышах. Крометого, Лидгейту было неприятно сознание, что, голосуя за Тайка, онизвлекает из этого выгоды для себя. Но для себя ли? Люди, конечно, будутговорить именно так, намекая, что он старается войти в милость кБулстроду, чтобы занять положение повиднее и добиться успеха. Ну и что?Он-то знает, что если бы дело шло о его личной судьбе, он не придавал быни малейшего значения ни дружбе банкира, ни его вражде. Ему нужна толькоработа, только воплощение его идей. Так разве он не вправе поставить новуюбольницу, где у него будет возможность изучать разные типы горячек ипроверять действие лекарств, выше всего, что связано с должностьюкапеллана? Впервые в жизни Лидгейт ощутил сковывающее давление, казалосьбы, мелких обстоятельств, их непостижимую паутинообразную сложность. Онтак и не завершил этого внутреннего спора и, отправляясь в больницу, всущности, надеялся только, что во время обсуждения выяснятся какие-тообстоятельства, которые склонят чашу весов на одну сторону, а потому вголосовании не будет нужды. Мне кажется, он полагался также на воздействиеминуты, на внезапно возникающее жаркое чувство, которое сразу облегчаетрешение, чего невозможно добиться никакими хладнокровными рассуждениями.Но как бы то ни было, он еще не знал твердо, за кого подаст голос, итолько внутренне восставал против навязанной ему необходимости становитьсяна чьи-то сторону. Совсем недавно это показалось бы ему нелепым образчикомскверной логики: он, с его неуклонной решимостью сохранять независимость,с его высокими целями, в самом начале оказался в тисках ничтожной дилеммы,любое решение которой было ему тягостно. В студенческие годы он рисовалсвои действия на избранном поприще совсем, совсем иначе. Лидгейт вышел из дома довольно поздно, и доктор Спрэг с двумя другимиврачами, а также несколько директоров уже были в зале. Однако мистерБулстрод - казначей и председатель - еще не явился. Из разговоровприсутствующих как будто следовало, что исход голосования отнюдь непредрешен и большинство Тайку вовсе не так уж обеспечено. Оба старейшихврача, как ни удивительно, на этот раз оказались единодушны, а вернее, поразным причинам собирались действовать одинаково. Доктор Спрэг, плотныйтолстяк, был, как все и предполагали, на стороне мистера Фербратера.Существовало сильнейшее подозрение, что он вообще неверующий, но почему-тоМидлмарч прощал ему этот изъян, словно лорду-канцлеру. Возможно даже, егопрофессиональная репутация от этого только выигрывала, поскольку старинноеубеждение, будто всякое искусство есть порождение неправедности, все ещежило в душах и тех его пациенток, которые придерживались самых строгихвзглядов на оборки и догматы. Возможно, именно дух отрицания, пребывавшийв докторе, побуждал называть его твердолобым и сухим - качества натуры,также считающиеся благоприятными для накопления медицинских знаний. Вовсяком случае, одно не вызывает сомнений: появись в Мидлмарче доктор ствердыми религиозными взглядами, набожный и во всех отношениях деятельноблагочестивый, общество немедленно пришло бы к заключению, что врач онникуда не годный. В этом смысле доктору Минчину очень повезло (с точки зрения егопрофессии): религиозность его была весьма терпима и давала своего родамедицинскую санкцию всякой вере, независимо от смысла доктрины и от того,посещал ли пациент церковь или сектантскую молельню. Если мистер Булстродзаявлял, как это было у него в обычае, что церковь должна стоять налютеранской доктрине оправдания верой, доктор Минчин высказывал убеждение,что человек - не просто машина или случайное скопление атомов; если миссисУимпл, жалуясь на желудочные колики, говорила о божественномпредопределении, доктор Минчин предпочитал не замыкать окна разума ивозражал против твердо установленных границ; если пивовар-унитарианинвышучивал Афанасиев символ веры (*63), доктор Минчин цитировал "Опыт очеловеке" Александра Попа (*64). Ему не нравился несколько вольный стильдоктора Спрэга - он предпочитал солидные цитаты и изысканность во всем.Было известно, что он состоит в родстве с каким-то епископом и иногдагостит "во дворце". Мягкие пухлые руки, бледный цвет лица и округлость фигуры придавалидоктору Минчину большое сходство с кротким священнослужителем, тогда какдоктор Спрэг был выше среднего роста, его панталоны постоянно собиралисьскладками на коленях, открывая голенища сапог в ту эпоху, когда модатребовала башмаков с пряжками, и он топал в прихожей и на лестнице так,словно приходил чинить крышу. Короче говоря, он обладал весом, а потомумог вступить в открытую схватку с болезнью и швырнуть ее на обе лопатки.Доктор же Минчин был более способен обнаружить тайную засаду болезни иобойти ее с тыла. Оба они примерно в равных долях делили таинственнуюпривилегию врачебной славы и весьма церемонно скрывали презрение кискусству друг друга. Считая себя медицинскими столпами Мидлмарча, онивсегда были готовы объединиться против любых новаторов, а также профанов,пытающихся вмешиваться в то, что их не касается. Поэтому в душе обаодинаково не терпели мистера Булстрода, но доктор Минчин никогда прямоэтого не показывал, а в тех случаях, когда позволял себе не согласиться сним, всякий раз подробно объяснял причину этого миссис Булстрод, котораятвердо верила, что ее конституцию понимает только доктор Минчин. Профан,который вмешивался в действия дипломированных врачей и постоянно навязывалкакие-то свои нововведения, одним этим оскорблял профессиональноедостоинство, хотя, в сущности, именитой паре он досаждал гораздо меньше,чем хирургам-аптекарям, по контракту обязанным лечить неимущих. И докторМинчин в полной мере разделял негодование против Булстрода, вызванное тем,что он, по-видимому, решил покровительствовать Лидгейту. Давноутвердившиеся лекари мистер Ренч и мистер Толлер как раз дружескитолковали в сторонке о том, что Лидгейт - безмозглый франт и орудиеБулстрода. Друзьям и знакомым, не причастным к медицинской профессии, онидружно расхваливали молодого своего коллегу, который тоже поселился вгороде, когда доктор Пикок удалился на покой, и не имел иных рекомендаций,кроме собственных достоинств и таких свидетельств солидныхпрофессиональных знаний, как то обстоятельство, что он, по-видимому, нетратил времени на изучение других отраслей науки. Было ясно, что Лидгейтотказывается составлять лекарства с единственной целью бросить тень натех, кто нисколько его не хуже, и еще для того, чтобы затемнить различиемежду собственным положением простого практикующего врача и докторов суниверситетскими дипломами, которые в общих интересах профессии считалисвоим долгом тщательно сохранять все положенные градации. Особенно когдаречь шла о человеке, не учившемся ни в Оксфорде, ни в Кембридже, непроходившем там ни анатомической, ни врачебной практики и лишь развязноссылавшемся на знания и опыт, якобы приобретенные в Эдинбурге и Париже,где, возможно, наблюдения за болезнями ведутся и широко, но вот с какимирезультатами? Таким образом, в умах присутствующих Булстрод на этот раз оказалсясвязанным с Лидгейтом, а Лидгейт с Тайком, и благодаря столь большомувыбору взаимозаменяемых имен в вопросе о назначении капеллана различныеумы вынесли относительно него совершенно одинаковые заключения. Не успев войти, доктор Спрэг заявил без обиняков, обращаясь ко всемприсутствующим: - Я за Фербратера. Против жалованья я не возражаю. Но почему отбиратьего у приходского священника? Он ведь небогат - а кроме расходов насодержание дома и церковную благотворительность, ему пришлось застраховатьсвою жизнь. Положите ему в карман сорок фунтов, и вы сделаете доброе дело.И он отличный человек, Фербратер, - от попа в нем не больше, чемнеобходимо тому, кто носит духовный сан. - О-хо, доктор! - сказал старый мистер Паудрелл, удалившийся от делторговец скобяным товаром, человек в городе влиятельный. Возглас этотпредставлял собой нечто среднее между смехом и парламентским выражениемнеодобрения. - Вы, конечно, можете иметь свое мнение. Однако нас должнызаботить не чьи-то доходы, а души больных бедняков. - Лицо и голос мистераПаудрелла выражали самое искреннее чувство. - Мистер Тайк - истинныйевангелический проповедник. И я подал бы голос против собственной совести,если бы подал его не за мистера Тайка. Да-да. - Противники мистера Тайка, насколько мне известно, никого не просилиподавать голос против собственной совести, - сказал мистер Хекбат, богатыйкожевник и весьма красноречивый человек. Его сверкающие очки и дыбящиесянадо лбом волосы с упреком повернулись в сторону злополучного мистераПаудрелла. - Но по моему убеждению, нам, как директорам, надлежитвзвесить, будем ли мы считать единственной своей обязанностью одобрениепредложений, исходящих от одного лишь лица. Найдется ли среди членовнашего собрания такой, кто подтвердит, что он потребовал бы удалениясвященнослужителя, который много лет исполнял обязанности капеллана вбольнице, если бы не настояния некоторых особ, склонных рассматривать всеучреждения нашего города лишь как средства для достижения своихсобственных целей? Я не хочу бросить тени ни на чьи побуждения - пустьчеловек отдает в них отчет своему Творцу, но я утверждаю, что тутдействуют влияния, несовместимые с истинной независимостью, и чтопресмыкающаяся угодливость обычно порождается обстоятельствами, о которыхгоспода, ведущие себя таким образом, опасаются говорить вслух либо изнравственных, либо из финансовых соображений. Сам я мирянин, но уделялзначительное внимание различным религиозным толкам... - А, к черту религиозные толки! - вмешался мистер Фрэнк Хоули, адвокати секретарь городского управления, который редко посещал подобныезаседания, но на этот раз поспешно вошел в зал с хлыстом в руке. - Намздесь до них нет дела. Фербратер выполнял свои обязанности в больнице,каковы бы они ни были, не получая вознаграждения, и если теперь решеноплатить за них жалованье, получать его должен он. Если Фербратераотстранят, это будет черт знает что такое. - Мне кажется, присутствующим не следует переходить на личности, -сказал мистер Плимдейл. - Я буду голосовать за назначение мистера Тайка,но мне бы и в голову не пришло, если бы мистер Хекбат не намекнул на это,что я - пресмыкающийся угодник. - Я нигде не переходил на личности. Я совершенно ясно сказал, если мнебудет разрешено повторить или хотя бы закончить то, что я намеревался... - А, Минчин! - воскликнул мистер Фрэнк Хоули, и все отвернулись отмистера Хекбата, предоставляя ему скорбеть о бесполезности высокихприродных дарований в Мидлмарче. - Послушайте, доктор, вы ведь на сторонеправого дела, э? - Надеюсь, - ответил доктор Минчин, кивая всем и пожимая кое-кому руки.- Как бы дорого это ни обходилось моим чувствам. - Ну, тут может быть только одно чувство: симпатия к тому, коговышвыривают вон, - сказал мистер Фрэнк Хоули. - Признаюсь, я симпатизирую и другой стороне. И питаю к ней не меньшееуважение, - ответил доктор Минчин, потирая ладони. - Я считаю мистераТайка превосходнейшим человеком, превосходнейшим... и не сомневаюсь, чтоего кандидатура была предложена из самых безупречных побуждений. Чтокасается меня, я от души желал бы отдать ему мой голос. Но я вынужденпризнать, что права мистера Фербратера более весомы. Он прекрасныйчеловек, умелый проповедник и городской старожил. Старый мистер Паудрелл молча обвел присутствующих грустным взглядом.Мистер Плимдейл нервно поправил складки пышного галстука. - Надеюсь, вы не станете утверждать, что Фербратер - образцовыйсвященнослужитель, - объявил, входя в зал, мистер Ларчер, владелецизвозной конторы. - Я ничего против него не имею, но, по-моему, такиеназначения налагают на нас долг по отношению к городу, не говоря уж оболее высоких предметах. На мой взгляд, для священника Фербратернедостаточно взыскателен к себе. Я не хочу ни в чем его упрекать, но онбудет появляться в больнице настолько редко, насколько это будет зависетьот него. - Лучше редко, чем слишком часто, черт побери, - заявил мистер Хоули,чья склонность к крепким выражениям была известна всем в этой частиграфства. - Больным трудно выдерживать много молитв и проповедей. Арелигия методистского толка скверно действует на бодрость духа и вреднадля здоровья, э? - добавил он, быстро обернувшись к четырем врачам. Но ему никто не ответил, потому что в зал вошли еще три джентльмена иначался обмен более или менее сердечными приветствиями. Это былипреподобный Эдвард Тизигер, священник прихода св.Петра, мистер Булстрод инаш приятель мистер Брук из Типтона, который недавно разрешил включитьсебя в число директоров, но не посещал заседаний. Однако на этот разБулстроду удалось его уговорить. Теперь все были в сборе, кроме Лидгейта. Члены совета уселись, и мистер Булстрод, бледный и сдержанный, какобычно, занял председательское место. Мистер Тизигер, умеренныйевангелист, высказал пожелание, чтобы назначение получил его друг мистерТайк, человек весьма усердный в вере, который служит в часовне, а потомуотдает спасению душ не так уж много времени и может без всякого ущербавзять на себя новые обязанности. Желательно, чтобы капеллан, назначаемый вбольницу, был полон ревностного пыла, так как перед ним открываются особыевозможности духовного воздействия, и хотя решение выплачивать капелланужалованье следует только одобрить, необходимо бдительно следить, чтобыдолжность эта не превратилась в синекуру. Мистер Тизигер держался с такимспокойным достоинством, что несогласным оставалось только молча беситься. Мистер Брук был убежден, что у всех в этом вопросе намерения самыелучшие. Сам он не занимался делами старой больницы, хотя его всегда оченьинтересует все, что может принести пользу Мидлмарчу, и он весьма счастливрассматривать вместе со здесь присутствующими джентльменами любые вопросы,связанные с общественным благом, - "любые такие вопросы, знаете ли", -повторил мистер Брук, по обыкновению многозначительно кивая. - Я очень занят своими обязанностями мирового судьи и собираниемдокументальных свидетельств, но я считаю, что мое время принадлежитобществу... И, короче говоря, мои друзья убедили меня, что капеллан,получающий жалованье... жалованье, знаете ли - это превосходно. И ясчастлив, что могу присутствовать здесь и проголосовать за назначениемистера Тайка, который, насколько я понял, человек редких качеств,апостолический и красноречивый, ну и так далее. И, разумеется, я не откажуему в моем голосе... при указанных обстоятельствах, знаете ли. - Мне кажется, вам вдолбили только одну сторону вопроса, мистер Брук, -сказал мистер Фрэнк Хоули, который никого не боялся и как истый ториотносился подозрительно к предвыборным маневрам кандидатов не от егопартии. - Вам, по-видимому, неизвестно, что один из достойнейших нашихсвященников в течение многих лет исполнял обязанности больничногокапеллана без всякого вознаграждения и что его предполагают заменитьмистером Тайком. - Простите меня, мистер Хоули, - сказал Булстрод. - Мистер Брук былсамым подробным образом осведомлен о характере мистера Фербратера и егоположении. - Осведомлен врагами мистера Фербратера! - воскликнул мистер Хоули. - Надеюсь, личная неприязнь тут никакой роли не играет, - сказал мистерТизигер. - А я могу поклясться в обратном, - возразил мистер Хоули. - Господа, - негромко произнес мистер Булстрод, - суть вопроса можносообщить очень кратко, и если возникли сомнения, что кто-то из тех, комупредстоит сейчас подать свой голос, не был ознакомлен с ней в достаточноймере, я готов изложить все соображения, имеющие отношение к делу. - Не вижу в этом смысла, - сказал мистер Хоули. - Полагаю, мы всезнаем, кому собираемся отдать свой голос. Человек, который хочетподдержать справедливость, не ждет, чтобы его знакомили со всеми сторонамивопроса в последнюю минуту. У меня нет лишнего времени, и я предлагаюголосовать немедленно. Последовал короткий, но жаркий спор, а затем каждый, написав на листкебумаги "Тайк" или "Фербратер", опустил его в стеклянный стакан. И тутмистер Булстрод увидел в дверях Лидгейта. - Как вижу, голоса пока разделились поровну, - сказал мистер Булстродчетким злым голосом и посмотрел на Лидгейта. - Остается подать решающийголос - вам, мистер Лидгейт. Будьте так добры, возьмите листок. - Ну, так дело решено, - сказал мистер Ренч, вставая. - Мы все знаем,как проголосует мистер Лидгейт. - Вы, кажется, вкладываете в свои слова какой-то особый смысл? - сказалЛидгейт с некоторым вызовом, держа карандаш над бумагой. - Я просто говорю, что вы проголосуете так же, как мистер Булстрод. Вынаходите это оскорбительным? - Быть может, это кого-нибудь и оскорбляет. Но мне это не помешаетпроголосовать так же, как он. И Лидгейт написал "Тайк". Вот так преподобный Уолтер Тайк стал капелланом старой больницы, аЛидгейт продолжал и дальше работать с мистером Булстродом. Он искреннесчитал, что Тайк, возможно, больше подходил для этой должности, но совестьтвердила ему, что если бы не кое-какие посторонние влияния, онпроголосовал бы за мистера Фербратера. А потому назначение капелланаосталось для него болезненным воспоминанием о том, как мелочныемидлмарчские интриги заставили его поступиться независимостью. Может личеловек быть доволен своим решением, когда он в подобных обстоятельствахстолкнулся с подобной альтернативой? Не больше, чем он бывает доволеншляпой, которую вынужден был выбрать из тех, какие предлагает ему мода, иносит в лучшем случае с безразличием, видя вокруг себя людей в таких жешляпах. Однако мистер Фербратер держался с ним по-прежнему дружески. Характермытаря и грешника отнюдь не всегда далек от характера современногофарисея, ибо мы в большинстве своем столь же мало способны замечатьнедостатки своего поведения, как и недостатки наших доводов или тупостьнаших шуток. Но священник св.Ботольфа ни в чем не был схож с фарисеем и,признавая себя таким же, как все люди, поразительно от них отличался в томотношении, что умел извинять тех, кто думал о нем не слишком лестно, ибеспристрастно судить чужие поступки, даже когда они причиняли ему вред. - Мир меня обломал, я знаю, - сказал он как-то Лидгейту. - Но, с другойстороны, я отнюдь не сильный человек и никогда не обрету славы. Выбор,предложенный Геркулесу, - красивая сказка, но Продик (*65) весьма облегчилего для героя: как будто достаточно первого благого решения. Есть ведь идругие легенды - почему он взял в руки прялку и каким образом надел подконец рубашку Несса. Мне кажется, одно благое решение может удержатьчеловека на верном пути, только если ему будут в этом способствоватьблагие решения всех остальных людей. Рассуждения мистера Фербратера не всегда укрепляли бодрость духа: он небыл фарисеем, но ему не удалось избежать той низкой оценки человеческихвозможностей, которую мы торопливо выводим из наших собственных неудач.Лидгейт подумал, что воля мистера Фербратера до жалости слаба.
19
И видите, другая спит на ложе, Ладонь под щеку подложив... Данте, "Божественная комедия" ("Чистилище")
Когда Георг Четвертый еще правил в Виндзоре, когда герцог Веллингтонбыл премьер-министром, а мистер Винси - мэром древней корпорацииМидлмарча, миссис Кейсобон, урожденная Доротея Брук, отправилась всвадебное путешествие в Рим. В те дни мир в целом знал о добре и зле насорок лет меньше, чем ныне. Путешественники редко хранили исчерпывающиесведения о христианском искусстве в голове или в кармане, и дажеблистательнейший из тогдашних английских критиков (*66) принял усыпаннуюцветами гробницу вознесшейся богоматери за богато украшенную вазу,рожденную фантазией художника. Закваска романтизма, помогшего восполнитьмногие тусклые пробелы любовью и знанием, еще не оживила ту эпоху и непроникла в обычные кушанья, а только бродила в сердцах и умах неких жившихв Риме длинноволосых немецких художников, чья восторженная энергиязаражала юношей и других национальностей, которые работали илибездельничали рядом с ними. В одно прекрасное утро молодой человек с волосами лишь умереннодлинными, хотя густыми и кудрявыми, однако одетый и державшийся какангличанин, отвернулся от Бельведерского торса и залюбовался великолепнымвидом гор, который открывается из полукруглого вестибюля, соседствующего сэтим ватиканским залом. Он был так поглощен созерцанием пейзажа, чтозаметил появление темноглазого, чем-то взволнованного немца, только когдатот положил ему руку на плечо и сказал с сильным акцентом: - Быстрей туда, не то она изменит позу. Молодой человек встрепенулся, и они оба быстро прошли мимо Мелеагра взал, где отдыхающая Ариадна, которую тогда называли Клеопатрой, покоитсяна пьедестале во всей мраморной пышности своей красоты, и складки одеянияоблегают ее, легкие и нежные, точно цветочные лепестки. Друзья как разуспели увидеть возле этой полулежащей фигуры еще одну - фигуру цветущеймолодой женщины, чьи формы, столь же прекрасные, как у мраморной Ариадны,скрывало аскетически серое одеяние. Длинная накидка, завязанная у шеи,была отброшена за локти, и красивая рука без перчатки подпирала щеку,немного сдвинув назад белый касторовый капор, который обрамлял ее лицо ипросто уложенные темно-каштановые волосы, точно нимб. Она не глядела настатую и, возможно, не думала о ней - ее большие глаза были мечтательноустремлены на полоску солнечного света, пересекавшую пол. Но едва молодыелюди остановились, словно любуясь Клеопатрой, она почувствовала ихприсутствие и, не взглянув на них, направилась к служанке и курьеру,которые ждали у дверей зала. - Ну, что ты скажешь об этом удивительном контрасте? - спросил немец,посмотрел на приятеля, словно приглашая его восхититься, и продолжал своиизлияния, не дожидаясь ответа. - Тут лежит античная красота, даже в смертине сходная с трупом, но лишь замкнувшаяся в полном удовлетворении своимчувственным совершенством. А рядом стоит красота, исполненная жизни,таящая в груди память о долгих веках христианства. Но ей недостает одеяниямонахини. По-моему, она принадлежит к тем, кого вы называете квакерами,хотя на моей картине я изобразил бы ее монахиней. Впрочем, она замужем - явидел кольцо на этой удивительной руке, иначе я принял бы тощегоGeistlicher [священника (нем.)] за ее отца. Некоторое время назад я видел,как он с ней прощался, и вдруг вот сейчас она предстала передо мной в этойвеликолепной позе. Ты только подумай! Может быть, он богат и захочетзаказать ее портрет. Но что толку глядеть ей вслед - вон она, уезжает.Давай проследим, где она живет. - Нет-нет, - сказал его друг, сдвигая брови. - Ты какой-то странный, Ладислав. Словно тебя что-то поразило. Ты еезнаешь? - Я знаю, что она жена моего кузена, - ответил Уилл Ладислав и,сосредоточенно хмурясь, направился к дверям зала. Немец шел рядом с ним,не спуская с него глаз. - Как? Этот Geistlicher? Он больше похож на дядю, чем на кузена. И этоболее полезное родство. - Он мне не дядя и даже не кузен, а просто дальний родственник, -ответил Ладислав раздраженно. - Schon, schon [ладно, ладно (нем.)]. Ну, не огрызайся. Ты ведь несердишься на меня за то, что, по-моему, я еще не видывал такой идеальнойюной мадонны, как госпожа Дальняя Родственница? - Сержусь? Вздор! Я видел ее только один раз и всего несколько минут,когда мой родственник познакомил нас перед самым моим отъездом из Англии.Она тогда была еще его невестой. И я не знал, что они собираются в Рим. - Но теперь ты ведь пойдешь их повидать? Раз тебе известна их фамилия,узнать, где они поселились, нетрудно. Заглянем в почтовую контору? И тыпоговоришь про портрет. - Черт побери, Науман! Я еще не знаю, пойду ли я. Я не такбесцеремонен, как ты. - Ба! Просто ты дилетант и любитель. Будь ты художником, ты увидел бы вгоспоже Дальней Родственнице античную оболочку, одушевленную христианскойверой. Своего рода христианская Антигона (*67) - чувственная сила,подчиняющаяся власти духа. - И считал бы, что ее главное назначение в жизни - позировать тебе длякартины: божественное начало получило бы высшее воплощение и только что неисчерпало бы себя на твоем холсте. Да, я дилетант - да, я не думаю, чтовся вселенная устремляется к постижению темной символики твоих картин. - Но ведь так оно и есть, мой милый! В той мере, в какой вселеннаяустремляется сквозь меня, Адольфа Наумана, это так, - ответил добродушныйхудожник и положил руку на плечо Ладислава, нисколько не обиженный егонеожиданной вспышкой. - Посуди сам. Мое существование подразумеваетсуществование всей вселенной, верно? А мое назначение - писать картины, икак художника меня осенила идея, genialisch [гениальная (нем.)] идеякартины с твоей троюродной тетушкой или дальней прабабушкой, из чегоследует, что вселенная устремляется к этой картине посредством багра иликрючка, который есть я, - ведь верно? - Но что, если другой крючок, который есть я, устремляется, чтобыпомешать ей? Тогда все выглядит далеко не так просто. - Почему же? Результат борьбы будет тем же - написанная картина илиненаписанная картина. Уилл не мог устоять против такой невозмутимости, и туча на его лицерассеялась в солнечном сиянии смеха. - Так как же, друг мой, ты мне поможешь? - с надеждой в голосе спросилНауман. - Нет. Какой вздор, Науман! Английские дамы ведь не натурщицы, готовыек услугам любого и каждого. К тому же ты хочешь выразить своей картинойслишком уж многое, а напишешь просто портрет, неплохой или скверный, нанекоем фоне, который знатоки будут объяснять, хвалить или бранить, каждыйпо-своему. А что такое портрет женщины? В конце-то концов ваша живопись,ваши изобразительные искусства довольно-таки беспомощны. Они путают изатемняют идеи, вместо того чтобы рождать их. Язык - куда более могучеесредство выражения. - Да, для тех, кто не способен писать картины, - сказал Науман. - Тутты совершенно прав. Я ведь не советовал тебе заниматься живописью, другмой. Добродушный художник не был лишен жала, но Ладислав не показал и вида,что почувствовал укол. Он продолжал, словно не слыша: - Язык создает более полный образ, который только выигрывает благодарянекоторой неясности. В конце концов истинное зрение - внутри нас, иживопись терзает наш взгляд вечным несовершенством. И особенно изображенияженщин. Как будто женщина - всего лишь сочетание красок! А движения, азвук голоса? Даже дышат они по-разному и с каждым новым мгновениемстановятся иными. Вот, например, женщина, которую ты только что видел, -как ты изобразишь ее голос? А ведь голос ее даже божественнее ее лица. - Так-так! Ты ревнуешь. Никто не смеет думать, будто он способеннаписать твой идеал. Это серьезно, друг мой! Твоя двоюродная тетушка! "DerNeffe als Onkel" ["Племянник в качестве дяди" (нем.)] в трагическом смысле- ungeheuer! [чудовищно! (нем.)] - Науман, мы с тобой поссоримся, если ты еще раз назовешь эту даму моейтетушкой. - А как я должен ее называть? - Миссис Кейсобон. - Отлично. Ну, а предположим, я познакомлюсь с ней вопреки тебе иузнаю, что она желает, чтобы ее написали? - Да, предположим! - пробормотал Уилл Ладислав презрительно, чтобыпрекратить этот разговор. Он сознавал, что сердится по совершенноничтожным и даже выдуманным поводам. Ну, какое ему дело до миссисКейсобон? И тем не менее он чувствовал, что в его отношении к нейпроизошла какая-то перемена. Существуют натуры, постоянно создающие длясебя коллизии и кульминации в драмах, которые никто не собирается с нимиразыгрывать. Их горячность пропадает втуне, ибо объект ее, ничего неподозревая, хранит полное спокойствие.
20
Ребенок брошенный, внезапно пробужден, Глядит по сторонам, открыв в испуге глазки, Но видит он лишь то, чего не видит он: Ответный взор любви и ласки.
Два часа спустя Доротея сидела в задней комнате прекрасной квартиры наВиа-Систина, служившей ей будуаром. Мне остается с огорчением добавить, что она судорожно рыдала, ища вслезах облегчения измученному сердцу с тем отчаянием, какому женщина,привыкшая постоянно сдерживаться из гордости и из деликатности поотношению к другим, порой поддается, когда уверена, что никто не нарушитее уединения. Мистер же Кейсобон собирался задержаться в Ватикане. Однако Доротея даже себе не могла бы точно назвать причину своего горя,и лишь одна ясная и четкая мысль пробивалась сквозь смятение в ее мозгу идуше, одно жгучее самообвинение: что ее отчаяние - плод духовной бедности.Она вышла замуж за человека, которого избрала сама, а к тому же, в отличиеот других юных новобрачных, всегда видела в браке лишь начало новыхобязанностей и все время говорила себе, что мистер Кейсобон бесконечнопревосходит ее умом и потому она не сможет делить с ним многие егозанятия. В довершение всего после недолгих лет девичества, проведенных вмирке узких понятий и представлений, она внезапно очутилась в Риме, этомзримом воплощении истории, где прошлое целого полушария словно шествовалов похоронной процессии с изображениями неведомых предков (*68) и трофеями,добытыми в дальних краях. Но эти величественные обломки былого только еще больше сообщали еезамужеству странный оттенок сновидения. Доротея жила в Риме уже шестуюнеделю и в теплые ясные утра, когда осень и зима словно прогуливаются рукаоб руку, как любящие супруги, одному из которых вскоре предстоит тоскливыйхолод одиночества, она ездила кататься - сперва с мистером Кейсобоном, нов последние дни чаще с Тэнтрип и их надежным курьером. Ее водили по лучшимкартинным галереям, возили любоваться знаменитыми пейзажами, показывали ейсамые величественные руины и самые великолепные церкви, однако теперь онапредпочитала поездки в Кампанью, чтобы побыть наедине с землей и небомвдали от маскарада столетий, где ее собственная жизнь, казалось, надеваламаску и непонятный костюм. Для тех, кто смотрит на Рим взглядом, исполненным животворной силызнания, которое вдыхает пылающую душу во все памятники истории ипрослеживает скрытые связи, объединяющие римские контрасты в стройноецелое, Вечный Город, возможно, еще остается духовным центром и наставникоммира. Но пусть они вообразят еще один контраст: колоссальные хаотическиеоткровения столицы древней империи и папства - и девушка, котораявоспитана в духе английского и швейцарского пуританства, с историейзнакома только в ее худосочном протестантском истолковании, а в искусствене пошла дальше расписывания вееров; девушка, чья пылкость преобразила еескудные знания в принципы и подчинила этим принципам все ее действия, ачуткость и впечатлительность превращали самые абстрактные предметы висточник радости или страданий; девушка, которая совсем недавно сталаженой и вдруг обнаружила, что восторженно предвкушавшийся новый неведомыйдолг вверг ее в бурный водоворот мыслей и чувств, связанных всего лишь сее собственной судьбой. Грозная тяжесть непостижимого Рима не ложитсябременем на пустенькие души веселых нимф, ибо они видят в нем просто фондля развлечений англо-иностранного общества, но у Доротеи не было такойзащиты от глубоких впечатлений. Развалины и базилики, дворцы и каменныеколоссы, ввергнутые в убогость настоящего, где все живое и дышащее словнопогружено в трясину суеверий, отторгнутых от истинного благочестия,неясная, но жадная титаническая жизнь, глядящая и рвущаяся со стен ипотолков, бесконечные ряды белых фигур, чьи мраморные глаза словно хранятсмутный свет чуждого мира - все эти неисчислимые остатки надменныхидеалов, и чувственных и духовных, беспорядочно перемешанные снеопровержимыми свидетельствами нынешнего забвения и упадка, сначалапотрясли ее, словно удар электрического тока, а затем подавили, и онаиспытывала томительное болезненное недоумение, которое возникает, когдачувства немеют от избытка и смятения мыслей. Образы, неясные и в то жевремя исполненные жаркой силы, властно вторглись в ее юное восприятие иоставались живыми в ее памяти, даже когда она о них не думала, воскресая встранных ассоциациях на протяжении всей ее дальнейшей жизни. Нашинастроения часто воплощаются в мысленных картинах, которые сменяют другдруга словно на экране волшебного фонаря, и с тех пор Доротея, когда еюовладевала глухая тоска, вновь видела перед собой величественные сводысобора святого Петра, гигантский бронзовый балдахин, неукротимуюрешительность в позах и даже в складках одеяний пророков и евангелистов намозаиках вверху и вывешенные к рождеству занавесы, алеющие повсюду, словноглаза были неспособны различать другие цвета. Впрочем, такое внутреннее потрясение далеко не исключительно - юныедуши во всей их наивной обнаженности постоянно ввергаются в хаос тягостныхнесоответствий, и им предоставляется "самим встать на ноги", а старшие иопытные люди тем временем спокойно занимаются собственными делами. И я недумаю, что зрелище миссис Кейсобон, рыдающей от отчаяния через шестьнедель после свадьбы, будет сочтено трагическим. Замена воображаемогобудущего настоящим неизбежно сопровождается определенными разочарованиямии страхами, и это вполне обычно, а то, что обычно, по нашему внутреннемуубеждению, не может сокрушить человеческое сердце. Тот элемент трагедии,который заключается именно в ее обычности, пока еще недоступен загрубеломувосприятию рода людского, а возможно, мы попросту не приспособлены к тому,чтобы выдерживать длительное соприкосновение с ним. Если бы мы моглипроникать в глубины обычной жизни и постигать то, что там происходит, этобыло бы так, словно мы обрели способность слышать, как растет трава и какбьется сердце белочки, - мы погибли бы от того невероятного шума, которыйтаится по ту сторону тишины. Но пока даже проницательнейшие из нас отличнозащищены душевной глухотой. Но как бы то ни было, Доротея плакала, однако, если бы ее попросилиобъяснить причину, она, подобно мне, прибегла бы лишь к общим словам:уточнить значило бы попытаться изложить историю игры светотени, ибовидение нового подлинного будущего, вытесняющего воображаемое, слагалосьиз бесконечных мелочей, которые накапливались с постепенностью,незаметной, как движение минутной стрелки, и теперь Доротее супружескийдолг и мистер Кейсобон представлялись совсем не такими, какими рисовалисьв ее девичьих мечтах. Пока еще протекло слишком мало времени, чтобы онамогла вполне осознать это изменение или хотя бы признаться себе, что такоеизменение происходит, - а тем более дать иное направление преданности илояльности, которые настолько прочно вошли в ее духовный строй, что раноили поздно она неизбежно должна была на них опереться. Непрерывный бунт,хаотичная жизнь без какой-либо высокой цели, требующей любви исамоотверженной решимости, были для нее невозможны. Но пока она переживалатот период, когда сила ее характера только увеличивала смятение. В этомсмысле первые месяцы брака часто напоминают бурю - то ли в стакане воды,то ли в океане, - которая со временем стихает и сменяется ясной погодой. Но разве мистер Кейсобон не был столь же учен, как и прежде? Разве егоманера выражаться изменилась, а жизненные правила стали менее похвальными?О женское своенравие! Разве из памяти мистера Кейсобона исчезлахронология, или он утратил способность не только излагать суть тех илииных теорий, но и называть имена главных их последователей, или уже не могразбить на разделы любую заданную тему? И разве Рим не предоставляет самоеширокое поле для применения подобных талантов? К тому же разве Доротея всвоих мечтах не отводила особого места облегчению бремени тягот, а можетбыть, и печалей, которыми оборачиваются столь великие труды для тех, ктоими занят? А ведь сейчас еще виднее, что мистер Кейсобон влачит нелегкоебремя. Все это вопросы, на которые нечего ответить, но, что бы ни осталосьпрежним, освещение изменилось, и в полдень уже нельзя увидеть жемчужныепереливы утренней зари. Факт остается фактом: натура, открывавшаяся вамлишь через краткие соприкосновения в недолгие радужные недели, которыеназывают временем ухаживания, может в постоянном общении супружестваоказаться лучше или хуже, чем грезилось вам прежде, но в любом случаеокажется не совсем такой. И можно было бы только поражаться тому, какбыстро обнаруживается это несоответствие, если бы нам не приходилосьпостоянно сталкиваться со сходными метаморфозами. Когда мы покороче узнаемчеловека, очаровавшего нас остроумием на званом обеде, или наблюдаем залюбимым политическим оратором, после того, как он становится министром,наше отношение к нему может претерпеть столь же быструю перемену. В этихслучаях мы также начинаем с того, что знаем мало, верим же многому, акончаем тем, что меняем пропорцию на обратную. Однако подобные сравнения могут сбить с толку, так как мистер Кейсобонсовершенно не был способен прельщать ложным блеском. Он притворялся неболее, чем какое-либо жвачное животное, и вовсе не старался представлятьсебя в выгодном свете. Так почему же за недолгие недели, протекшие послеее свадьбы, Доротея не столько заметила, сколько с гнетущим уныниемощутила, что вместо широких просторов и свежего ветра, которые она вгрезах обретала, приобщившись к духовному миру своего мужа, ее там ждуттесные прихожие и запутанные коридоры, как будто никуда не ведущие? Мнекажется, дело в том, что дни помолвки - это своего рода многообещающеепредисловие, и малейший признак какой-либо добродетели или талантавоспринимается как залог восхитительных богатств, которые полностьюоткроются в постоянном общении супружеской жизни. Но едва переступив порогбрака, люди ищут уже не будущего, а настоящего. Тот, кто отправился вплаванье на корабле супружества, не может не заметить, что корабль никудане плывет, что моря нигде не видно и что вокруг - мелководье непроточногопруда. Во время их бесед до свадьбы мистер Кейсобон нередко пускался вподробные объяснения или рассуждения, смысл которых оставался Доротеенепонятен, но она полагала, что причина заключается в обрывочности этихбесед, и, поддерживаемая верой в их совместное будущее, с благоговейнымтерпением выслушивала перечень возможных возражений против совершеннонового взгляда мистера Кейсобона на бога филистимлян Дагона и на другихбожеств, изображавшихся в виде рыбы, и не сомневалась, что впоследствиидостигнет необходимых высот и поймет всю важность этого столь близкого егосердцу вопроса. А его категоричность и пренебрежительный тон, когда речьзаходила о том, что особенно волновало ее мысли, было легко объяснить темощущением спешки и нетерпения, которое оба они испытывали в то время. Нотеперь, в Риме, где все ее чувства были взбудоражены, а вторгающиеся вжизнь новые впечатления усугубляли прежние душевные трудности, она всечаще и чаще с ужасом ловила себя на внутренних вспышках гнева иотвращения, а иногда ею овладевала тоскливая безнадежность. В какой мереПрозорливый Гукер или другие прославленные эрудиты, достигнув тех же лет,походили на мистера Кейсобона, знать ей было не дано, а потому подобноесравнение не могло послужить ему на пользу. Во всяком случае, то, как еемуж говорил об окружавших их странно внушительных творениях былого,начинало вызывать у нее почти содрогание. Возможно, им руководилопохвальное намерение показать себя с самой лучшей стороны, но всего лишьпоказать себя. То, что поражало ее ум новизной, на него наводило скуку.Всякая способность думать и чувствовать, почерпнутая им от соприкосновенияс живой жизнью, давным-давно преобразилась в своего рода высушенныйпрепарат, в мертвое набальзамированное знание. Когда он спрашивал: "Это вам интересно, Доротея? Может быть, останемсяздесь подольше? Я готов остаться, если вы этого хотите", - ей казалось,что и остаться, и уехать будет одинаково тоскливо. Или в другой раз: - Не хотите ли поехать в Фарнезину, Доротея? Там находятся знаменитыефрески, исполненные по эскизам Рафаэля, а также самим Рафаэлем, и оченьмногие считают, что их стоит посмотреть. - Но вам они нравятся? - этот вопрос Доротея задавала постоянно. - Они, насколько мне известно, ценятся весьма высоко. Некоторые из нихизображают историю Амура и Психеи, которая, вероятнее всего, представляетсобой романтическую выдумку литературного периода, а потому, на мойвзгляд, не может считаться истинным мифом. Но если вам нравится настеннаяживопись, то поездка туда не составит труда, и тогда вы, если не ошибаюсь,завершите свое знакомство с основными произведениями Рафаэля, а было быжаль побывать в Риме и не увидеть их. Это Художник, который, по всеобщемумнению, соединил в своих творениях совершенное изящество формы сбесподобностью выражения. Таково, по крайней мере, мнение знатоков,насколько мне удалось установить. Подобные ответы, произносившиеся размеренным тоном, каким положеносвященнику читать тексты с кафедры, не отдавали должного чудесам ВечногоГорода и не сулили никакой надежды на то, что, узнай она о них побольше,мир засиял бы для нее новыми красками. Ничто так не угнетает юную пылкуюдушу, как общение с теми, в ком годы, отданные приобретению знаний, словноиссушили способность увлекаться и сочувствовать. Впрочем, были предметы, очень занимавшие мистера Кейсобона, будившие внем интерес, довольно близкий к тому, что принято называть энтузиазмом, иДоротея прилагала все старания к тому, чтобы следовать за ходом егомыслей, боясь помешать ему и почувствовать, как он недоволен, что долженотвлекаться от них из-за нее. Однако она мало-помалу утрачивала прежнююсчастливую уверенность, что, следуя за ним, увидит чудесные просторы.Бедный мистер Кейсобон сам растерянно блуждал среди узких закоулков ивинтовых лестниц, то пытаясь проникнуть в туман, окружающий кабиров (*69),то доказывая неправильность параллелей, проводимых другими толкователямимифов, и совершенно терял из вида цель, ради которой предпринял эти труды.Довольствуясь огоньком свечи, он забыл про отсутствие окон и, язвительнокомментируя изыскания других людей о солнечных богах, стал равнодушен ксолнечному свету. Доротея, возможно, далеко не сразу заметила бы эти черты в характеремистера Кейсобона, твердые и неизменные, точно кости, если бы ейдозволялось давать выход ее чувствам, - если бы он ласково держал ее рукув ладонях и с нежностью и участием выслушивал те безыскусственные истории,из которых слагался ее житейский опыт, и отвечал бы ей подобными жепризнаниями, так что прошлая жизнь каждого стала бы достоянием обоих,укрепляя их близость и привязанность; или если бы она могла питать своюлюбовь теми детскими ласками, потребность в которых свойственна каждойженственной женщине, еще в детстве осыпавшей поцелуями твердую макушкуоблысевшей куклы, наделяя эту деревяшку любящей душой, потому что ее самоепереполняла любовь. Такой была натура и Доротеи. Как ни жаждала онапроникнуть в дальние пределы знаний и творить добро повсюду, у нее досталобы жара и для того, что было рядом, - она готова была бы расцеловать рукавсюртука или нежно погладить шнурки башмаков мистера Кейсобона, если бы онснисходительно принимал это, а не ограничивался тем, что с неизменнойучтивостью называл ее милой и истинно женской натурой и немедля вежливопридвигал ей стул, показывая, насколько неожиданными и неуместными находитон подобные проявления чувств. С необходимым тщанием завершив утром свойклерикальный туалет, он признавал допустимыми лишь те радости жизни,которые оставляли неприкосновенными и правильные складки жесткого галстукатой эпохи, и мысли, занятые неопубликованными материалами. Как ни печально, идеи и решения Доротеи были, напротив, подобны тающимльдинам, что плывут и растворяются в теплой воде, частью которой ониоставались и в иной форме. Ее оскорбляло, что она оказалась игрушкойчувства, словно лишь оно могло служить для нее средством познания, - еесила расходовалась на приступы волнения, борьбы с собой, уныния и на новыекартины более полного самоотвержения, которое преображает все мучительныепротиворечия в исполнении долга. Бедняжка Доротея! Она, бесспорно, терзаласебя, не в силах обрести равновесие, а в это утро вывела из равновесия имистера Кейсобона. Они допивали кофе, и, полная решимости преодолеть то, что она считаласвоим эгоизмом, Доротея обратила к мужу лицо, полное живого интереса,когда он заговорил: - Дорогая Доротея, время нашего отъезда приближается, и пришла пораподумать, чего мы еще не сделали. Я предпочел бы вернуться домой раньше,чтобы мы могли встретить рождество в Лоуике, но мои розыски здесьоказались более длительными, чем я предполагал. Надеюсь, однако, чтопроведенное здесь время не было лишено для вас приятности. Средидостопримечательностей Европы римские всегда считались наиболеепоразительными, а в некоторых отношениях и поучительными. Я прекраснопомню, что считал настоящей эпохой в моей жизни первое посещение Рима, гдея смог побывать после падения Наполеона - события, в результате котороговновь оказалось возможным путешествовать по странам Европы. Мне кажется,что Рим принадлежит к тем городам, к которым применялась следующаячрезмерная гипербола: "Увидеть Рим и умереть", однако, имея в виду вас, япредложил бы такую поправку: "Увидеть Рим новобрачной и жить после этогосчастливой супругой". Мистер Кейсобон произнес эту небольшую речь с самыми лучшиминамерениями, помаргивая, слегка кивая и заключив ее улыбкой. Он не обрел вбраке безоблачного блаженства, но твердо хотел быть безупречным мужем,дающим очаровательной молодой женщине все то счастье, которого оназаслуживает. - А вы? Вы остались довольны, что мы побывали тут... я имею в виду -результатами ваших изысканий? - сказала Доротея, стараясь думать только отом, что больше всего занимало ее мужа. - Да, - ответил мистер Кейсобон тем тоном, который превращает это словопочти в отрицание. - Я зашел гораздо дальше, чем предполагал, так какнежданно столкнулся с самыми разнообразными вопросами, потребовавшимианнотирования, - хотя прямого отношения к моей теме они не имеют, оставитьих вовсе без внимания я не мог. Труд этот, несмотря на помощь чтицы,потребовал много усилий, но, к счастью, ваше общество воспрепятствоваломне размышлять над этими предметами и вне часов, предназначенных длязанятий, что было вечной бедой моей одинокой жизни. - Я очень рада, что мое присутствие хоть чем-то вам помогло, - сказалаДоротея, и боюсь, в ее словах пряталась некоторая обида: она слишком живопомнила вечера, когда ей казалось, что мысли мистера Кейсобона за деньпогрузились в слишком большие глубины и уже не способны подняться наповерхность. - Надеюсь, когда мы вернемся в Лоуик, я смогу быть вам болееполезной и научусь лучше разбираться в том, что вас интересует. - Несомненно, моя дорогая, - ответил мистер Кейсобон с легким поклоном.- Сделанные мной заметки необходимо привести в порядок, и если хотите, выможете аннотировать их под моим руководством. - А ваши заметки, - начала Доротея, которую эта тема волновала такдавно и так сильно, что теперь она не сумела промолчать, - все эти тома...вы ведь теперь приступите к своему главному труду, как говорили? Отберетевсе важное и начнете писать книгу, чтобы ваши обширные знания послужиливсему миру? Я буду писать под вашу диктовку или переписывать ианнотировать то, что вы мне укажете. Ничем другим я вам помочь не могу. -Тут Доротея по неисповедимой женской манере почему-то вдруг всхлипнула, иее глаза наполнились слезами. Одного этого проявления чувств было бы достаточно, чтобы вывестимистера Кейсобона из равновесия, но по некоторым причинам слова Доротеи немогли бы ранить его больнее, даже если бы она нарочно их выбирала. Онабыла так же слепа к его внутренним тревогам, как он - к ее, и ей еще неоткрылись те душевные противоречия мужа, которые дают право на шалость.Она не прислушивалась терпеливо к биению его сердца и знала только, какбурно стучит ее собственное. В ушах мистера Кейсобона слова Доротеипрозвучали словно громкое язвящее эхо тех смутных самообличений, которыеможно было счесть простой мнительностью или призраками, порожденнымиизлишней требовательностью к себе. Но такое обличение извне всегдаотвергается как жестокое и несправедливое. Нас сердит, когда нашисобственные принижающие нас признания принимаются без возражений, -насколько же больше должны мы сердиться, услышав, как близкий намнаблюдатель облекает в ясные недвусмысленные слова тот тихий шепот в нашейдуше, который мы называли болезненными фантазиями, с которым боремся,точно с наступающей дурнотой! И этот жестокий внешний обвинитель - егожена, его молодая жена! Вместо того чтобы взирать на бесчисленные буквы,выходящие из-под его пера, и на обилие изводимой им бумаги снерассуждающим благоговением умненькой канарейки, она следит за ним каксоглядатай и присваивает себе право злокозненно вмешиваться! Тут мистерКейсобон был чувствителен не меньше Доротеи и подобно ей легкопреувеличивал факты и воображал то, чего не было. Прежде он одобрительновзирал на ее способность поклоняться тому, что заслуживало поклонения, нотеперь вдруг с ужасом представил себе, как на смену этой способностиприходит самоуверенность, а поклонение сменяется критикой самогонеприятного свойства, которая весьма туманно представляет себепрекраснейшие цели и никакого понятия не имеет о том, чего стоит достичьих. И Доротее впервые довелось увидеть краску гнева на лице мистераКейсобона. - Любовь моя, - сказал он, не позволяя досаде взять верх надблаговоспитанностью, - вы можете спокойно положиться на то, что мнеизвестно, когда и как следует приступать к различным этапам труда, которыйневозможно объять с помощью пустых догадок при невежественном взгляде состороны. Мираж ни на чем не основанных мнений легко позволил бы мнеобрести призрачный успех, однако жребий добросовестного исследователя -постоянно сносить презрительные насмешки нетерпеливых болтунов, которыеищут лишь мелких свершений, ибо для большего они недостаточноподготовлены. И было бы прекрасно, если бы они могли внять совету невыносить суждения о тех предметах, истинная суть которых для нихнепостижима, ограничиваясь лишь частностями, поддающимися поверхностномуобзору и не требующими широты знаний. Эту тираду мистер Кейсобон произнес с энергией и жаром, совершенно длянего необычными. Она, собственно говоря, не была порождением этой минуты,но созрела в часы внутренних дебатов и сейчас вырвалась наружу, точногорошины из лопнувшего стручка. Доротея была не просто его жена, в нейвоплотился тот слепой к истинным достоинствам и невежественный мир,который окружает непризнанного или отчаявшегося автора. Теперь возмутилась Доротея. Разве она не подавляла в себе все, кромежелания как-то приобщиться к тому, что занимало ее мужа? - Мое суждение, конечно, было очень поверхностным - на иное я инеспособна, - ответила она с обидой, которая не требовала предварительныхрепетиций. - Вы показали мне целые шкафы записных книжек, вы часто о нихговорили, вы не раз повторяли, что они требуют обработки. Но я никогда неслышала, чтобы вы говорили о намерении опубликовать что-либо. Этопростейшие факты, и мое суждение ими и ограничивалось. Я ведь толькопросила позволения быть вам полезной. Доротея встала из-за стола, но мистер Кейсобон ничего не ответил и взяллежавшее возле его тарелки письмо, словно решив перечитать его. Оба онибыли потрясены случившимся - тем, что рассердились друг на друга и несумели этого скрыть. Будь они дома, в Лоуике, среди соседей, такая стычкав ходе будничной жизни была бы далеко не столь мучительной, но во времясвадебного путешествия, предназначенного как раз для того, чтобы полностьюотъединить двух людей от всего мира, ибо им должно быть довольно другдруга, подобное несогласие не могло не подействовать на них в лучшемслучае ошеломляюще. Уехать в чужие края, укрыться, так сказать, в духовномуединении для того лишь, чтобы ссориться по пустякам, чтобы не находитьтемы для разговора, чтобы протягивать стакан воды, не повернув головы, -даже самый бесчувственный человек вряд ли счел бы такое положение вещейудовлетворительным. Впечатлительной неопытной Доротее случившееся казалоськрушением всех прежних надежд, для мистера же Кейсобона в этом таиласьновая мука. Он никогда прежде не совершал свадебных путешествий и незнавал столь тесных уз, куда больше походивших на иго, чем он предполагал,- ведь эта очаровательная молодая жена не только обязывала его оказыватьей всяческое внимание (что он скрупулезно и выполнял), но и, каквыяснилось, была способна жестоко усугубить его терзания, вместо тогочтобы утишить их. Неужели он не только не обрел уютной ширмы, чтобыотгородиться от взгляда холодных невидимых глаз, неодобрительнорассматривавших его жизнь, но наоборот, помог ему стать еще ощутимей? Ни он, ни она не нашли в себе силы сказать что-нибудь. Однако совестьДоротеи не позволила ей нарушить прежние планы и отказаться от поездки вВатикан - это означало бы, что она продолжает сердиться, тогда как она ужечувствовала себя виноватой. Пусть негодование ее было справедливым, новедь она мечтала щедро дарить заботливую нежность, а вовсе не добиватьсясправедливости для себя. Вот почему, когда подали экипаж, она поехала смистером Кейсобоном в Ватикан и прошла в его сопровождении среди шпалеркаменных надписей, а расставшись с ним у дверей библиотеки, направилась вмузей, потому что ей было безразлично все вокруг. У нее не хватило духаповернуться и сказать, что она предпочла бы поехать куда-нибудь за город.Науман увидел ее в ту минуту, когда она расставалась с мистеромКейсобоном, и вошел в длинную галерею вслед за ней, но тут ему пришлосьдожидаться Ладислава, с которым он поспорил на бутылку шампанскогоотносительно значения загадочной средневековой фигуры. После того как онирассмотрели эту фигуру и прошлись по галерее, кончая свой спор, Ладиславостался в галерее, а Науман направился в Зал статуй, где вновь увиделДоротею, - увидел ее в той позе глубокой задумчивости, которая так егопоразила. На самом деле она так же не замечала солнечной полоски на полу,как не замечала статуй: перед ее мысленным взором проходили английскиеполя, вязы, проселочные дороги между высокими живыми изгородями и дом,куда ей предстояло вернуться хозяйкой. На все это ложился отблеск грядущихлет, и она чувствовала, что заполнить их радостной самоотверженностью ипреданностью окажется далеко не так просто, как ей думалось прежде.Впрочем, все чувства и мысли Доротеи рано или поздно сливались в одинобщий могучий поток - в стремление к наиболее полной истине, которая неможет не оказаться светлой. Нет, кроме гнева и отчаяния, несомненно,должно быть что-то другое, лучшее.
21
И разговор она вела простой. Как должно женщине, без пышных слов Кичливой мудрости... Джеффри Чосер, "Кентерберийские рассказы"
Вот почему Доротея разрыдалась, едва осталась одна в безопасностисвоего будуара. Однако вскоре в дверь постучали, она торопливо вытерлаглаза и сказала: "Войдите!" Тэнтрип подала ей визитную карточку иобъяснила, что внизу ждет какой-то джентльмен. Курьер сказал ему, что доматолько миссис Кейсобон, а он ответил, что состоит в родстве с мистеромКейсобоном и, может быть, она его примет? - Да, - тут же сказала Доротея. - Проводите его в гостиную. Прочитав фамилию Ладислава, она вспомнила об их встрече в Лоуике - отом, скольким он обязан великодушной помощи мистера Кейсобона, и о том,что его нерешительность в выборе профессии тогда вызвала у неелюбопытство. Она всегда была рада найти повод для деятельного сочувствия,а к тому же его приход помог ей избавиться от эгоистической тоски,напомнив о благородстве ее мужа и о том, что теперь она по праву егопомощница во всех его добрых делах. Она помедлила минуту-другую, но, когдавышла в гостиную, ее открытое лицо все-таки хранило чуть заметные следыслез и оттого казалось особенно милым и юным. Она улыбнулась Ладиславуобворожительной, дружелюбной улыбкой, лишенной даже намека на кокетство, ипротянула ему руку. Он был старше ее на несколько лет, но в это мгновениевыглядел куда моложе, так как его лицо вдруг залилось краской, и заговорилон с робостью, нисколько не похожей на непринужденную небрежность егообращения с приятелем. Доротея с удивлением почувствовала, что оннуждается в ободрении, и эта мысль придала ей спокойствия. - Мне не было известно, что вы и мистер Кейсобон в Риме, - сказал он. -Но сегодня я увидел вас в Ватиканском музее. И сразу узнал, но... то естья решил осведомиться о мистере Кейсобоне на почтамте и поспешилзасвидетельствовать свое почтение ему и вам. - Прошу вас, сядьте. Его сейчас нет дома, но он, конечно, будет радузнать, что вы заходили, - сказала Доротея, садясь между топящимся каминоми высоким окном. Она указала на стул напротив с любезностьюблагожелательной матроны, отчего следы юного горя на ее лице стали толькоеще более заметными. - Мистер Кейсобон очень занят. Но ведь вы оставитесвой адрес, не правда ли? И он вам напишет. - Вы очень добры, - ответил Ладислав, который уже оправился от первогосмущения, так как все его внимание занимали следы слез, столь изменившиеее лицо. - На карточке есть мой адрес. Но если вы разрешите, я побываю увас завтра в час, когда мистера Кейсобона можно застать дома. - Он каждый день занимается в Ватиканской библиотеке, и застать его, неуговорившись с ним заранее, очень трудно. Тем более теперь. Мы ведь скороуезжаем, и он особенно занят. Обычно он уезжает сразу после завтрака ивозвращается не раньше обеда. Но конечно, он будет рад, если вы пообедаетес нами. Уилл Ладислав не сразу нашелся, что сказать. Мистер Кейсобон не вызывалу него никаких родственных чувств, и он не смеялся над ним, как над ученымсычом, только потому, что сознавал, насколько ему обязан. И вот этотиссохший педант, этот шлифовальщик пустопорожних объяснений, столь жеценных, как поддельные древности в чулане антиквария, не только заставилтакое пленительное юное создание выйти за него, но еще и посвящает медовыймесяц поискам заплесневелых никчемностей (Уилл был склонен кпреувеличениям), оставляя ее в одиночестве! Эта картина, внезапновозникшая перед его умственным взором, вызвала у него нечто вроденасмешливого отвращения. Он не знал, то ли разразиться хохотом, то ли неменее неуместной обличительной филиппикой. Эта внутренняя борьба чуть былоне отразилась на его подвижном лице, но он сумел с собой справиться, игубы его сложились не в пренебрежительную гримасу, а в веселую улыбку. Доротея посмотрела на него с недоумением, однако улыбка была настолькозаразительной, что она и сама улыбнулась. Устоять против улыбки УиллаЛадислава мог бы только тот, кто был очень на него сердит. Казалось, снопвнутреннего света озарял не только глаза, но и нежную кожу, и каждуючерточку, как будто некий Ариэль (*70) касался их волшебным жезлом, навекистирая мрачность и печаль. И ответная улыбка не могла не отразить частицыэтого веселья, хотя темные ресницы были еще влажными от слез. - Вас что-то рассмешило? - спросила Доротея. - Да, - ответил Уилл, которому не изменила обычная находчивость. - Яподумал, какой у меня был, наверное, жалкий вид при нашей первой встрече,когда вы своей критикой уничтожили мой бедный набросок. - Моей критикой? - повторила Доротея с еще большим недоумением. - Неможет быть! Я ведь ничего не понимаю в живописи. - А мне показалось, что вы понимаете ее удивительно хорошо! Трудно былобы найти более сокрушающие слова. Вы сказали... Наверное, я помню этолучше вас... Вы сказали, что не видите ничего общего между моим наброскоми природой. Во всяком случае, таков был смысл вашей фразы. - Теперь Уиллмог не только улыбнуться, но и засмеяться. - Если так, то причиной тут мое невежество, - ответила Доротея,восхищаясь незлобивостью Уилла. - Я могла сказать это только потому, чтомне никогда не удавалось увидеть красоту в картинах, которые, по словаммоего дяди, все истинные ценители находят превосходными. И здесь, в Риме,я сохраняю то же невежество. Я почти не видела картин, которые мненравятся по-настоящему. Когда я вхожу в зал, где стены покрыты фрескамиили увешаны знаменитыми картинами, то испытываю почти благоговение - точноребенок, глядящий на торжественную церемонию или на величественнуюпроцессию. Словно передо мной открывается жизнь более высокая, чем моя. Ноедва я начинаю рассматривать картины по отдельности, как жизнь илипокидает их, или же преображается в нечто буйное и чуждое мне. Вероятно, яслишком тупа. Я вижу сразу так много, а понимаю меньше половины. Ичувствую себя дурочкой. Грустно, когда тебе говорят, что перед тобойпрекрасное творение, а ты не понимаешь, почему оно прекрасно. Как будтолюди говорят про небо, а ты слепа. - Любви к искусству во многом надо учиться, - сказал Уилл, ни на миг неусомнившийся в искренности этого признания. - Искусство - это древнийязык, и среди его стилей найдется немало претенциозных и фальшивых, такчто порой единственное удовольствие, которое можно извлечь из знакомства сними, заключается в самом факте знакомства. Все школы искусства,представленные здесь, дарят мне огромное наслаждение, но если бы япопытался разобраться в этом наслаждении, наверное, оказалось бы, что оносплетается из множества разных нитей. Иной раз полезно усомниться в себе ипостараться понять сущность процесса творчества. - Может быть, вы намерены стать художником? - спросила Доротея с живыминтересом. - Сделать своей профессией живопись? Мистер Кейсобон будет радузнать, что вы нашли свое призвание. - О, нет-нет, - сказал Уилл с некоторой холодностью. - Я твердо решил,что это мне не подходит. Слишком однобокая жизнь. Мне довелосьпознакомиться здесь со многими немецкими художниками. С одним из них яприехал сюда из Франкфурта. Среди них есть немало талантливых и дажеблистательно талантливых, однако мне не хотелось бы, подобно им, видеть вовсем многообразии мира только натуру. - Я это понимаю, - сочувственно сказала Доротея. - В Риме начинаешьособенно чувствовать, что миру нужно многое куда более важное, чемкартины. Но если вам дан талант художника, не следует ли счесть этопутеводным знаком? Быть может, вам удастся создать произведения болеезначительные или хотя бы не похожие на эти, так, чтобы в одном месте небыло столько почти совершенно одинаковых картин. Такая простота и искренность побудили Уилла быть откровенным. - Оказать подобное влияние может только гений. Моих же способностей,боюсь, не хватит даже на приличное повторение уже достигнутого другими -во всяком случае, я никогда не буду писать так хорошо, чтобы этим стоилозаниматься. Одним же усердием я ничего не добьюсь: то, что не дается мнелегко и сразу, не дается мне никогда. - Я слышала, как мистер Кейсобон сожалел, что вы слишком нетерпеливы, -мягко заметила Доротея, которую огорчил этот взгляд на жизнь, словно нанескончаемый праздник. - Да, мнение мистера Кейсобона мне известно. Мы с ним тут расходимся вовзглядах. Легкое презрение, проскользнувшее в этом необдуманном ответе, заделоДоротею. Утренние мучения сделали ее особенно чувствительной к любымпопыткам умалить достоинство мистера Кейсобона. - Да, разумеется, расходитесь, - сказала она с некоторым высокомерием.- Я не собиралась вас сравнивать: такая настойчивость, такое трудолюбие,как у мистера Кейсобона, встречаются нечасто. Уилл заметил, что она обиделась, но это только усилило его безотчетнуюнеприязнь к мистеру Кейсобону. Он не мог смириться с тем, что Доротеяобожает такого супруга, - подобная слабость в женщине не может нравитьсяни одному мужчине, если не считать самого обожаемого супруга. Мало ктоспособен удержаться от искушения придушить славу ближнего своего, ничутьне считая подобную расправу убийством. - О, конечно! - ответил он, не задумываясь. - Потому-то и жаль, что этикачества, как нередко случается у английских ученых мужей, растрачиваютсявпустую из-за нежелания знать, что происходит в остальном мире. Если бымистер Кейсобон читал немецких авторов, он избавил бы себя от многихлишних хлопот. - Я вас не понимаю, - растерянно сказала Доротея. - Я говорю лишь о том, - небрежно объяснил Уилл, - что немцы занимаютведущее положение в исторических изысканиях и смеются над результатами,добытыми ценой долгих блужданий с компасом в руках по лесу, через которыйони уже проложили прекрасные дороги. Живя у мистера Кейсобона, я заметил,что он, так сказать, затыкает себе уши, - латинский трактат, написанныйнемцем, он прочел прямо-таки против воли. Мне было очень его жаль. Уилл просто нацелил ловкий пинок в хваленое трудолюбие и не мог дажевообразить, как ранят его слова Доротею. Сам мистер Ладислав отнюдь нештудировал немецких авторов, но для того чтобы сожалеть о недостаткахдругого, особых знаний не требуется. При мысли, что труд всей жизни ее мужа может оказаться напрасным,сердце бедняжки Доротеи сжалось так мучительно, что она даже не спросиласебя, допустим ли подобный намек в устах молодого родственника, которыйстольким ему обязан. У нее не было сил заговорить, и она сидела, молчаглядя на свои руки, парализованная этим тягостным сознанием. Впрочем, Уилл, нанеся свой уничтожающий пинок, несколько устыдился:молчание Доротеи, казалось, свидетельствовало, что он ее обидел, да исовесть упрекала его за то, что он столь бесцеремонно ощипал хвост своегоблагодетеля. - Мне это было особенно больно, - продолжал он, переходя, как этообычно бывает, от поношений к неискреннему панегирику, - из-заблагодарности и уважения, которые я питаю к мистеру Кейсобону. Все было быкуда проще, если бы речь шла о человеке не столь талантливом и почтенном. Доротея подняла на него глаза, которым волнение придало особый блеск, исказала с глубокой грустью: - Как я жалею, что не выучила немецкий, когда жила в Лозанне! Там ведьбыло столько хороших учителей! И вот теперь я ничем не могу помочь! Уилл почувствовал, что последние слова Доротеи бросают новый свет наположение вещей, хотя и не рассеивают тайны. Когда он впервые увидел ее,то попросту отмахнулся от вопроса, почему она дала свое согласие мистеруКейсобону, решив, что она, вопреки своей внешности, должна бытьмалоприятным созданием. Теперь же требовался другой, далеко не стольлегкий и быстрый ответ. В любом случае она не такая, какой он счел еетогда. Не холодная, умная и сухо-насмешливая, а восхитительно простодушнаяи отзывчивая. Ангел, обманутый чистотой своей души. Какое это редкоеудовольствие - ловить мгновения, когда ее душа и сердце вдруг раскрываютсятак гармонично и безыскусственно. И вновь ему на ум пришло сравнение сЭоловой арфой. Наверное, этот брак - плод какой-то романтической истории, которую онасебе сочинила. И будь мистер Кейсобон драконом, попросту, без узаконенияунесшим ее в когтях к себе в логово, оставалось бы только героическиосвободить ее и пасть к ее ногам. Но одолеть мистера Кейсобона оказалосьбы куда труднее, чем любого дракона, - он был благодетелем, опирался насплоченную силу всего общества и выбрал именно эту минуту, чтобы войти вкомнату с обычным своим безупречно корректным видом, тогда как лицоДоротеи выдавало пробудившуюся в ней новую тревогу и сожаление, а лицоУилла светилось восторгом оттого, что ему казалось, будто он разгадал еечувства. Мистер Кейсобон ощутил удивление, к которому не примешивалось нималейшего удовольствия, однако он ни в чем не изменил своей обычнойучтивости, здороваясь с Уиллом, когда тот, встав ему навстречу, объяснилсвой визит. Настроение мистера Кейсобона было даже менее бодрым, чемобычно, и, возможно, по этой причине он выглядел особенно тусклым ибесцветным - или же это впечатление возникало из-за контраста с внешностьюего молодого родственника. Вид Уилла вызывал ощущение солнечности, чемуеще более способствовала изменчивость его облика. Казалось, другимистановятся самые черты его лица - подбородок то выглядел крупным, то нет,и перед каждой новой метаморфозой его нос чуть морщился и вздрагивал.Когда он стремительно поворачивал голову, то словно стряхивал свет сволос, и кое-кто усматривал в этом свечении верный признак гениальности.Мистер Кейсобон, напротив, казался угасшим. Когда Доротея обеспокоенно взглянула на мужа, она, вероятно, заметилаконтраст между ним и Уиллом, но это лишь усугубило новую тревогу, которуюона теперь испытывала из-за него, - предвестие нежной жалости, питаемойподлинными превратностями его судьбы, а не ее грезами. Однако вприсутствии Уилла она чувствовала себя гораздо свободнее: причиной томубыла близость их возраста, а возможно, и его готовность слушать исоглашаться. Ей был так нужен доброжелательный собеседник, и впервые онавстретила человека, настолько, казалось, чуткого, доступного убеждению испособного понять все. Мистер Кейсобон выразил надежду, что Уилл проводит время в Риме нетолько приятно, но и с пользой... Однако он как будто был намерен остатьсяв Южной Германии? Впрочем, может быть, он отобедает у них завтра и онипоговорят обо всем подробнее? Сегодня он несколько утомлен. Ладислав понялнамек, принял приглашение и тут же откланялся. Доротея с беспокойством следила за мужем: он устало опустился на крайкушетки, подпер рукой подбородок и устремил взгляд в пол. Она села рядом сним. Краска залила ее щеки, глаза блестели. Она сказала: - Простите меня за то, как я говорила с вами утром. Я была не права.Боюсь, я огорчила вас и усугубила тяготы этого дня. - Я рад тому, что вы это чувствуете, дорогая, - сказал мистер Кейсобон.Он говорил спокойно и слегка наклонил голову, но во взгляде, который онбросил на нее, все еще пряталась тревога. - Но вы простили меня? - спросила Доротея с судорожным вздохом. Ей былотак нужно найти живой отклик, что она готова была преувеличить свою вину.Неужели любовь не распознает раскаяния еще издали, не обнимет его и необлобызает? - Дорогая Доротея, "тому, кого не тронет покаянье, ни в небесах, ни наземле нет места". Вы же не считаете, что этот суровый приговор приложим комне? - спросил мистер Кейсобон, принудив себя не только высказаться стольопределенно, но даже слегка улыбнуться. Доротея промолчала, но слезинки, навернувшиеся на глаза, когда у неевырвался вздох, теперь поползли по ее щекам. - Вы расстроены, дорогая. Я и сам испытываю неприятные последствияизлишнего душевного волнения, - продолжал мистер Кейсобон. Собственноговоря, он намеревался заметить, что ей не следовало бы принимать молодогоЛадислава в его отсутствие, но отказался от этого намерения: во-первых,было бы невеликодушно ответить на ее просьбу о прощении новым упреком,во-вторых, это еще больше взволновало бы его самого, а в-третьих, он былслишком горд, чтобы выдать свою склонность к ревности, которую былиспособны вызвать у него отнюдь не только другие ученые мужи, подвизавшиесяв избранной им области. Существует ревность, почти лишенная огня, - этодаже не страсть, а нечто вроде плесени, взрастающей в унылой затхлостинеудовлетворенного эгоизма. - Мне кажется, нам пора переодеться к обеду, - добавил он, взглянув начасы. Они встали и больше никогда ни словом, ни намеком не напомнили другдругу о том, что произошло в этот день. Однако в памяти Доротеи он запечатлелся с той яркостью, с какой все мызапоминаем те мгновения нашей жизни, когда гибнет долго лелеемая надеждаили рождается новое стремление. В этот день Доротея начала постигать,насколько она обманывала себя, надеясь найти у мистера Кейсобона отклик насвои чувства, и впервые смутно осознала, что у него может быть тайнаяпечаль, рождающая потребность в понимании, не меньшую, чем ее собственная. Мы все появляемся на свет нравственно неразумными и видим в мире лишьвымя, предназначенное для того, чтобы питать наши несравненные личности.Доротея довольно рано начала преодолевать это неразумие, но ей все ещелегче было грезить о том, как она посвятит всю себя мистеру Кейсобону истанет мудрой и сильной благодаря его силе и мудрости, чем осознать с тойясностью, которая есть уже не размышление, но чувство (идея, воспринятаясенсорно, подобно вещности предметов), что у него также есть свойвнутренний центр, где свет и тени обязательно ложатся по-иному, чем у нее.
22
И говоря со мной так просто и так мило. Творя добро одним своим незнаньем зла, Она нечаянно все сердце мне раскрыла И от щедрот его богато одарила. Я слушал не дыша. Она была мила И жизнь мою, о том не ведая, взяла. Альфред де Мюссе
Во время обеда на следующий день Уилл Ладислав держался на редкостьмило и не дал мистеру Кейсобону ни малейшего повода для выражениянеудовольствия. Доротея даже решила, что Уилл, как никто другой, умеетвовлекать ее мужа в разговор и выслушивать его с почтительным вниманием.Впрочем, в Типтон-Грейндже у него не было достойных собеседников. Сам Уиллговорил довольно много, но несерьезно, как бы мимоходом - словно веселыйбубенчик вторил звучному колоколу. Если Уилл и допускал кое-какие промахи,это все-таки был один из его удачных дней. Он описывал мелочи жизниримских бедняков, подметить которые мог только ничем не стесненныйнаблюдатель, выразил полное согласие, когда мистер Кейсобон упомянул оневерных представлениях Мидлтона (*71) касательно связи между католицизмоми иудаизмом, а затем в тоне полу восторженном, полушутливом непринужденноописал то удовольствие, какое он извлекает из римской пестроты, чьипостоянные контрасты не позволяют мысли окостенеть и избавляют вас отопасного заблуждения, будто историю прошлого можно разложить покоробочкам, как нечто мертвое и застывшее. Занятия мистера Кейсобона,заметил Уилл, всегда велись на самой широкой основе, и он, быть может,никогда ничего подобного не испытывал, но что до него, то Рим, должен онпризнаться, открыл ему совершенно новое ощущение истории как единогоцелого, а отдельные ее фрагменты стимулируют воображение и дают богатуюпищу мыслям. Время от времени - хотя и нечасто - Уилл обращался к Доротее ивзвешивал ее суждения так, словно от них зависел окончательный приговордаже Мадонне ди Фолиньо или Лаокоону. Ощущение, что ты вносишь свой вкладв общее мнение, придает беседе особую прелесть, да и гордости мистераКейсобона льстило, что его молодая жена умеет поддерживать умный разговоркуда лучше большинства женщин - недаром же он сделал ее своей избранницей! Ни малейшая тень неудовольствия не омрачила обеда, и когда мистерКейсобон сообщил, что намерен на день-другой прервать свои труды вбиблиотеке, а затем после краткого их возобновления покинуть Рим, где емууже нечего будет делать, Уилл взял на себя смелость заметить, что миссисКейсобон до отъезда непременно следовало бы посетить мастерскуюкакого-нибудь художника - и лучше не одну. Как считает мистер Кейсобон?Жаль упустить такую возможность: ведь это нечто совсем особенное - жизнь,подобная зеленой траве, полной жужжания насекомых среди величественныхруин. Уилл был бы счастлив сопровождать их - не больше двух-трехмастерских, ровно столько, чтобы они не устали и не утратили интереса. Мистер Кейсобон заметил умоляющий взгляд Доротеи и учтиво осведомился,не желает ли она поехать: он весь день будет в полном ее распоряжении. Вконце концов было условлено, что Уилл зайдет за ними утром и будет ихсопровождать. Разумеется, Уилл не мог пропустить Торвальдсена - самого знаменитого изживших тогда ваятелей, о котором спросил сам мистер Кейсобон. Однакополдень еще не миновал, когда он повез их в мастерскую своего другаАдольфа Наумана, назвав его одним из виднейших обновителей христианскогоискусства, не только воскресивших, но и углубивших замечательноепредставление о священных событиях как о таинствах, к которым становятсяпричастны все последующие века, так что великие духом люди новых поколенийделаются словно их современниками. Уилл добавил, что Науман был егоучителем. - Я сделал у него несколько этюдов маслом, - продолжал Уилл. - Всякоекопирование мне претит. Я в любой набросок должен вкладывать что-то свое.Науман пишет "Святых, влекущих колесницу Церкви", а я написал этюд натему, почерпнутую из Марло (*72), - "Тамерлан в колеснице, запряженнойпобежденными царями". Я не разделяю экклезиастических увлечений Наумана ииногда посмеиваюсь над необъятностью смысла, который он пытается вложить всвои картины. Но теперь я решил превзойти даже его. Для меня Тамерлан вего колеснице знаменует неумолимый ход истории, чей кнут не щадитвпряженные в нее династии. На мой взгляд, это недурное мифологическоеистолкование. - Тут Уилл взглянул на мистера Кейсобона, который принялстоль небрежное обхождение с символизмом без особого удовольствия и лишьвежливо наклонил голову. - Набросок, несущий такой смысл, должен быть замечательным, - сказалаДоротея. - Но мне хотелось бы, чтобы вы подробнее объяснили свой замысел.Ваш Тамерлан должен воплощать землетрясения и вулканы? - Да-да! - ответил Уилл, смеясь. - А также переселение народов ирасчистку лесов... и Америку, и паровоз. Короче говоря, все, что можновообразить. - Какой трудный алфавит! - сказала Доротея, улыбнувшись мужу. -Прочесть его смог бы только человек с вашими знаниями. Мистер Кейсобон заморгал и покосился на Уилла. У него возниклоподозрение, что над ним смеются. Впрочем, заподозрить в этом Доротею он немог. Они застали Наумана за мольбертом, но ему никто не позировал: егокартины были расположены наивыгоднейшим образом, жемчужно-серая блуза илиловая бархатная шапочка очень шли к его некрасивому, но выразительномулицу - одним словом, все сложилось так удачно, как будто он ожидалкрасивую молодую англичанку именно к этому часу. Художник объяснял сюжеты своих оконченных и неоконченных полотен,говоря по-английски с обычной уверенностью, и казалось, рассматривалмистера Кейсобона не менее внимательно, чем Доротею. Уилл время от времениразражался пылкими похвалами, указывая на особые достоинства той или инойкартины своего друга, и Доротея почувствовала, что начинает по-новомуотноситься к мадоннам, почему-то сидящим на тронах под балдахинами средискромных сельских пейзажей, и к святым с архитектурными моделями в рукахили ножами, небрежно воткнутыми в их затылки. То, что прежде ей казалосьчудовищно нелепым, становилось понятным, а иногда даже обретало глубокийсмысл, но мистера Кейсобона эта отрасль знания, по-видимому, совершенно неинтересовала. - Мне кажется, я предпочла бы просто ощущать красоту картины, чемразгадывать ее как шараду, но подобные произведения я все-таки научусьпонимать гораздо быстрее, чем ваши с их всеобъемлющим смыслом, - заметилаДоротея, обернувшись к Уиллу. - В присутствии Наумана о моих картинах лучше не упоминать, - сказалУилл. - Он объяснит вам, что все они - Pfuscherei [мазня (нем.)], а болеебранного слова в его лексиконе нет. - Правда так? - спросила Доротея, глядя на Наумана серьезно ибесхитростно. Художник слегка поморщился и ответил: - Живопись для него не призвание. Ему следует попробовать себя влитературе. Уж она-то достаточно ши-ирока-а. В произношении Наумана последнее слово получилось насмешливорастянутым. Уиллу это не слишком понравилось, но он сумел засмеяться, имистер Кейсобон, хотя немецкий выговор художника его раздражал,почувствовал некоторое уважение к строгости его суждений. Уважение это не стало меньше, когда Науман отвел Уилла в сторону,поглядел на какое-то большое полотно, затем на мистера Кейсобона и,вернувшись к своим посетителям, сказал: - По мнению моего друга Ладислава, вы извините меня, сударь, если яскажу, что набросок вашей головы был бы бесценен для фигуры святого ФомыАквинского, над которой я сейчас работаю. Это значило бы чрезвычайнозлоупотребить вашей любезностью, но я так редко вижу то, что мне нужно -идеальное в реальном. - Вы меня весьма удивили, сударь, - сказал мистер Кейсобон, но его щекиокрасил румянец удовольствия. - Однако если моя физиономия, которую япривык считать самой заурядной, может подсказать вам какие-то чертыангельского доктора (*73), я буду весьма польщен. То есть при условии, чтоэто не займет много времени и что миссис Кейсобон не станет возражатьпротив такой задержки. Но Доротея была только очень рада - больше ее мог бы обрадовать развечто божественный глас, который провозгласил бы мистера Кейсобона самыммудрым и достойным из сынов человеческих и вернул бы твердость еепоколебавшейся вере. Все необходимые принадлежности были у Наумана под рукой просто вудивительной полноте, и он тотчас принялся за этюд, ни на минуту непрерывая их беседы. Доротея сидела в безмятежном молчании - она давно ужене чувствовала себя такой счастливой. Какие прекрасные люди! Тольконевежество, подумала она, помешало ей увидеть красоту Рима, ощутить, чтоего печаль овеяна надеждой. Ей была свойственна редкая доверчивость: вдетстве она полагалась на благодарность ос и благородную чувствительностьворобьев, а затем, когда они обманывали ее ожидания, в той же меренегодовала на их низость. Хитрый художник задавал мистеру Кейсобону вопросы об английскойполитике и выслушивал длиннейшие ответы, а Уилл, примостившись настремянке в углу, оглядывал общество со своей высоты. Через некоторое время Науман сказал: - Если бы я мог отложить этюд на полчаса, а затем еще раз над нимпоработать... Погляди-ка, Ладислав! По-моему, лучшего пока труднопожелать. Уилл разразился междометиями, подразумевающими восторг, которыйневозможно выразить словами, а Науман жалобно вздохнул: - Увы... вот если бы... Мне нужно еще только полчаса... Но вас ждутдела... Я не решаюсь затруднить вас такой просьбой... а о том, чтобы выприехали завтра... - Ах, останемся! - воскликнула Доротея. - У нас ведь сегодня нетникаких дел? - добавила она, умоляюще глядя на мистера Кейсобона. - Будеттак жаль, если этюд останется незавершенным. - Як вашим услугам, сударь, - произнес мистер Кейсобон соснисходительной любезностью. - Раз моя голова сегодня внутри предаетсяпраздности, пусть поработает ее внешняя оболочка! - Вы так добры! Теперь я счастлив! - воскликнул Науман, повернулся кУиллу и продолжал по-немецки, указывая на этюд, словно что-то требовалообсуждения. Затем отложил его и рассеянно поглядел по сторонам, как будтораздумывая, чем занять своих посетителей. И наконец сказал, обращаясь кмистеру Кейсобону: - Может быть, прекрасная новобрачная, милостивая госпожа, не откажетмне в разрешении сделать с нее набросок, чтобы как-то заполнить этиполчаса. Не для картины, разумеется, а так просто. Мистер Кейсобон с поклоном выразил уверенность, что миссис Кейсобонсделает ему это одолжение, и Доротея тотчас спросила: - Где мне сесть? Науман, рассыпаясь в извинениях, попросил ее встать и позволить емупридать ей требуемую позу, что она и сделала, обойдясь без преувеличенныхжестов и смешков, которые почему-то считаются обязательными в подобныхслучаях. Художник пояснил: - Я хочу, чтобы вы приняли позу святой Клары. Наклонитесь, вот так,ладонь приложите к щеке... Да-да, так. Смотрите, пожалуйста, на тоттабурет... Вот так! Уилл боролся с желанием пасть к ногам святой и облобызать край ееодеяния, а также с искушением закатить пощечину Науману, который взял ееза локоть, показывая, как нужно согнуть руку. Какая наглость! И какоекощунство! Зачем только он привез ее сюда? Художник работал с увлечением, и Уилл, опомнившись, спрыгнул состремянки и постарался занять мистера Кейсобона разговором. Однако,несмотря на его усилия, время для этого последнего, по-видимому, тянулосьнестерпимо медленно: во всяком случае, он выразил опасение, что миссисКейсобон, наверное, устала. Науман не стал злоупотреблять его терпением исказал: - А теперь, сударь, если вы опять готовы оказать мне одолжение, яосвобожу вашу супругу. И мистер Кейсобон перестал торопиться, а когда тем не менее выяснилось,что голове святого Фомы Аквинского для полного совершенства требуется ещесеанс, он изъявил согласие позировать и на следующий день. Во время этоговторого сеанса святая Клара также получила не одно исправление. Конечныйрезультат настолько угодил мистеру Кейсобону, что он решил приобрестиполотно, на котором святой Фома Аквинский в обществе других богословов велдиспут, слишком отвлеченный, чтобы его можно было изобразить, но более илименее интересный для слушателей на галерее. Святой же Кларой Науманостался (по его словам) весьма недоволен и не мог обещать, что сумеетпревратить набросок в хорошую картину, а потому дальше предварительныхпереговоров дело не пошло. Я не стану останавливаться ни на шуточках по адресу мистера Кейсобона,которые Науман отпускал вечером, ни на его дифирамбах очарованию Доротеи.Уилл присоединялся к нему и в том, и в другом, но с одним различием.Стоило Науману упомянуть ту или иную особенность ее красоты, как Уиллначинал негодовать на его дерзость: самые обычные слова тут звучалигрубостью, да и какое право имеет он обсуждать ее губы? О ней нельзяговорить, как о других женщинах. Уилл не мог прямо высказать то, чточувствовал, но его душило раздражение. А ведь когда после некоторогосопротивления он согласился привезти мистера Кейсобона с супругой вмастерскую своего друга, согласие это во многом было продиктованогордостью при мысли, что именно он дает Науману возможность изучить еекрасоту... нет, ее божественную внешность, ибо к ней неприложимы эпитеты исравнения, предназначенные для описания только телесной прелести.(Бесспорно, обитатели Типтон-Грейнджа и его окрестностей, как и самаДоротея, весьма удивились бы подобному преклонению перед ее красотой. Втех краях мисс Брук считалась всего лишь "хорошенькой".) - Сделай милость, оставь эту тему, Науман. Миссис Кейсобон нельзяобсуждать, словно простую натурщицу, - объявил Уилл, и Науман уставился нанего с недоумением. - Schon! [Ладно! (нем.)] Я буду говорить о моем Аквинате. Как типголова вовсе не так уж плоха. Сам великий схоласт тоже, наверное, был быпольщен, если бы его попросили позировать для портрета. Чего-чего, а ужтщеславия у этих накрахмаленных ученых мужей предостаточно. Как я и думал,ее портрет был ему интересен куда меньше его собственного. - Проклятый самодовольный педант с водой в жилах вместо крови! -воскликнул Уилл, чуть не скрежеща зубами. Его собеседник ничего не знал отом, какими обязательствами он связан с мистером Кейсобоном, но Уилл какраз вспомнил о них и пожалел, что не может тут же выписать чек, чтобывозместить мистеру Кейсобону эти расходы. Науман пожал плечами. - Хорошо, что они скоро уезжают, мой милый. Из-за них твой прекрасныйхарактер начинает портиться. Все надежды и усилия Уилла были теперь сосредоточены на том, чтобыувидеть Доротею, когда она будет одна. Ему хотелось стать для нее хотьчем-то - пусть он запечатлеется в ее памяти более ясно, а не останетсявсего лишь мимолетным воспоминанием. Ее безыскусственнойдоброжелательности ему было мало: он понимал, что так она относится ковсем. Преклонение перед женщиной, вознесенной на недосягаемую для нихвысоту, играет большую роль в жизни мужчин, но, преклоняясь, они почтивсегда жаждут быть замеченными своей царицей, жаждут какого-нибудь знакаодобрения от владычицы своей души, который она может подать, не сходя спрестола. Именно этого и хотел Уилл. Однако в его мысленных требованияхбыло немало противоречий. Когда глаза Доротеи обращались на мистераКейсобона с супружеской тревогой или мольбой, это было прекрасно: онаутратила бы часть своего ореола, если бы менее строго следовала велениямбрачного долга, и тем не менее в следующий миг Уилл выходил из себя - ведьподобный нектар изливался на песок пустыни! И желание обрушить язвящиеслова на мужа, который не стоил ее мизинца, было тем мучительней, чтовеские причины вынуждали его оставлять эти слова невысказанными. К обеду на следующий день Уилла не пригласили, а потому он убедил себя,что по долгу вежливости должен явиться с визитом, приурочив его к дневнымчасам, когда мистера Кейсобона не будет дома. Доротея, оставшаяся в неведении о том, что, приняв Уилла в прошлый раз,она вызвала неудовольствие мужа, вновь без колебаний приняла его - ведь ктому же визит этот мог быть прощальным. Когда Уилл вошел, она перебиралакамеи, которые купила для Селии. Непринужденно поздоровавшись с ним, онапоказала ему браслет с камеей, который держала в руке, и сказала: - Я так рада, что вы пришли! Может быть, вы разбираетесь в камеях иподтвердите, что они действительно неплохи. Мне хотелось заехать за вами,когда мы отправлялись их покупать, но мистер Кейсобон сказал, что у наснет на это времени. Свои занятия здесь он завершает завтра и через три днямы уезжаем. Но я как-то не уверена в этих камеях. Садитесь же, прошу вас,и поглядите на них. - Я далеко не знаток, но в геммах на гомеровские темы ошибиться трудно.Они на редкость хороши. И такие прекрасные оттенки, словно созданные длявас. - О, это подарок моей сестре, а у нее совсем другой цвет лица. Вывидели ее тогда со мной в Лоуике - у нее белокурые волосы, и она оченьхороша собой, во всяком случае, по моему мнению. Мы никогда еще неразлучались так надолго. Она удивительно милая и добрая. Перед отъездоммне удалось узнать, что ей хотелось бы иметь камеи. Вот почему меняогорчило бы, если бы они оказались недостаточно хорошими... для камей, - сулыбкой добавила Доротея. - Значит, вам камеи не нравятся? - сказал Уилл, садясь в некоторомотдалении от нее и следя, как она закрывает коробочки. - Да. Откровенно говоря, они не представляются мне столь уж важными длячеловеческой жизни, - ответила Доротея. - Боюсь, ваши взгляды на искусство вообще весьма еретичны. Но почему?Мне кажется, вы должны тонко чувствовать красоту, в чем бы она ни таилась. - Вероятно, я во многих отношениях очень тупа, - сказала Доротеяпросто. - Мне хотелось бы сделать жизнь красивой, то есть жизнь всехлюдей. Ну, а колоссальная дороговизна искусства, которое словно лежит внежизни и нисколько не улучшает мир, - от этого делается больно. Я помню,что оно недоступно большинству людей, и эта мысль портит мне всю радость. - По-моему, такое сочувствие граничит с фанатизмом, - горячо сказалУилл. - То же можно сказать о красивых пейзажах, о поэзии, обо всемпрекрасном. Если вы будете последовательны, то должны ополчиться противсобственной доброты и стать злой, лишь бы не иметь преимущества переддругими людьми. Нет, истинное благочестие в том, чтобы радоваться - когдаможно. Это значит, что вы делаете все от вас зависящее, чтобы спастирепутацию Земли как приятной планеты. Радость заразительна. Невозможновзять на себя бремя забот обо всем мире, вы куда больше помогаете ему,когда радуетесь - искусству ли или чему-нибудь еще. Неужто вы хотели быпреобразить всю юность мира в трагический хор, стенающий по поводугорестей и бед или выводящий из них мораль? Боюсь, вы ложно веруете, будтовсякое несчастье уже добродетель, и хотите превратить свою жизнь вмученичество. - Уилл спохватился, что зашел дальше, чем намеревался, иумолк. Но Доротея поняла его слова по-своему, а потому ответила с полнымспокойствием: - Вы ошибаетесь. Я вовсе не скорбное меланхолическое создание и редкогрущу подолгу. Я легко сержусь и совершаю далеко не лучшие поступки - нето что Селия. Я вспыхиваю, а потом все вновь кажется мне прекрасным. Я немогу не верить в то, что существует высокое и прекрасное. И здесь я былабы готова радоваться искусству, но слишком многое остается мне непонятным,слишком многое кажется мне восхвалением безобразия, а не красоты. Пустькартины и статуи великолепны, но вложенные в них чувства часто низменны,грубы, а порой и нелепы. Иногда я вижу перед собой что-то воистинублагородное, что-то, что пробуждает во мне такие же чувства, какАльбанские горы или закат солнца на холме Пинчо. Но тем обиднее, что средивсей этой массы вещей, в которые люди вложили столько старания и труда,мало по-настоящему хорошего. - Разумеется, скверных произведений всегда много, зато это почва, накоторой произрастают более прекрасные и редкие цветы. - Да-да, - сказала Доротея, увидя в его словах подтверждение того, чтоособенно ее тревожило. - Я понимаю, как трудно сделать что-либо хорошо. Стех пор как мы приехали в Рим, мне часто кажется, что наши жизни, если быих можно было повесить на стену, в подавляющем большинстве выглядели бымного безобразнее и нелепее картин. Доротея, казалось, хотела сказать что-то еще, но передумала изамолчала. - Но вы так молоды... Подобные мысли в ваши лета неестественны, -решительно заявил Уилл, встряхивая головой. - Вы говорите так, словновообще не знали юности. Это чудовищно! Словно вы, подобно мальчику излегенды, узрели в детстве ужасы подземного царства. Вас воспитывали в техужасных представлениях, которые, точно Минотавр (*74), избираютпрекраснейших женщин, чтобы пожрать их. А теперь вы уезжаете и вас запрутв каменной темнице Лоуика. Вы будете погребены заживо. Я прихожу вбешенство при одной мысли об этом! Лучше бы я вовсе вас не знал, чемдумать, что вас ждет подобное будущее! Уилл вновь испугался, что зашел слишком далеко. Но смысл, вкладываемыйнами в слова, зависит от состояния наших чувств, а его тон гневногосожаления был так внятен сердцу Доротеи, которое щедро дарило свой пыл ине находило ответного пыла в сердцах тех, кто ее окружал, что она ощутиланеведомую ей прежде благодарность и ответила с мягкой улыбкой: - Вы очень добры, но не надо из-за меня тревожиться. Все дело в том,что Лоуик вам не нравится, вас влечет иная жизнь. Я же избрала Лоуик своимдомом. Последняя фраза была произнесена почти торжественно, и Уилл не нашелсячто ответить: припасть к ее туфелькам и объявить о своей готовностиумереть за нее он не мог - что толку? Да и она, по-видимому, ни в чемподобном не нуждается. На минуту воцарилось молчание, а затем Доротеявновь заговорила - и было ясно, что она решилась наконец высказать то, чтозанимало ее больше всего: - Мне хотелось бы спросить вас о том, что вы сказали в прошлый раз.Может быть, дело просто в вашей манере выражаться. Я замечаю, что вамсвойственна некоторая горячность. Я и сама часто преувеличиваю, когдаувлекаюсь. - Но что вы имеете в виду? - сказал Уилл, заметив, что она говорит состранной для нее робостью. - Мой язык склонен к гиперболичности и сам себяподстегивает. Вполне возможно, что мне придется взять свои слова назад. - Вот вы говорили, что надо знать немецкий, то есть для занятийпредметами, которым посвятил себя мистер Кейсобон. Я думала об этом, и мнекажется, широта знаний мистера Кейсобона позволяет ему работать над темиже материалами, какими пользуются немецкие ученые... - Доротея растеряннозаметила, что наводит справки о степени учености мистера Кейсобона упостороннего человека. - Ну, не совсем над теми же, - ответил Уилл, стараясь быть сдержанным.- Он ведь не знаток Востока и сам указывает, что сведения об этихисточниках получает из вторых рук. - Но ведь есть ценные старые книги о древних временах, написанныеучеными, которые ничего не знали о нынешних открытиях, и этими книгамипользуются до сих пор. Отчего же книге мистера Кейсобона не быть столь жеценной? - с жаром спросила Доротея. Она чувствовала неодолимую потребностьпродолжить вслух спор, который вела сама с собой. - Это зависит от направления исследований, - ответил Уилл, заражаясь еегорячностью. - Предмет, который избрал мистер Кейсобон, меняется не менеечем химия: новые открытия постоянно порождают новые точки зрения. Комунужна в наши дни еще одна система, опирающаяся на четыре элемента (*75),или трактат против Парацельса? (*76) Неужели вы не видите, насколькобессмысленно теперь ползти чуть дальше людей прошлого века - таких, какБрайант (*77), - и исправлять их ошибки? Жить на чердаке среди старогохлама и подновлять хромоногие теории о Куше и Мицраиме? (*78) - Как вы можете говорить об этом так легко? - спросила Доротея, глядяна него с грустным упреком. - Если вы правы, то что может быть печальнее,когда столь упорный и самозабвенный труд оказывается напрасным? Непонимаю, почему вас совсем не трогает, - если вы действительно этодумаете, - что человек такой добродетельный, талантливый и ученый, какмистер Кейсобон, не сумел преуспеть в том, чему отдал свои лучшие годы. Доротея растерялась, заметив, до какого предположения она дошла, ивознегодовала на Уилла за то, что он ее на это подтолкнул. - Вы же меня спрашивали о фактах, а не о чувствах, - ответил Уилл. - Ноесли вы хотите карать меня за факты, я покоряюсь. Я не в том положении,чтобы высказывать свои чувства по отношению к мистеру Кейсобону. В лучшемслучае это будут восхваления облагодетельствованного. - Простите меня, - сказала Доротея, густо краснея. - Я понимаю, что выправы, и мне не следовало касаться этой темы. К тому же я ошибаюсь.Потерпеть неудачу после длительных стараний куда достойней, чем вообще ник чему не стремиться. - Я совершенно с вами согласен, - ответил Уилл, стараясь поправитьдело. - И решил не лишать себя больше возможности потерпеть неудачу.Пожалуй, щедрость мистера Кейсобона была для меня вредна, и я намеренотказаться от свободы, которую она мне давала. В ближайшее время я вернусьв Англию и начну сам пролагать себе дорогу, чтобы не зависеть ни от кого,кроме самого себя. - Это прекрасно, я уважаю такое чувство, - сказала Доротея с прежнейласковостью. - Но я убеждена, что мистер Кейсобон всегда думал только отом, чтобы помочь вам. "У нее хватит упрямства и гордости служить ему и не любя, раз уж онавышла за него", - подумал Уилл, а вслух сказал, вставая: - Я больше вас не увижу... - Не уходите, не дождавшись мистера Кейсобона! - сказала Доротея совсей искренностью. - Я очень рада, что мы встретились в Риме. Мне хотелосьузнать вас покороче. - А я заставил вас рассердиться, - сказал Уилл. - И вы будете дурно обомне думать. - Нет-нет. Сестра предупреждала меня, что я всегда сержусь на тех, ктоне говорит того, что мне хотелось бы услышать. Но надеюсь, я все же недумаю о них дурно. В конце концов я обычно начинаю сердиться на себя занетерпимость. - Тем не менее я вам не нравлюсь. Теперь я связан для вас с неприятнымимыслями. - Вовсе нет, - искренне ответила Доротея. - Вы мне очень нравитесь. Уилл не слишком этому обрадовался; ему пришло в голову, что если бы онне нравился ей, то, наверное, значил бы для нее больше. Он промолчал, нолицо его стало хмурым, почти обиженным. - И мне очень хочется узнать, чем вы займетесь, - весело продолжалаДоротея. - Я глубоко верю, что люди рождаются с разными призваниями. Безэтого убеждения я, наверное, была бы крайне узкой в своих взглядах - ведьи, кроме живописи, есть много такого, о чем я не имею ни малейшегопонятия. Вы представить себе не можете, как мало я знакома с музыкой, илитературой, в которых, вы такой знаток. Интересно, каким же окажется вашепризвание? Может быть, вы станете поэтом? - Как сказать. Поэт должен обладать душой настолько чуткой, что онаразличает любой оттенок, и настолько открытой чувствам, что чуткость ее,как незримая рука, извлекает множество гармоничных аккордов из струнэмоций - душой, в которой знание тотчас преображается в чувство, а чувствостановится новым средством познания. Но подобное состояние достижимо лишьиногда. - Однако вы ничего не сказали о стихах, - заметила Доротея. - По-моему,без них не может быть поэта. Я понимаю ваши слова о знании,преображающемся в чувство, так как, мне кажется, я постоянно испытываюименно это. Но право же, я не сумею написать даже самого короткогостихотворения. - Вы сами - стихотворение, и в этом заключается самое лучшее в поэтах:то, что озаряет сознание поэта в минуты вдохновения, - сказал Уилл,блистая оригинальностью, которую все мы разделяем с утренней зарей,весенними днями и прочими вечными обновлениями. - Мне очень приятно это слышать, - ответила Доротея со смехом, звонким,как птичья трель, и с шаловливой благодарностью во взгляде. - Какиелюбезные вещи вы говорите! - Как я хотел бы быть не просто любезным, но полезным вам! Как был бы ясчастлив оказать вам хотя бы ничтожную услугу, но, боюсь, такого случаямне никогда не представится, - пылко воскликнул Уилл. - Нет, нет, - дружески сказала Доротея. - Он, несомненно, представится,и я вспомню о вашем добром расположении ко мне. Когда я увидела вас вЛоуике, то подумала, что нам следует стать друзьями, - ведь вы жеродственник мистера Кейсобона. - В ее глазах блеснули слезы, и Уиллпочувствовал, что и его глаза, подчиняясь законам природы, такжеувлажнились. Упоминание мистера Кейсобона не испортило этого мгновения,освященного могучей силой и пленительным достоинством ее благороднойдоверчивой неопытности. - А кое-что вы могли бы сделать и сейчас, - произнесла Доротея,поднимаясь и пройдясь по комнате, чтобы утишить волнение. - Обещайте мненикогда ни с кем не говорить об этом... то есть о труде мистераКейсобона... В таком тоне, я хочу сказать. Этот разговор начала я. И вовсем виновата я. Но вы дадите мне такое обещание? Она остановилась напротив Уилла и посмотрела на него с глубокойсерьезностью. - Разумеется, я обещаю, - сказал Уилл, но покраснел. Если он непозволит себе с этих пор ни одного слова осуждения по адресу мистераКейсобона и перестанет пользоваться его помощью, тем больше у него будетправа питать к нему ненависть. Поэт должен уметь ненавидеть, говорит Гете,и этим талантом Уилл, во всяком случае, обладал. Он сказал, что мистераКейсобона все-таки дожидаться не будет, а придет проститься с ним передсамым их отъездом. Доротея протянула ему руку, и они обменялись простым"до свидания". Однако у подъезда Уилл встретил мистера Кейсобона, который пожелалсвоему молодому родственнику всего самого лучшего и вежливо отказался отудовольствия еще раз проститься с ним, сославшись на сборы перед дорогой. - Я должна сообщить вам кое-что о вашем родственнике, мистереЛадиславе. Возможно, это поднимет его в ваших глазах, - сказала Доротеямужу поздно вечером. (Едва он вошел, она объявила, что у них был Уилл исобирается зайти еще раз, но мистер Кейсобон ответил: "Я встретился с нимна улице, и мы попрощались". Сказано это было тем тоном, какой мыупотребляем, желая показать, что тема, будь она личной или общественной,нас не интересует и больше мы к ней возвращаться не хотим. А потомуДоротея отложила продолжение разговора.) - Что же именно, любовь моя? - спросил теперь мистер Кейсобон. Онвсегда называл ее "любовь моя", когда говорил особенно холодно. - Он решил оставить свои странствия и больше не пользоваться вашейщедростью. Он собирается вернуться в Англию, чтобы самому проложить себепуть. Мне казалось, вы сочтете это добрым знаком, - сказала Доротея,умоляюще глядя на мужа, чье лицо оставалось непроницаемым. - А он упомянул, чем именно намерен заняться? - Нет. Но он сказал, что начинает понимать, какой опасной может статьдля него ваша щедрость. Разумеется, он сам вам обо всем напишет. Но ведьэто решение повысило его в вашем мнении? - Я подожду его письма, - ответил мистер Кейсобон. - Я сказала ему, что, по моему глубокому убеждению, вами в вашихдействиях руководило только желание помочь ему. Я помню, с какой добротойвы говорили о нем тогда в Лоуике, - добавила Доротея, беря руку мужа. - У меня был в отношении него определенный долг, - ответил мистерКейсобон и погладил руку Доротеи, но взгляд его оставался хмурым. - Востальном, признаюсь, этот молодой человек меня не интересует, и намнезачем обсуждать его будущее, так как влиять на него сверх установленныхмной пределов мы не можем. Больше Доротея об Уилле не упоминала.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. В ОЖИДАНИИ СМЕРТИ
23
"Хваленых солнечных коней, Хоть правит ими Аполлон, Ручаюсь головой моей, Я обгоню!" - промолвил он.
Фред Винси, как нам известно, был отягощен небольшим должком, и, хотястоль нематериальное бремя не могло надолго ввергнуть в уныние этогобеззаботного юношу, некоторые обстоятельства, сопряженные с указаннымдолгом, делали мысль о нем весьма неприятной. Кредитором Фреда был мистерБэмбридж, местный торговец лошадьми, близкий знакомый всех молодыхобитателей Мидлмарча, слывших "прожигателями жизни". В дни вакаций временидля развлечений у Фреда, разумеется, было гораздо больше, чем денег, имистер Бэмбридж не только разрешил ему пользоваться лошадьми из своейпрокатной конюшни в кредит, не только не стал требовать с негонемедленного возмещения, когда он загнал отличного гунтера, но простерсвою любезность даже до того, что одолжил ему сумму, необходимую дляпокрытия бильярдных проигрышей. В целом его долг составил сто шестьдесятфунтов. Бэмбридж не опасался за свои деньги, пребывая в убеждении, чтомолодому Винси есть к кому обратиться за помощью, но все-таки пожелалполучить надлежащий документ, и Фред выдал ему вексель за собственнойподписью. Три месяца спустя он переписал вексель - теперь уже споручительством Кэлеба Гарта. Ни в первый, ни во второй раз Фред ни насекунду не усомнился, что сумеет уплатить по векселю, ибо его финансовоеположение рисовалось ему в самом радужном свете. Не станете же вытребовать, чтобы подобная бодрая уверенность опиралась на сухие факты.Всем нам прекрасно известно, что природа ее вовсе не так груба иматериалистична - уверенность эта питается приятным убеждением, будтобожественный промысел, легковерие наших ближних, неисповедимые пути удачиили же еще более неисповедимая тайна нашей великой ценности для мирозданиянепременно приведут все трудности к благополучному разрешению, вполнедостойному нашего умения одеваться с безупречным вкусом и вообще нашейблагородной склонности ко всему самому дорогому и самому лучшему. Фред несомневался, что дядя сделает ему щедрый подарок, что его ждет полосаудачи, что путем ловких обменов он сумеет постепенно преобразить лошадь,стоящую сорок фунтов, в лошадь, которую в любую минуту можно будет продатьза сто, поскольку "уменье судить" само по себе стоит очень дорого. Ну аесли бы даже обстоятельства сложились наихудшим образом - чего, конечно,стал бы опасаться лишь человек, страдающий болезненной мнительностью, -Фред считал (в то время), что у него в запасе как последнее средствовсегда есть кошелек отца. Вот почему источники, питавшие его радостныенадежды на будущее, были, можно сказать, более чем обильными. О содержимомотцовского кошелька Фред имел самое смутное представление, но ведь вкоммерции есть свои приливы и отливы, не так ли? И ведь дефицит одногогода с лихвой покрывается прибылью следующего? Винси жили в полномдовольстве, ни в чем себя не урезая, не то чтобы на очень широкую ногу, нодавно заведенным порядком, с соблюдением всех семейных традиций и обычаев,так что их дети понятия не имели об экономии, а старшие полностьюсохраняли детское убеждение, будто их отец способен купить все, чего нипожелает. Сам мистер Винси был отнюдь не лишен привычек, довольно дорогихпо меркам Мидлмарча, - он щедро тратил деньги на скачки, на свой погреб,на званые обеды, а у маменьки был открытый счет в магазинах и лавках, чтосоздает блаженную иллюзию, будто можно брать любые вещи, не платя за них.Но Фред знал, что отцам положено распекать сыновей за мотовство. Стоит емупризнаться, что у него завелись долги, и разразится буря, а оннедолюбливал скверную погоду в стенах родительского дома. Фред питал котцу положенное сыновнее почтение и покорно переносил очередную грозу, несомневаясь в ее кратковременности. Однако слезы матери не доставляли емуни малейшего удовольствия, как и необходимость напускать на себя сумрачныйвид, вместо того чтобы радоваться и смеяться: натура Фреда была такойсолнечной, что унылость, с которой он выслушивал упреки и нотации, взначительной мере была данью приличиям. Вот почему куда проще былопереписать вексель с поручительством какого-нибудь друга. Да и что туттакого? Его надежды казались ему более чем достаточным обеспечением, и онс полной безмятежностью готов был увеличивать обязательства других людей,но, к несчастью, те из них, чьи подписи имели вес, чаще всего оказывалисьпессимистами, не склонными верить, что вселенский порядок обязательноблагоприятствует приятным молодым людям. Собираясь просить об одолжении, мы перебираем в уме наших друзей,воздаем должное их лучшим качествам, извиняем их недостатки и старательноубеждаем себя, что каждый из них окажет нам услугу с такой же радостью, скакой мы жаждем ее принять. И все же к тем, чья радость не обещает бытьтакой уж бурной, мы предпочитаем обращаться, только получив отказ отдругих, и Фред по зрелом размышлении отверг за единственным исключениемвсех возможных кандидатов, решив, что просить их о помощи будет все-такинеприятно (его убеждение, что ему, в отличие от прочих членов родачеловеческого, неприятности терпеть не положено, было неколебимым). Ачтобы он оказался в по-настоящему тяжелом положении, носил бы панталоны,севшие от стирки, обедал бы холодной бараниной, ходил бы пешком занеимением лошади - что за нелепость! Веселая беззаботность, которойнаделила его природа, все это безоговорочно отметала. Однако Фред не желалронять себя признанием, что у него нет денег для уплаты мелкого долга, апотому в конце концов попросил об этой услуге самого бедного и самогодоброго из своих друзей - Кэлеба Гарта. Гарты питали к Фреду такую же теплую привязанность, как он к ним. Вдни, когда он и Розамонда были еще маленькими, а Гарты не так бедны,свойство между семьями через мистера Фезерстоуна, женатого первым бракомна сестре мистера Гарта, а вторым - на сестре мистера Винси, привело кзнакомству, которое, впрочем, поддерживали не столько родители, сколькодети: они пили чай, разлитый в кукольные чашки, и играли вместе целымиднями. Шестилетний Фред считал маленькую шалунью Мэри лучшей девочкой вовсем мире и обручился с ней медным колечком, которое срезал с зонтика. И вшколе и в университете он сохранял к Гартам самые нежные чувства и бывал уних в доме как свой, хотя всякие отношения между ними и его родителямидавно прекратились. Даже когда Кэлеб Гарт преуспевал, старшие Винсисмотрели на него сверху вниз, ибо в Мидлмарче свято блюлись очень тонкиесословные различия. Потомственным фабрикантам, которые, подобно герцогам,могли вступать в родство лишь с равными себе, было свойственно врожденноеощущение социального превосходства, которое находило очень точноепрактическое выражение, хотя определить его теоретически оказалось бывесьма нелегко. Затем Кэлеб Гарт потерпел неудачу со строительнымподрядом, который, к несчастью, взял, не довольствуясь обычными своимизанятиями землемера, оценщика и посредника. И довольно долго все плоды еготрудов шли тем, кто за него поручился, а он вел самую скудную жизнь радитого, чтобы иметь возможность уплатить кредиторам двадцать шиллингов зафунт. В конце концов он добился своего, заслужив уважение тех, кто неусмотрел в его стараниях опасного прецедента, однако уважение уважением,но кто будет ездить к людям, если у них нет хорошей мебели и полногообеденного сервиза? К тому же миссис Винси никогда не чувствовала себянепринужденно в обществе миссис Гарт и часто вспоминала, что этой женщинев девичестве приходилось самой зарабатывать себе на хлеб - до выхода замужмиссис Гарт была учительницей, что уподобляло ее близкое знакомство сЛиндли Мерреем и "Вопросами" Мэнгнолл (*79) умению суконщика различатьклейма на штуках коленкора или осведомленности курьера, сопровождающегодосужих путешественников, о чужих странах: состоятельным дамам ничегоподобного не требуется. А с тех пор как Мэри стала вести хозяйство в домемистера Фезерстоуна, безразличие миссис Винси к Гартам перешло в неприязньиз-за опасения, что Фред обручится с этой некрасивой девушкой, чьиродители "живут так мизерно!". Зная об этом, Фред не упоминал дома о своихвизитах к миссис Гарт, которые последнее время заметно участились, потомучто его крепнущая любовь к Мэри распространялась и на ее близких. У мистера Гарта была в городе небольшая контора, и Фред решил, чтопоговорить о поручительстве удобнее будет там. Долго просить ему непришлось: горький опыт не научил Кэлеба Гарта быть осторожнее всобственных делах, и он по-прежнему доверял людям - если, конечно, ониказались достойными доверия. О Фреде же он был самого высокого мнения и несомневался, что "из этого малого выйдет толк: душа у него открытая, сердцедоброе, основы самые хорошие, и положиться на него можно, как на каменнуюгору". Таковы были психологические доводы Кэлеба Гарта, принадлежавшего ктем редким натурам, которые требовательны к себе и снисходительны кдругим. Ему становилось стыдно за чужие неблаговидные поступки, и онизбегал говорить о них, а всякую мысль о том, что подобный поступок можетбыть совершен в будущем, он попросту отгонял, предпочитая обдумыватьспособ, позволяющий придать древесине особую твердость, и тому подобныехитроумные изобретения. Перед тем как побранить кого-нибудь, если ужуклониться от этого не удавалось, он успевал перебрать все лежавшие настоле бумаги, или начертить тростью множество диаграмм, или же сосчитать ипересчитать завалявшуюся в кармане мелочь. Он предпочитал сам сделатьработу за других, лишь бы не указывать им на промахи и небрежность. Боюсь,ему совершенно не хватало дисциплинирующей строгости. Когда Фред рассказал ему о своем долге и объяснил, что хотел быуплатить его, не беспокоя отца, - ведь в самом скором времени онобязательно получит всю необходимую сумму и никому не причинит никакихзатруднений, - Кэлеб сдвинул очки на лоб, поглядел в чистые юные глазасвоего любимца и поверил ему, с готовностью приняв правдивый рассказ опрошлых грешках за доказательство истинности его надежд на будущее. Тем неменее он почувствовал, что должен дружески намекнуть Фреду нанеобходимость изменить поведение и не может поставить подпись на векселебез строгого увещевания. А потому он взял вексель, сдвинул очки на нос,примерился, потянулся за пером, оглядел его, окунул в чернильницу и сноваоглядел, затем чуть-чуть отодвинул вексель, опять поднял очки на лоб,шевельнул кустистыми бровями, отчего его лицо приобрело выражение ласковойкротости (извините эти подробности - они умилили бы вас, будь вы знакомы сКэлебом Гартом), и сказал благодушно: - Так-так, значит, лошадь сломала ногу! Да и какой же барышник станетменяться себе в убыток. Ну, в следующий раз будешь умнее, мой мальчик. Договорив, Кэлеб спустил очки на нос и начал выводить подпись с обычнымсвоим тщанием - в делах он никогда не позволял себе ни малейшейнебрежности. Наклонив голову набок, он несколько секунд созерцал четкиебуквы и красивый росчерк, потом протянул вексель Фреду, сказал "досвидания" и вновь с головой ушел в планы новых служб для сэра Джеймса. То ли Кэлеб был настолько увлечен работой, что совсем забыл о подписи,которую поставил на векселе, то ли по иной, более осознанной причине, номиссис Гарт он не обмолвился об этом ни словом. Некоторое время спустя небосвод Фреда омрачился и даль предстала еговзору в ином свете. Вот почему деньги, которые он надеялся получить вподарок от своего дяди Фезерстоуна, были для него так важны, что он дажепокраснел и побледнел - сначала в упоении надежды, а затем от горькогоразочарования. Из-за того что он не сдал экзамен, его обычныеуниверситетские долги совершенно взбесили отца, и разразилась небывалаягроза. Мистер Винси поклялся, что в следующий раз выгонит Фреда из дома, -пусть сам зарабатывает себе на жизнь как хочет, - и все еще разговаривал ссыном без прежнего добродушия, настолько его разгневало признание молодогочеловека, что он не хочет быть священником и предпочтет "бросить все это".Фред сознавал, что с ним обошлись бы еще строже, если бы родители втайнетоже не считали его наследником мистера Фезерстоуна, но видимаяпривязанность старика, который как будто им гордился, искупала изъяны егоповедения. Вот так, когда молодой аристократ крадет драгоценности, мыназываем такую кражу "клептоманией", говорим о ней с философской улыбкой идаже не помышляем о том, чтобы отправить его в исправительное заведение,как маленького оборванца, попавшегося на краже репы. По правде говоря,мнение большинства мидлмарчцев о Фреде Винси определялось мысленнойоценкой того, что может сделать для него дядюшка Фезерстоун, и всобственном его сознании мысль о том, что дядюшка Фезерстоун сделает длянего в трудную минуту или просто так, по велению Фортуны, всегдараспахивала перед ним неизмеримые радужные дали. Однако подаренныебанкноты были вполне измеримыми и при вычитании из суммы долга оставлялидефицит, который необходимо было как-то покрыть то ли с помощью "умениясудить", то ли поймав удачу еще каким-нибудь способом. После той историйкис мнимыми долгами, когда он вынудил отца обратиться к Булстроду заопровержением, Фред никак не мог просить у него денег для уплатынастоящего долга. Он прекрасно понимал, что в гневе его отец не станетразбираться в тонкостях и решит, что он все-таки занимал деньги поднаследство дяди. Ведь он признался отцу в одной неприятности, умолчав одругой. В подобных случаях позднейшее полное признание нередко заставляетдумать, что все сказанное прежде было обманом и ложью. Фред же находилособую гордость в мысли, что никогда прямо не лжет даже в мелочах, оннередко презрительно пожимал плечами и морщился, ловя Розамонду на"вранье" (только брату может прийти в голову, что прелестная девушкаспособна на что-либо подобное), а потому готов был пойти на некоторыенеприятности и даже лишения, лишь бы избежать обвинения во лжи. Именно этимысли и чувства заставили его благоразумно отдать восемьдесят фунтов нахранение матери. Жаль, конечно, что он тут же не вручил их мистеру Гарту,но он собирался прежде раздобыть оставшиеся шестьдесят фунтов, а потомуоставил себе двадцать фунтов в качестве, так сказать, семян, которые,удобренные умением судить и орошенные удачей, могут принести урожайсам-три, - весьма скромное приумножение, когда нивой служит ничем неограниченная душа молодого джентльмена, в распоряжении которого находятсялюбые цифры. Фред не был игроком, он не страдал той особой болезнью, когда риск,напряжение всей нервной энергии в надежде на прихоть случая становятсятакой же потребностью, как рюмка джина для пьяницы. Он был склонен лишь ктой расплывчатой форме азартности, которая никогда не приобретает силыалкогольного опьянения, но просто живет в здоровой, горячей молодой кровии помогает бодрому воображению кроить события по желанию: уверенное впопутном ветре, оно ничего не опасается и видит одни лишь преимущества длятех, кто пустится в плавание вместе с ним. Вера в удачу превращает всякийриск в удовольствие, потому что конечный успех кажется несомненным, и чембольшему числу людей предлагается доля в ставке, тем благородней ибескорыстней становится это удовольствие. Фред любил азартные игры иособенно бильярд, как любил лисью травлю или скачки с препятствиями - идаже больше, потому что нуждался в деньгах и надеялся выиграть. Нодвадцать фунтов - семена, брошенные на заманчивое зеленое поле (то естьте, которые не были прежде обронены по дороге), - не принесли никакогоурожая, и Фред обнаружил, что срок уплаты приближается, а у него естьтолько восемьдесят фунтов, отданных матери. Страдавшая запалом лошадь, накоторой он ездил, воплощала в себе давний подарок дядюшки Фезерстоуна -хотя мистер Винси считал сына шалопаем, он позволял ему держать лошадь,так как человеку с его привычками это требование представлялось разумным.Таким образом, лошадь была собственность Фреда, и, ради того чтобыуплатить по векселю, он решил пожертвовать этой собственностью, хотя безнее жизнь утрачивала значительную часть своей прелести. Принимая эторешение, он чувствовал себя героем - впрочем, на такой героизм егоподталкивала боязнь нарушить слово, данное мистеру Гарту, любовь к Мэри истрах утратить ее доброе мнение. Завтра в Хаундсли будет конская ярмарка,он поедет туда и... и просто продаст свою лошадь, а сам с деньгамивернется в дилижансе? Но ведь больше тридцати фунтов за нее никак недадут, а неизвестно, что может случиться, и глупо заранее отказываться отвозможной удачи. Сто против одного, что ему так или иначе улыбнетсясчастье. И чем дольше Фред размышлял, тем больше убеждался, что птицасчастья обязательно спустится к нему, а потому благоразумие требовалозапастись порохом и пулями, чтобы было чем эту птицу подстрелить. Онпоедет в Хаундсли с Бэмбриджем и с Хорроком, коновалом, и, ничего прямо уних не спрашивая, сумеет воспользоваться их опытом. Перед тем какотправиться в путь, Фред взял у матери все восемьдесят фунтов. Те, кто видел, как Фред выезжал из Мидлмарча в обществе Бэмбриджа иХоррока, - ну, конечно же, на конскую ярмарку в Хаундсли! - несомневались, что молодой Винси, как обычно, ищет новых развлечений. И еслибы не непривычная озабоченность, он и сам чувствовал бы себя прожигателемжизни и лихим повесой. Поскольку Фред вовсе не был вульгарен, относился слегким пренебрежением к манерам и выговору молодых людей, никогда неучившихся в университете, и пописывал стансы, столь же пасторальные иблагопристойные, как его игра на флейте, его тяга к Бэмбриджу и Хоррокупредставляется довольно любопытным фактом, и объяснение ему приходитсяискать не просто в страсти к лошадям, но и в том таинственном воздействиисловесного обозначения, которое в столь значительной мере определяет нашвыбор. Общество господ Бэмбриджа и Хоррока, не будь оно обозначено словом"удовольствие", несомненно, нагоняло бы скуку. Приехать с ними в Хаундслипод мелким холодным дождиком, спешиться у "Красного льва" в улочке,ретушированной угольной пылью, обедать в комнате, украшенной картойграфства в грязевых разводах, скверным портретом неведомого коня в стойле,изображением его величества короля Георга IV с толстыми ляжками и в пышномгалстуке, а также разнообразными оловянными плевательницами, - что моглобы показаться тоскливее, если бы все это магически не именовалось"прожиганием жизни"? Мистер Хоррок, бесспорно, производил впечатление непостижимой глубины,дававшей обильную пищу воображению. Костюм его с первого взгляда указывална волнующую связь с миром конюшен (достаточно сказать, что поля его шляпыбыли слегка отогнуты кверху - ровно настолько, чтобы не показалось, будтоони загнуты книзу), а природа дала ему лицо, которому несколько раскосыеглаза, а также нос, рот и подбородок, словно чуть вздернутые, подобнополям его шляпы, придавали выражение вечной скептической усмешки. Такоевыражение всегда производит сильнейшее действие на впечатлительные натуры,а в сочетании с упорным молчанием нередко создает обладателю такого лицарепутацию необыкновенной проницательности, неистощимого юмора - слишкомсухого, чтобы хлынуть потоком, и, быть может, спекшегося в непробиваемуюкорку, - и критической непогрешимости, благодаря которой его мнение, буденам выпадет счастье им заручиться, окажется как раз тем, что требуется.Подобные физиономии встречаются на всех поприщах, но особенно неотразимоевоздействие на английских юношей они производят, когда принадлежатзнатокам лошадей. Мистер Хоррок, когда Фред спросил его мнение о бабках своей лошади,повернулся в седле и минуты три смотрел на ее ноги, затем сел прямо идернул поводья собственного коня, так и не нарушив молчания. Скептическоевыражение его профиля ни на йоту не смягчилось и не усугубилось. Такое участие в диалоге было на редкость эффективным: в душе Фредазабушевали самые разные чувства, но безумное желание силой вытрясти изХоррока его суждение было тотчас усмирено не менее сильным желаниемсохранить все преимущества дружбы с ним. Ведь всегда оставаласьвозможность, что Хоррок в нужную минуту скажет что-то бесценно важное. Мистер Бэмбридж, наоборот, излишней сдержанностью не страдал и нескупился на мнения и суждения. Он был громогласен, дюж и, как говорили,иной раз "позволял себе лишнего" - главным образом когда ругался, пил илибил свою жену. Кое-кто называл его мерзавцем, но он считал торговлюлошадьми изящнейшим из всех искусств и мог бы вполне убедительно доказать,что мораль тут совершенно ни при чем. Во всяком случае, он бесспорнопреуспевал, злоупотребление крепкими напитками переносил лучше, чем иныепереносят умеренность, и вообще благоденствовал. Однако беседа егоразнообразием не отличалась и, подобно превосходной старинной песенке"Капля коньяку", обладала свойством переходить от конца вновь к началутаким манером, что более слабые головы начинали идти кругом. Тем не менеенебольшая доза мистера Бэмбриджа придавала тон некоторым сферам Мидлмарча,и он был одним из светочей буфета и бильярдной "Зеленого дракона". Он зналкое-какие истории о тех, кто стяжал лавры в знаменитых скачках, и любилрассказывать о хитростях разных маркизов и виконтов (благородная кровь,по-видимому, являет свое превосходство и среди мошенников). Но главнымобразом его память хранила сведения о всех лошадях, которых он когда-топокупал и продавал: как бы много ни прошло лет, он с жаром распространялсяо том, сколько миль они могли бы пронести вас за самое ничтожное время итут же пробежать еще вдвое больше, а чтобы подогреть воображениеслушателей, он то и дело торжественно клялся, что они в жизни ничегоподобного не видели. Короче говоря, мистер Бэмбридж был любительудовольствий и веселый собеседник. Фред по разным тонким соображениям не признался своим друзьям, что едетв Хаундсли продавать свою лошадь. Он хотел обиняком выведать их искреннеемнение о ее цене, даже не подозревая, что добиться искреннего мнения оттаких взыскательных знатоков - вещь невозможная. Мистер Бэмбридж никогдане льстил бескорыстно, такая слабость была чужда его характеру. Внезапноон пришел к выводу, что злополучная лошадь - редкостная кляча ипо-настоящему описать ее можно только с помощью наиболее полновесных слов. - Раз уж вам взбрело меняться, Винси, вы бы ко мне пошли. Тот гнедойбыл конь так уж конь, а вы отдали его за этого одра. Вы его рысьюпускаете, а он трюх-брюх, трюх-брюх. А такого запала я в жизни неслыхивал, если, конечно, не считать солового, на котором семь лет назадездил Пегуэлл, хлеботорговец. Он его в бричку запрягал. Ну, приходит он комне, а я говорю: "Большое спасибо, Пег, только я духовыми инструментами неторгую". Вот что я ему сказал. Эту шутку тогда по всей округе повторяли.Но какого черта! По сравнению с вашим одром тот соловый был простофлейточка. - Да вы же только сейчас сказали, что он был хуже моего, - огрызнулсяФред, чье настроение было далеко не таким благодушным, как всегда. - Ну, значит, я соврал, - объявил мистер Бэмбридж. - Разницы между нимини на грош нет. Фред пришпорил своего коня, и некоторое время они ехали быстрой рысью.А когда снова поехали тише, мистер Бэмбридж сказал: - Только соловый ходил рысью почище вашего. - Я всеми его аллюрами доволен, - ответил Фред, который сдержалсятолько потому, что вспомнил, в обществе каких прожигателей жизни оннаходится. - А рысь у него на редкость хороша, так ведь, Хоррок? Мистер Хоррок смотрел прямо перед собой, сохраняя полнейшуюневозмутимость, словно был портретом кисти кого-то из великих мастеров. Фред отказался от тщетной надежды выяснить их искреннее мнение, но,поразмыслив, пришел к выводу, что поношения Бэмбриджа и молчание Хоррока -благоприятные признаки: значит, они думают о лошади лучше, чем говорят. И действительно, в тот же вечер Фред, хотя ярмарка открылась только наследующий день, нашел случай распорядиться своей лошадью, как емуказалось, с большой выгодой и похвалил себя за предусмотрительность: незахвати он на ярмарку свои восемьдесят фунтов, случай этот был быбезвозвратно упущен. В "Красный лев" завернул молодой фермер, знакомыймистера Бэмбриджа, и в разговоре упомянул, что намерен расстаться со своимгунтером (он сказал просто "с Алмазом", из чего следовало, что конь этотпользуется известностью). Ему теперь нужна рабочая лошадка, которая можетходить и в упряжке: он женится, а уж тогда какая охота. Гунтера онпоставил в конюшню приятеля, неподалеку отсюда, и они еще успеют осмотретьего до темноты. К конюшне приятеля пришлось добираться через проулок, гдебыло столь же легко отравиться без всякого яда, как в любой замусореннойулочке той антисанитарной эпохи. В отличие от своих спутников Фред незаглушил омерзение коньяком, однако радостная мысль, что наконец-то онувидел лошадь, которая принесет ему кругленькую сумму, пьянила нискольконе хуже, и рано поутру на следующий день он без колебаний вновь проделалтот же путь, торопясь опередить Бэмбриджа. Фред прямо-таки ощущал, каквоздействие неблагоприятных обстоятельств обостряет его деловое чутье иодаряет быстротой соображения вместе с полезной подозрительностью.Накануне Бэмбридж охаял Алмаза так, как никогда не стал бы хаять лошадьприятеля, если бы не задумал ее купить. Те, кто осматривал коня - дажеХоррок, - были явно поражены его достоинствами. Чтобы извлечь все выгодыиз общения с подобными людьми, нужно понимать что к чему и ничего непринимать на веру. Конь был серый в яблоках, а Фред слышал, что грум лордаМедликоута ищет лошадь как раз такой масти. Когда фермер на минуту вышел,Бэмбридж после всех своих поношений обронил, что видывал, как за гунтерови похуже давали восемьдесят фунтов. Ну конечно, он двадцать раз себепротиворечил, но, зная, где скорее всего должна быть истина, можноразобраться в любых словесных хитросплетениях. И собственное умение судитьо лошадях чего-нибудь да стоит. А фермер осматривал его очень недурного,хотя и страдающего запалом коня довольно долго: значит, он счел егоподходящим и, наверное, согласится отдать за него Алмаза, взяв двадцатьпять фунтов в придачу. Тогда Фред, продав свою новую лошадь по меньшеймере за восемьдесят фунтов, окажется в барыше на пятьдесят пять фунтов исоберет таким образом для уплаты долга сто тридцать пять фунтов, так чтомистеру Гарту в худшем случае придется добавить всего двадцать пятьфунтов, которые он ему вернет в самое ближайшее время. Когда Фред, кончилторопливо одеваться, он был полон такой решимости не упускать стольредкого случая, что Бэмбридж и Хоррок вдвоем не сумели бы его отговорить -он не принял бы их слова за чистую монету: уж, конечно, у этих хитрецов науме вовсе не интересы их молодого приятеля. Когда дело идет о лошадях,доверять нельзя никому. Однако, как нам известно, ко всему и во всемскептицизм прилагать невозможно - иначе жизнь остановилась бы. Мы должныво что-то верить - и верим. И как бы это "что-то" ни именовалось, оноостается нашим собственным суждением, даже если выглядит рабскимследованием чужому мнению. Фред верил в выгодность задуманной сделки, иярмарка только-только началась, а он уже стал владельцем серого в яблокахгунтера, отдав за него свою прежнюю лошадь и тридцать фунтов в придачу -всего на пять фунтов больше, чем рассчитывал. Однако он испытывал какую-то тревогу и усталость - возможно, послевнутреннего спора, - а потому, не вкусив других развлечений конскойярмарки, отправился восвояси один и проехал все четырнадцать миль неторопясь, чтобы не утомить своего коня.
24
Раскаянье виновника беды Того, кто страждет, мук не утолит. Шекспир, "Сонеты"
Как ни жаль об этом говорить, но всего лишь через два дня послемногообещающей сделки в Хаундсли Фред Винси оказался во власти такогоотчаяния, какого еще никогда в жизни не испытывал. Нет, он не ошибся ввозможном покупателе для своего коня, но прежде чем переговоры с грумомлорда Медликоута успели завершиться, Алмаз, воплощавший заветныевосемьдесят фунтов, вдруг без всякой причины принялся злобно лягаться встойле, чуть не убил конюха и в довершение всего сильно повредил ногу,запутав ее в веревке, которая висела на стене. Поправить дело былоневозможно - как и в том случае, когда после свадьбы у мужа или женыхарактер оказывается скверным, о чем, разумеется, их старые друзья знали идо брачной церемонии. Почему-то после этого удара судьбы Фреду изменилаего обычная жизнерадостная уверенность в будущем - он больше не строилобнадеживающих планов и сознавал только, что вся его наличностьисчерпывается пятьюдесятью фунтами, что никакой возможности раздобыть ещеденег у него нет и что срок его векселя на сто шестьдесят фунтов истекаетчерез пять дней. Обратиться к отцу, чтобы мистеру Гарту не пришлось занего расплачиваться? Но Фред испытывал горькую уверенность, что его отецсердито откажется спасать мистера Гарта от последствий того, что онназовет поощрением мотовства и лжи. В полнейшем унынии молодой человекрешил пойти к мистеру Гарту, чистосердечно признаться во всем и отдать емупятьдесят фунтов, чтобы хоть эти деньги не пропали. Его отец был на складеи еще не знал о том, что Алмаз охромел. Узнав же, он, конечно, придет вярость из-за того, что к нему в конюшню поставили такого злобного иопасного зверя, и прежде чем подвергнуть свое мужество этому менеетягостному испытанию, Фред хотел пройти через более тяжелое, котороетребовало всех его сил. Он оседлал кобылу отца, решив после разговора смистером Гартом сразу же поехать в Стоун-Корт и во всем покаяться Мэри. Поправде говоря, не будь на свете Мэри и не люби ее Фред, вполне возможно,что его совесть прежде куда реже напоминала бы ему о векселе, а теперьпозволила бы по обыкновению отложить неприятный разговор на последнююминуту, вместо того чтобы действовать, не щадя себя, со всей простотой ипрямодушием, на какие он только был способен. Даже люди куда болеесильные, чем Фред Винси, по меньшей мере половину своего благородствахранят во мнении тех, кому отдана их любовь. "Театр моих поступковрухнул", - сказал древний герой, когда погиб его ближайший друг. Исчастливы те, в чьем театре зрители требуют от них лучшего. Несомненно,если бы мнение Мэри Гарт о том, какие черты человеческого характеразаслуживают восхищения, не было столь четким, Фред мучился бы гораздоменьше. Не застав мистера Гарта в конторе, Фред поехал к нему домой. Доммистера Гарта находился за чертой города - этот старый полукаменный дом,прятавшийся среди яблонь, был прежде жилищем фермера, но теперь, когдагород разросся, к нему вплотную подступили сады горожан. Наша любовь кродному дому бывает особенно сильна, если, подобно нашим друзьям, онобладает присущим только ему своеобразием. И семья Гартов (довольнобольшая, так как у Мэри была сестра и четверо братьев) питала нежнейшуюпривязанность к старому зданию и его убранству - весьма скромному, потомучто вся хорошая мебель была давным-давно продана. Фреду оно тоже оченьнравилось, он знал в нем каждую комнату, каждый уголок вплоть до чердака,восхитительно благоухавшего яблоками и айвой, и до сих пор всегдаподъезжал к нему с предвкушением чего-то очень приятного. Но теперь егосердце тревожно сжималось: он опасался, что вынужден будет сделать своепризнание в присутствии миссис Гарт, которой боялся куда больше, чем еемужа, хотя она, в отличие от Мэри, не была склонна ни к сарказмам, ни кобидным замечаниям. Мать большого семейства, она никогда не позволяласебе, поддавшись порыву, сказать что-нибудь необдуманное - правда, такойсдержанности она, по ее словам, научилась в своей подневольной юности.Миссис Гарт обладала редким здравым смыслом, который умеет без ропотасмиряться с тем, чего нельзя изменить. Восхищаясь душевными качествамисвоего мужа, она понимала, что он неспособен блюсти собственные интересы,и бодро переносила все последствия. У нее достало великодушия раз инавсегда без горечи отказаться от удовольствия щегольнуть чайным сервизомили нарядами своих детей, и она никогда не жаловалась соседкам налегкомыслие мистера Гарта, не поверяла их сочувственным ушам, какие деньгимог бы наживать ее муж, будь он как все люди. А потому соседки считали еекто гордячкой, а кто чудачкой, и в разговорах с мужьями иногда называли ее"твоя хваленая миссис Гарт". Она же, будучи более образованной, чембольшинство мидлмарчских матрон, в свою очередь находила, что поставить имв упрек, и - где найдется совершенная женщина? - относилась с излишнейстрогостью к своему полу, который, по ее мнению, был предназначен игратьподчиненную роль. С другой стороны, к мужским недостаткам она относилась сизлишней снисходительностью и часто во всеуслышание называла ихестественными. Кроме того, приходится признать, что миссис Гарт с излишнейгорячностью восставала против всяких глупостей и побрякушек, как онавыражалась, - превращение из гувернантки в мать семейства наложилозаметный отпечаток на ее взгляды, и она никогда не забывала, что говоритправильней и чище, чем принято в мидлмарчском свете, и тем не менее носитпростенькие чепцы, сама готовит семейные обеды и штопает все чулки в доме.Иногда она брала учеников и, точно философ-перипатетик (*80), водила их сбукварем и грифельной доской за собой на кухню. По ее убеждению, им былоочень полезно убедиться, что она способна взбить превосходную пену,исправляя их ошибки "на слух", - что женщина с засученными рукавами можетзнать все о сослагательном наклонении или тропической зоне, что, корочеговоря, она может обладать "образованием" и прочими качествами,кончающимися на "ание" и "ение" и достойными высочайших похвал, не будучипри этом бесполезной куклой. Когда она говорила подобные поучительныевещи, ее брови строго сдвигались, хотя лицо сохраняло обычноедоброжелательное выражение, а слова, шествовавшие торжественным строем,произносились выразительным приятным контральто. К Фреду Винси она относилась по-матерински и была склонна извинять егоошибки, хотя, вероятно, не извинила бы Мэри, если бы та с ним обручилась,- ее требовательность к женскому полу распространялась и на дочь. Однакосамая ее снисходительность стала для Фреда еще одним источником терзаний -ведь теперь он неизбежно упадет в ее мнении. И визит этот оказался дажееще более тягостным, чем он предполагал, так как Кэлеба Гарта не былодома: тот с раннего утра отправился закончить неподалеку какую-то починку.Эти часы миссис Гарт всегда проводила на кухне и теперь была занята тамнесколькими делами сразу: лепила пирожки на чисто выскобленном столе вуглу у окна, следила через открытую дверь за тем, как Салли хлопочет удуховки и кадушки с тестом, и давала урок младшему сыну и дочке, которые сучебниками и грифельными досками стояли у стола напротив нее. Лохань ибельевая корзина в другом конце кухни позволяли заключить, чтоодновременно происходит стирка всяких мелочей. Миссис Гарт, которая, засучив рукава, ловко орудовала скалкой, красивоприщипывала законченные пирожки и с жаром излагала правила согласованияглаголов "с именами существительными, означающими множественность", являласобой забавное, но очень приятное зрелище. Мэри унаследовала вьющиесяволосы и квадратный подбородок матери, но миссис Гарт была красивей -более изящные черты лица, матовая кожа и статная фигура, гармонировавшая свеличавой твердостью взгляда. В белоснежном плоеном чепце она напоминалаодну из тех восхитительных француженок, которые с корзинкой на локтешествуют на базар. Глядя на мать, хотелось думать, что дочь с возрастомстанет такой же - жребий, вполне заменяющий приданое: ведь как часто матьрядом с дочерью выглядит зловещим пророчеством, гласящим: "Вот какой онабудет вскоре". - Ну-ка, повторим еще раз, - сказала миссис Гарт, прищипывая яблочнуюпышку, которая как будто мешала Бену, подвижному мальчугану с выпуклымлбом, следить за уроком. - "Но следуя смыслу слов, как передающему идеюединства и множественности". Бен, объясни мне опять, что это значит. (Миссис Гарт, подобно более прославленным педагогам, имела свои любимыетропы и в случае крушения общества до последнего мига держала бы надволнами своего Линдли Меррея.) - Ну, это значит... это значит, что надо думать о смысле слов, которыеты употребляешь, - неохотно ответил Бен. - Ненавижу грамматику. Для чегоона нужна? - Чтобы ты научился говорить и писать правильно, чтобы тебя можно былопонять, - строго сказала миссис Гарт. - Ведь ты же не хочешь говорить так,как старик Джоб? - Нет, хочу, - твердо заявил Бен. - Так интереснее. Он говорит "итить".Почему это хуже, чем "идти"? - Зато когда он говорит "крыса", у него получается "крыша", и можноподумать, что кошка поймала крышу, - высокомерно заявила Летти. - Если ты не дурочка, так не подумаешь, - отрезал Бен. - Как это кошкаможет поймать крышу? - Все это относится только к правильному выговору, наименее важнойчасти грамматики, - сказала миссис Гарт. - Яблочную кожуру я оставила длясвиней, Бен. Если ее съешь ты, придется отдать им твои пирожки. Джобразговаривает только о самых простых вещах. А как ты сможешь говорить илиписать о чем-то более сложном, если так же не будешь знать грамматики, какон? Ты станешь употреблять неправильные слова, ставить их на неверноеместо, так что люди не будут тебя понимать и никто не захочет говорить стаким скучным человеком. Что ты тогда будешь делать? - Ну и пусть. Я возьму и уйду, - ответил Бен, не сомневаясь, что этовсе-таки приятнее, чем изучать грамматику. - Я вижу, ты устал и говоришь глупости, Бен, - сказала миссис Гарт,привыкшая к ниспровергательным возражениям своего отпрыска. Она покончилас пирожками и направилась к бельевой корзине, распорядившись на ходу: -Пойди сюда и повтори историю про Цинцинната (*81), которую я рассказывалавам в среду. - Знаю! Он был фермером, - объявил Бен. - Нет, Бен, он был римлянином... Дай я расскажу, - потребовала Летти,пуская в ход локоток. - Дурочка, он был римским фермером и пахал. - Да, но до этого... Это было потом... Его потребовал народ, - перебилаЛетти. - Да, только прежде надо сказать, какой он был человек, - не отступалБен. - Он был очень мудрый, как папа, и потому люди просили у негосоветов. И он был храбрый и умел хорошо сражаться. Папа ведь тоже умеет,правда, мама? - Ну, Бен, дай я расскажу все так, как мама рассказывала, -нахмурившись, настаивала Летти. - Мамочка, пожалуйста, скажи Бену, чтобыон замолчал. - Летти, мне стыдно за тебя! - воскликнула ее мать, выжимая чепчик. -Когда твой брат начал, ты должна была подождать, дать ему договорить. Какгрубо ты себя ведешь - хмуришься, толкаешься, словно хочешь добитьсяпобеды с помощью локтей! Цинциннат, конечно, очень огорчился бы, если быего дочь вела себя таким образом. (Миссис Гарт произнесла этот ужасныйприговор с величавой чеканностью, и Летти почувствовала, что жизнь оченьтяжела и печальна, когда тебе не дают сказать ни слова и все тебяосуждают, включая римлян.) Итак, Бен! - Ну... а... ну... им все время нужно было сражаться, а они все былидураки и... Я не могу рассказывать, как ты, только им нужен был человек, вполководцы, что ли, или в цари, ну, и вообще... - В диктаторы, - обиженно вставила Летти не без надежды пробудитьраскаяние в материнской груди. - Ну, пусть в диктаторы! - пренебрежительно сказал Бен. - Только этонеправильное слово, он не говорил им, что писать на грифельных досках. - Послушай, Бен, ты все-таки не такой неуч, - заметила миссис Гарт,старательно сохраняя серьезность. - Кажется, кто-то стучит. Летти, сбегайоткрой дверь. Стучал Фред, и когда Летти объявила ему, что папы нет дома, а мама накухне, у него не оставалось выбора - ведь он обязательно заглядывал кмиссис Гарт на кухню, когда она хлопотала там. Он молча обнял Летти заплечи и пошел с ней в кухню, против обыкновения не поддразнивая ее и нелаская. Появление Фреда в такой час удивило миссис Гарт, но она умела скрыватьсвое удивление и сказала только, спокойно продолжая выжимать белье: - Что это ты так рано, Фред? И ты очень бледен. Что-нибудь случилось? - Я хотел бы поговорить с мистером Гартом, - ответил Фред, предпочитаяпока ограничиться этим, но после паузы добавил: - И с вами тоже. Он не сомневался, что миссис Гарт осведомлена о векселе и ему придетсяговорить обо всем при ней, если не с ней одной. - Кэлеб должен сейчас вернуться, - сказала миссис Гарт, решив, что Фредпоссорился с отцом. - Он не задержится, потому что дома его ждет работа,которую он должен закончить сегодня же. Ты подождешь со мной тут, пока яне кончу? - И можно больше про Цинцинната не рассказывать, ведь правда? - сказалБен, забрав у Фреда хлыст и пробуя его на кошке. - Да, можешь идти гулять. И положи хлыст. Как это гадко - бить беднуюстарую Пятнашку! Пожалуйста, Фред, забери у него хлыст. - Ну-ка, старина, отдай его мне, - потребовал Фред, протягивая руку. - А ты покатаешь меня на твоей лошади? - спросил Бен, отдавая хлыст стаким видом, будто мог этого и не делать. - Не сегодня... Как-нибудь в другой раз. Я приехал не на своей лошади. - А ты сегодня увидишь Мэри? - Наверное, - ответил Фред, и сердце его мучительно сжалось. - Скажи, чтобы она поскорее приехала играть в фанты, а то без неескучно. - Ну, довольно, Бен, иди гулять, - вмешалась миссис Гарт, заметив, чтоФреду эта болтовня неприятна. - У вас теперь, кроме Летти и Бена, других учеников нет, миссис Гарт? -спросил Фред, когда они остались одни и надо было начать какой-торазговор. Он еще не решил, ждать ли мистера Гарта или признаться во всеммиссис Гарт, отдать ей деньги и уехать. - Есть еще одна ученица, всего одна. Фанни Хекбат приходит в половинедвенадцатого. Прежнего огромного дохода я не получаю, - ответила миссисГарт, улыбаясь. - С учениками дело обстоит плохо. Но я успела кое-чтоскопить на взнос за обучение Альфреда. У меня есть девяносто два фунта, ион может теперь поступить к мистеру Хэнмеру. А ему как раз пора начинатьучение. Это был неподходящий момент для сообщения, что мистеру Гарту предстоитлишиться не девяноста двух фунтов, а заметно большей суммы. И Фредпромолчал. - Молодые джентльмены, поступающие в университет, обходятся родителяммного дороже, - расправляя оборку чепца, продолжала миссис Гарт без всякойзадней мысли. - Кэлеб думает, что Альфред станет отличным инженером, и нехочет, чтобы мальчик упустил такую возможность. А вот и он! Это его шаги.Пойдем к нему. Кэлеб уже снял шляпу и сидел за письменным столом. - А! Фред, мой мальчик! - воскликнул он с легким удивлением, держа вруке перо, которое еще не успел обмакнуть в чернила. - Что-то ты раненькопожаловал! - Но заметив, что лицо Фреда против обыкновения осталосьсумрачным, он поспешил спросить: - Что-нибудь дома? Какие-то неприятности? - Да, мистер Гарт. Я приехал сообщить вам кое-что, и боюсь, вы теперьбудете обо мне самого дурного мнения. Я приехал сказать вам и миссис Гарт,что не сумею сдержать слова. Мне так и не удалось собрать деньги дляуплаты по векселю. Мне очень не повезло. Вместо ста шестидесяти фунтов уменя есть только вот эти пятьдесят. С этими словами Фред вынул банкноты и положил их на стол перед мистеромГартом. Он выпалил свою грустную новость без предисловий, в мальчишескомотчаянии не находя нужных слов. Миссис Гарт с немым недоумением смотрелана мужа. Кэлеб покраснел и после недолгого молчания объяснил: - Я же так и не сказал тебе, Сьюзен. Я поставил свое поручительство навекселе Фреда. На сто шестьдесят фунтов. Фред был уверен, что сумеетзаплатить сам. Миссис Гарт переменилась в лице, но перемена эта словно произошлаглубоко под водой, поверхность которой осталась спокойной. Устремив взглядна Фреда, она сказала: - Я полагаю, ты попросил у отца недостающую сумму и он отказал. - Нет, - ответил Фред, кусая губы и запинаясь. - Но я знаю, что проситьего бесполезно, а говорить про поручительство мистера Гарта, раз от этогоне будет никакого толка, мне не хотелось. - Очень неудачное сейчас время, - с обычной своей мягкостью сказалКэлеб, глядя на банкноты и нервно по ним постукивая. - Скоро рождество, ия сейчас довольно-таки стеснен в деньгах. Мне приходится выкраивать иурезать, точно портному - из куска-недомерка. Что мы можем сделать,Сьюзен? Придется взять из банка все деньги до последнего фартинга. Нужноведь сто десять фунтов, чтоб им пусто было! - Я отдам тебе те девяносто два фунта, которые отложила для Альфреда, -сказала миссис Гарт спокойно и твердо, хотя чуткое ухо уловило бы легкуюдрожь в некоторых словах. - И конечно, Мэри уже скопила из своегожалованья фунтов двадцать. Она их тебе одолжит. Миссис Гарт больше не смотрела на Фреда и вовсе не старалась уязвитьего побольнее. Эта чудачка сосредоточенно искала выход из положения и несчитала, что упреки и взрывы негодования могут облегчить ей поиски. Тем неменее Фред впервые ощутил угрызения совести. Как ни странно, до сих порего мучила главным образом мысль, что он может показаться Гартамбесчестным и упасть в их мнении, о тех же неудобствах, а может быть, итяжелом ущербе, который причинило им его легкомыслие, он как-то не думал:подобная способность ставить себя на место других людей редко бываетсвойственна молодым джентльменам, полным радужных надежд. Собственноговоря, мы - почти все мы - воспитаны в представлениях, которые никак несвязывают высшую причину, воспрещающую творить зло, с теми, кто будетстрадать от этого зла. И тут Фред вдруг увидел себя в роли мелкогонегодяя, который отнимает у двух женщин их сбережения. - Я непременно все верну, миссис Гарт, - пробормотал он. - Со временем. - Да, со временем, - повторила миссис Гарт, которая терпеть не моглакрасивых слов в скверных делах и теперь не удержалась от шпильки. - Нотолько мальчикам надо поступать в обучение не со временем, а когда импятнадцать лет. - Впервые в жизни у нее не возникло никакого желанияподыскивать извинения для Фреда. - Виноват больше я, Сьюзен, - сказал Кэлеб. - Фред был убежден, чтонайдет деньги. Но мне-то не следовало ставить свою подпись на векселях.Ты, конечно, сделал, что мог, и использовал все честные средства? -добавил он, обратив на Фреда взгляд добрых серых глаз. Деликатностьпомешала ему прямо назвать мистера Фезерстоуна. - Да. Я испробовал все средства, правда все. У меня набралось бы стотридцать фунтов, если бы не случилось беды с лошадью, которую я собиралсяпродать. Дядя подарил мне восемьдесят фунтов, и я обменял свою прежнююлошадь с приплатой в тридцать фунтов на другую, чтобы продать ее завосемьдесят фунтов, а то и больше... Я решил обходиться без лошади... Ноона оказалась с норовом и повредила себе ногу. Уж лучше бы мне вместе сэтими лошадьми провалиться в преисподнюю, лишь бы не ставить вас в такоеположение. Я никого так не люблю, как вас: вы и миссис Гарт всегдаобходились со мной как с родным. Да что толку говорить об этом: теперь выбудете считать меня негодяем. Фред повернулся и выбежал из комнаты, чувствуя, что ведет себя совсемне по-мужски, и смутно сознавая, каким малым утешением служит егораскаяние для Гартов. Они увидели в окно, как он вскочил на лошадь и рысьювыехал из ворот. - Я обманулась во Фреде Винси, - сказала миссис Гарт. - Я бы никогда неповерила, что он способен навязать тебе свои долговые обязательства. Язнала, что он склонен к мотовству, но никак не предполагала, что у негохватит низости подвергнуть риску своего старого друга, и к тому жестесненного в средствах. - Я поступил как дурак, Сьюзен. - Что верно, то верно, - кивнула его жена и улыбнулась. - Но ведь я нестала бы разглашать этого на всех перекрестках. Почему ты мне ничего несказал? Ну прямо как с пуговицами: теряешь их, помалкиваешь и выходишь издома с незастегнутыми манжетами. Если бы я знала заранее, то могла бычто-нибудь придумать. - Для тебя это большой удар, Сьюзен, я знаю, - сказал Кэлеб, виноватоглядя на нее. - Мне невыносимо думать, что ты потеряешь деньги, которые стаким трудом скопила для Альфреда. - Ну, хорошо хоть, что я их скопила, а страдать придется тебе: ведьтеперь ты сам должен будешь учить мальчика. И должен будешь оставить своидурные привычки. Одних людей тянет к спиртным напиткам, а тебя тянетработать бесплатно. Так теперь, пожалуйста, поменьше доставляй себе этоудовольствие. И еще ты должен съездить к Мэри и попросить у девочки все ееденьги. Кэлеб отодвинул стул от стола, наклонился вперед и, медленно покачиваяголовой, аккуратно сложил кончики пальцев. - Бедная Мэри! - сказал он и продолжал, понизив голос: - Боюсь, Сьюзен,что она неравнодушна к Фреду. - Ах, нет! Она всегда над ним посмеивается, да и он, конечно, смотритна нее как на сестру. Кэлеб не стал возражать, а спустил очки на нос, придвинул стул к столуи воскликнул: - Провалился бы он, этот вексель! Чтоб его корова забодала! До чего жетакие вещи мешают заниматься делом! Первая половина этой речи включала весь его запас бранных выражений ибыла произнесена грозным тоном, вообразить который не составит труда. Ноте, кто никогда не слышал, как Кэлеб произносил слово "дело", вряд лисмогут представить себе то трепетное, почти религиозное благоговение,какое он в него вкладывал, точно укутывая священную реликвию парчовымпокрывалом. Кэлеб Гарт нередко покачивал головой, размышляя о значении и мощимириадоголового, мириадорукого исполина-труда, который один только кормит,одевает и обеспечивает кровом все общество. Образ этот завладел еговоображением еще с детства. Громовые удары гигантского молота там, где шлоизготовление кровельного железа или балки для киля, команды, выкрикиваемыерабочими, рев плавильной печи, грохот и лязг машин были для негопрекрасной музыкой. Могучие деревья, падающие под топором, огромная звездакомля, исчезающая вдали на подводе, лебедка, работающая на пристани, горытоваров на складах, точность и разнообразие мускульных усилий там, гдетребуется тонкая работа, - все это в юности воздействовало на него, какпоэзия без посредничества поэтов, и создало для него философию безпосредничества философов, религию без посредничества теологов. Первым егочестолюбивым желанием было - принять самое деятельное участие в этомблагороднейшем труде, который он обозначил благородным наименованием"дело", и хотя подручным землемера он пробыл самое короткое время и училсяглавным образом у себя самого, о земле, строительстве и рудниках он зналкуда больше многих из тех, кто слыл в графстве опытными знатоками. Его классификация человеческих занятий была довольно грубой и, подобносистемам других, более знаменитых людей, оказалась бы неприемлемой внынешнее просвещенное время. Он делил их на "дело, политику, проповеди,ученые занятия и развлечения". Против последних четырех категорий онничего не имел, но относился к ним, как благочестивый язычник - к чужимбогам. Точно так же он уважал все сословия, но сам не хотел быпринадлежать к тем из них, которые не входят в тесное соприкосновение с"делом" и не могут похвастать почетными знаками в виде следов пыли илиизвести, машинного масла или свежей земли полей и лесов. Хотя он считалсебя добрым христианином и охотно вступил бы в спор о действии благодати,если бы кто-нибудь заговорил с ним на эту тему, на самом делебожественными добродетелями для него, по-моему, были хорошие практичныепланы, добросовестная работа и скрупулезное исполнение всех обязательств,роль же князя тьмы отводилась небрежному лентяю. Но дух отрицания был чуждКэлебу, и мир представлялся ему таким чудом, что он готов был принятьлюбое число систем, как и любое число небес, лишь бы системы эти непрепятствовали наилучшему осушению болот, возведению добротных зданий,правильности измерений и верному определению места для закладки новыхугольных шахт. Короче говоря, в нем сочетались способность благоговеть ибольшой практический ум. Однако во всем, что касалось финансов, Кэлебоставался профаном: в цифрах он разбирался прекрасно, но не обладал тойостротой воображения, которая позволяет представить конечные результаты вденежном исчислении - в виде прибылей и убытков. Убедившись в этом нагорьком опыте, он решил отказаться от всех форм возлюбленного своего"дела", требующих этого таланта, и посвятил себя той работе, которая нетребовала управления капиталом. Он был одним из тех бесценных людей, чьимиуслугами все наперебой спешат воспользоваться: он выполнял работу хорошо,брал за нее мало, а частенько и совсем ничего не брал. Неудивительно, чтоГарты были бедны и "жили мизерно". Однако их это не огорчало.
25
Любовь не занята собой, Не ищет лишь себе отрад, Но рада радости чужой И в рай преображает ад.
Любовь полна одной собой, Лелеет радость лишь свою, Гордится мукою чужой И сотворяет ад в раю. Уильям Блейк (*82), "Песни опыта"
Фред Винси постарался приехать в Стоун-Корт в такой час, когда Мэриникак не могла его ожидать, а мистер Фезерстоун был у себя в спальне -тогда она обычно сидела одна в гостиной. Он оставил лошадь на заднемдворе, чтобы стук копыт по дорожке перед домом не возвестил о его приезде,и вошел в гостиную, предупредив о своем появлении только скрипом двери.Мэри в своем привычном углу смеялась, читая воспоминания миссис Пьоцци одокторе Джонсоне, и обернулась с веселой улыбкой на лице. Улыбка этамало-помалу угасла, потому что Фред молча подошел к ней и оперся локтем окаминную полку с самым расстроенным видом. Однако она ни о чем не спросилаи только вопросительно смотрела на него. - Мэри, - начал он. - Я никчемный шалопай и негодяй. - По-моему, на один раз достаточно и одного из этих определений, -заметила Мэри, силясь улыбнуться, чтобы скрыть тревогу. - Я знаю, что навсегда теряю ваше доброе мнение. Вы будете считать менялгуном. Бесчестным человеком. Вы решите, что и вы, и ваши отец и матьничего для меня не значите. Вы же всегда ищете во мне самое дурное, язнаю. - Вполне возможно, Фред, что я и буду считать вас таким, если вы дадитемне для этого достаточные основания. Но, пожалуйста, объясните, что вынатворили. Знать худшее все-таки легче, чем воображать его. - Я задолжал... сто шестьдесят фунтов. И попросил вашего отцапоручиться за меня. Я думал, это не причинит ему никаких хлопот, потомучто я достану все деньги сам. И я старался. Только мне очень не повезло...я просчитался с лошадью... И у меня набралось всего пятьдесят фунтов. Уотца я денег просить не могу, он мне ничего не даст. А дядя недавноподарил мне сто фунтов. Так что же я могу сделать? А у вашего отца нетсвободных денег, и ваша матушка должна будет отдать девяносто два фунта,которые она скопила, и она говорит, что ваши сбережения тоже... Вотвидите, какой я... - Бедная мама, бедный отец! - воскликнула Мэри. Ее глаза наполнилисьслезами, к горлу подступили рыдания. Стараясь их подавить, она смотрелапрямо перед собой и думала о том, какие последствия это будет иметь для ееблизких. Она словно забыла про Фреда, и он тоже Молчал, чувствуя себя ещехуже, чем раньше. - Мэри, я ни за что на свете не хотел бы причинить вам горе, - сказалон наконец. - Вы меня никогда не простите. - Какое значение имеет, прощу я вас или нет! - возмущенно воскликнулаМэри. - Разве от этого маме легче будет потерять деньги, которые оначетыре года зарабатывала уроками, чтобы отдать Альфреда в обучение кмистеру Хэнмеру? И вам все это станет нипочем, если я вас прощу? - Говорите что хотите, Мэри. Я заслужил любые упреки. - Я ничего говорить не хочу, - сказала Мэри уже спокойнее. - Что пользысердиться! Она вытерла глаза, отложила книгу и встала, чтобы взять шитье. Фред следил за каждым движением девушки, надеясь перехватить ее взгляд,чтобы еще раз выразить свое раскаяние. Однако Мэри упорно не поднималаглаз. - Мне очень тяжело, что ваша матушка лишается своих сбережений, -сказал он, когда Мэри снова села и принялась быстро шить. - Но, Мэри...может быть, мистер Фезерстоун... если вы ему скажете... то есть о том,чтобы отдать Альфреда в обучение... Может быть, он даст на это деньги? - У нас в семье не любят клянчить, Фред. Мы предпочитаем зарабатыватьденьги своим трудом. К тому же, по вашим словам, мистер Фезерстоун недавноподарил вам сто фунтов. Он редко делает подарки, а нам никогда ничего недарил. И даже если бы я попросила его, это было бы бесполезно. - Мне так горько, Мэри! Знай вы, как мне горько, вы бы пожалели меня. - Ну, для жалости можно найти и другое применение. Впрочем, эгоистывсегда считают, что их неприятности важнее всего на свете. Я в этом каждыйдень убеждаюсь. - Все-таки несправедливо называть меня эгоистом. Если бы вы знали, чтопозволяют себе другие молодые люди, вы бы сказали, что я еще не так плох. - Я знаю одно: только эгоисты способны тратить на себя большие деньги,не зная, как они будут расплачиваться с долгами. Они думают о том, какуювыгоду могут получить сами, а не о том, что могут потерять другие. - С любым человеком, Мэри, может случиться несчастье, и он не сумеетрасплатиться, хотя и собирался. В мире нет человека лучше вашего отца, ивсе-таки он попал в беду. - Как вы смеете сравнивать себя с моим отцом, фред! - негодующевскричала Мэри. - Он попал в беду не потому, что думал только особственных пустых развлечениях, а потому, что его заботила работа,которую он делал для других. С ним случилось несчастье, и он трудился, нежалея себя, чтобы возместить всем их потери. - А я, Мэри, по-вашему, даже не постараюсь ничего возместить?Неблагородно думать о человеке самое плохое. И если у вас есть над нимвласть, так, по-моему, надо постараться сделать его лучше. А вы ипопробовать не хотите. Ну что же, я ухожу, - закончил Фред томным голосом.- Больше я вам никогда докучать разговорами не буду. Я очень сожалею онеприятностях, которые причинил, - вот и все. Мэри выронила шитье и посмотрела на него. Порой даже в девичьей любвитаится что-то материнское, а нелегкий жизненный опыт одарил Мэричуткостью, далекой от той пустой бездушности, которую мы называем девичьимкокетством. При последних словах Фреда у нее сжалось сердце, как сжимаетсяоно у матери, когда ей чудится плач расшалившегося непослушного ребенка, -а вдруг он заблудился или с ним что-то случилось? Когда же она поднялаглаза и увидела унылое отчаяние на его лице, жалость к нему взяла верх надгневом и тревогой. - Ах, Фред, вам плохо! Сядьте же. Не уходите. Я скажу дяде, что вы тут.Он все удивлялся, куда вы пропали - он вас целую неделю не видел. - Мэриговорила торопливо, не выбирая слов и не думая о их смысле, но тон у неебыл ласковый и просительный, и она привстала, точно собираясь пойти кмистеру Фезерстоуну. Разумеется, Фреду показалось, будто из черных тучвыглянуло солнце. Он отошел от камина и встал перед ней. - Скажите мне только слово, Мэри, и я все сделаю. Скажите, что вы недумаете обо мне так уж плохо, что не откажетесь от меня совсем. - Как будто мне хочется думать о вас плохо, - печально сказала Мэри. -Как будто мне не больно, что вы становитесь праздным бездельником. Неужеливам не стыдно быть таким никчемным, когда другие люди трудятся, стремятсяк чему-то, когда вокруг столько дела? Неужели вам не стыдно, что вы ни начто полезное не годитесь? А ведь в вас немало хорошего, Фред! Вы могли быстать достойным человеком. - Я постараюсь стать таким, как вы хотите, Мэри, только скажите, что выменя любите. - У меня язык не повернется сказать, что я люблю человека, которыйвсегда от кого-то зависит и рассчитывает только на то, что для негособлаговолят сделать другие. Чем вы станете к сорока годам? Наверное,вторым мистером Боуером - таким же бездельником, обитающим в параднойгостиной миссис Век. Станете толстым, дряблым и будете жить надеждой, чтокто-нибудь пригласит вас к обеду, а по утрам разучивать комическиекуплеты... Ах нет! Упражняться в игре на флейте. Едва Мэри задала вопрос о будущем Фреда, как ее губы началискладываться в улыбку (юные души отходчивы), и прежде чем она кончила, еелицо уже сияло веселой насмешкой. Увидев, что Мэри над ним смеется, Фредпочувствовал себя так, словно его отпустила ноющая боль, и с робкойулыбкой попытался взять ее за руку, но она ускользнула к двери со словами: - Я предупрежу дядю. Вы должны подняться к нему хоть ненадолго. Фред втайне не сомневался, что ему не грозит исполнение саркастическихпророчеств Мэри, даже если отбросить то "все", что он готов был совершитьпо первому ее требованию. В присутствии Мэри он не осмеливался хотя быобиняком коснуться своих надежд на наследство мистера Фезерстоуна, а онавсегда разговаривала с ним так, словно этих надежд вовсе не существует ион должен полагаться только на самого себя. Но если он все-таки получитэто наследство, ей придется признать, что его положение изменилось. Вялообдумывая все это, он поднялся в спальню мистера Фезерстоуна. Там онпробыл недолго и скоро уехал, сославшись на легкий озноб. Мэри больше непоказалась, но по дороге домой он чувствовал себя не столько несчастным,сколько больным. Когда под вечер в Стоун-Корт явился Кэлеб Гарт, Мэри не удивилась, хотяобычно у него не хватало времени навещать ее, а к тому же он очень нелюбил разговаривать с мистером Фезерстоуном. Старик со своей сторонычувствовал себя неловко с шурином, которого ничем не мог допечь, - Кэлеббыл равнодушен к своей бедности, ничего у него не просил, а в сельскомхозяйстве и горном деле разбирался много лучше, чем он. Однако Мэри знала,что родителям необходимо повидаться с ней, и если бы отец не приехал, онаутром отпросилась бы домой часа на два. Обсудив за чаем цены с мистеромФезерстоуном, Кэлеб встал, попрощался с ним и сказал: - Мне надо поговорить с тобой, Мэри. Она прошла со свечой в другую гостиную, где камин не топился, и,поставив еле теплящийся огонек на темный стол красного дерева, обернуласьк отцу, обняла его и осыпала нежными детскими поцелуями. Морщины на лбуКэлеба разошлись, и его лицо просветлело - он был похож на большогокрасивого пса, который радуется, когда его приласкают. Мэри была еголюбимицей, и, что бы там ни говорила Сьюзен (хотя обычно она бываетправа), нет ничего удивительного, если Фред - да и кто угодно другой -считает Мэри лучшей из девушек. - Мне надо кое-что сказать тебе, милочка, - начал Кэлеб с обычнойнерешительностью. - Новость не из приятных, хотя могла бы быть и хуже. - О деньгах, папа? По-моему, я уже знаю. - А? Как же так? Видишь ли, я опять сделал глупость - поставил своюподпись на векселе, а теперь подходит срок платежа. Твоя мать отдает всесвои сбережения - вот это-то хуже всего, - но их не хватает. Нам нужно стодесять фунтов. У твоей матери всего девяносто два фунта, а у меня в банкеничего нет, но она думает, ты что-то отложила. - Да-да. У меня есть двадцать четыре фунта с мелочью. Я ждала, что тыприедешь, папа, и положила их в ридикюль. Вот погляди - красивыечистенькие банкноты и золотые монеты. С этими словами Мэри вынула приготовленные деньги и вложила их в рукуотца. - Да, но как же... Нет, нам нужно только восемнадцать фунтов -остальное возьми обратно, деточка. Но как же ты узнала? - спросил Кэлеб,который в непобедимом своем равнодушии к деньгам беспокоился главнымобразом о том, как случившееся может подействовать на Мэри. - Фред рассказал мне еще утром. - А! Он для этого и приезжал? - Да, пожалуй. Он очень расстроен. - Боюсь, Фреду нельзя доверять, Мэри, - сказал Кэлеб нерешительно инежно. - Намерения у него, конечно, лучше поступков. Но тех, чье счастьезависело бы от него, я бы мог только пожалеть. И твоя мать думает так же. - И я тоже, папа, - не поднимая глаз, сказала Мэри и прижалась котцовской руке. - Я ни о чем тебя не спрашиваю, милочка. Но я опасался, что вы с Фредомнеравнодушны друг к другу, и хотел тебя предостеречь. Видишь ли, Мэри... -Голос Кэлеба стал еще нежнее, и некоторое время он передвигал свою шляпупо столу, не спуская с нее глаз, а потом поглядел на дочь. - Видишь ли,женщина, пусть даже самая лучшая, вынуждена принимать ту жизнь, которуюсоздает для нее муж. Твоей матери пришлось из-за меня смиряться с оченьмногим... Мэри прижала его руку к губам и улыбнулась ему. - Правда, совершенных людей не бывает, однако... - тут мистер Гартпокачал головой, ощущая бессилие слов, - я думаю вот о чем: что должнапереносить жена, если она не уверена в своем муже, если он лишен принципови боится только неприятностей для себя, а не того, что он причинит злодругим. Вот так-то, Мэри. Молодые люди могут полюбить друг друга прежде,чем узнают, какова жизнь. И конечно, им кажется, что все будет прекрасно,только бы они всегда были вместе, но праздник скоро сменяется буднями,деточка. Впрочем, ты куда разумнее большинства и тебя не держали в вате -наверное, мне незачем было говорить все это, но ведь отец всегда боится засвою дочь, а ты тут совсем одна. - Не тревожься за меня, папа, - сказала Мэри, глядя отцу прямо в глаза.- Фред всегда был очень мил со мной. Сердце у него доброе и привязчивое,и, по-моему, он честен, хотя и привык думать только о своих удовольствиях.Но я никогда не дам согласия человеку, который не добиваетсянезависимости, а предпочитает бездельничать в надежде, что его обеспечатдругие. Ведь вы с мамой научили меня гордости. - Вот и хорошо... вот и хорошо. Теперь я спокоен, - сказал мистер Гарт,надевая шляпу. - Но так тяжело забирать весь твой заработок, детка. - Папа! - с упреком воскликнула Мэри. - И отвези вместе с ним домойполные пригоршни любви, - добавила она, когда он закрывал за собойнаружную дверь. - Небось папенька забрал весь твой заработок, - заметил мистерФезерстоун с обычной злоехидной догадливостью, когда Мэри вернулась кнему. - Сам-то он свести концы с концами не может. Ты же совершеннолетняя,так копила бы для себя. - Я считаю моих родителей лучшей своей частью, сэр, - холодно ответилаМэри. Мистер Фезерстоун что-то проворчал себе под нос - он не мог отрицать,что такой простушке, может быть, и следует помогать семье, а потомуприбегнул к другому безошибочному средству, чтобы ее уязвить: - Если Фред Винси приедет завтра, так не задерживай его своейболтовней, пусть сразу ко мне поднимается.
26
Он бьет меня, а я над ним смеюсь. Прекраснейшее утешение! Куда лучше наоборот: чтоб я его бил, а он надо мной смеялся. Шекспир, "Троил и Крессида"
Однако на следующий день Фред не приехал в Стоун-Корт, и по самойвеской причине. Из Хаундсли с его миазматическими улицами, по которым онходил, покупая Алмаза, он вернулся не только с лошадью, обманувшей егонадежды, но и с какой-то болезнью - первые два дня ему только слегканездоровилось да побаливала голова, но, возвратившись из Стоун-Корта, онпочувствовал себя так плохо, что бросился на диван и в ответ на испуганныйвопрос матери пробормотал: - Я совсем разболелся. Пошлите за Ренчем. Ренч явился, но ничего серьезного не обнаружил, сказал что-то о "легкомрасстройстве" и даже не обещал заглянуть завтра. Он весьма дорожил Винсикак пациентами, но и самые осторожные люди подпадают под властьубаюкивающей рутины, а в тяжелые утра к тому же выполняют свои обязанностибез должного рвения. Мистер Ренч был невысоким, чистеньким, желчнымчеловеком в аккуратно причесанном парике. Капризные больные, кислый нрав,страдающая малокровием жена и семеро детей - все это не располагало кнеторопливой обстоятельности, в это же утро он вообще запаздывал, а емуеще предстояло отправиться за четыре мили в дальний конец Типтона наконсилиум с доктором Минчином (кончина Хикса, деревенского лекаря,расширила практику его мидлмарчских коллег в этом приходе). Ошибаются ивеликие государственные мужи, так почему же не может ошибиться безвестныйврач? Мистер Ренч не забыл прислать обычные белые коробочки, содержимоекоторых на этот раз было черным и весьма действенным. Бедный Фред непочувствовал себя лучше, тем не менее он не желал верить, что "заболелвсерьез", и, встав в обычный поздний час, спустился в столовуюпозавтракать. Однако сил у него хватило только на то, чтобы сесть укамина, дрожа от озноба. Вновь послали за мистером Ренчем, но он объезжалзагородных пациентов, и миссис Винси, перепуганная переменой в своемлюбимце и его слабостью, расплакалась, а потом сказала, что пошлет задоктором Спрэгом. - Вздор, маменька! Все это пустяки, - сказал Фред, протягивая ей сухуюгорячую руку. - Я скоро поправлюсь. Наверное, схватил простуду, когдаездил под дождем в Хаундсли. - Мама! - воскликнула Розамонда, сидевшая у окна. (Окна столовойвыходили на весьма фешенебельную улицу, носившую название Лоуик-Гейт.) -Вон мистер Лидгейт. Он с кем-то разговаривает. На вашем месте я попросилабы его зайти к нам. Он вылечил Эллен Булстрод. Говорят, он вылечиваетвсех, кого берется лечить. Миссис Винси бросилась к окну и распахнула его, думая только о Фреде исовершенно не заботясь об этике медицинской профессии. Лидгейт стоял по тусторону чугунной решетки, всего в двух ярдах от окна, и обернулся на стукрамы прежде, чем миссис Винси успела его окликнуть. Через две минуты онбыл уже в столовой, и Розамонда покинула ее, помедлив ровно столько,сколько требовалось, чтобы показать, что трогательная тревога за братазаставила ее на минуту забыть о приличиях. Лидгейт должен был выслушать рассказ миссис Винси, которая сбезошибочным инстинктом перечислила все маловажные подробности и особеннодолго задержалась на том, что мистер Ренч сказал - и не сказал -относительно следующего своего визита. Лидгейт сразу понял, что у негомогут выйти немалые неприятности с Ренчем, но положение было слишкомсерьезно, чтобы считаться с этим: он не сомневался, что у Фреда начинаетсятифозная горячка и что он принимал совершенно не те лекарства. Его следуетнемедленно уложить в постель и пригласить для ухода опытную сиделку, акроме того, необходимо принять такие-то и такие-то меры предосторожности(на них Лидгейт особенно настаивал). Эти зловещие указания на опасностьввергли бедную миссис Винси в ужас, излившийся бессвязным потоком слов.Некрасиво мистеру Ренчу так с ними поступать, ведь он лечил их много лет иони не приглашали мистера Пикока, хотя он тоже был их добрым знакомым. Иона не понимает, почему мистер Ренч так невнимателен к ее детям, не то чток другим. Вот когда дети миссис Ларчер болели корью, он их каждый деньнавещал, и она, миссис Винси, этому, конечно, только рада. И есличто-нибудь случится... Тут бедная миссис Винси совсем утратила власть над собой, еедобродушное лицо и красивая шея содрогались от рыданий. Все этопроисходило в передней, там, где Фред не мог их слышать, но Розамондаприоткрыла дверь гостиной и теперь в тревоге вышла к матери. Лидгейтпостарался оправдать мистера Ренча: во время его визита симптомы еще моглибыть неясными, так как горячка вначале ведет себя очень по-разному. Онсейчас же сам зайдет в аптеку, чтобы лекарство было приготовлено безлишних задержек, а затем напишет мистеру Ренчу и сообщит, что былосделано. - Но вы должны прийти еще раз... вы должны и дальше лечить Фреда. Немогу же я поручить моего сына людям, которые то ли придут, то ли нет. Я,благодарение богу, ни к кому дурных чувств не питаю, и мистер Ренч вылечилменя от воспаления легких, но лучше бы он дал мне умереть, если... если... - В таком случае, я встречусь с мистером Ренчем здесь, хорошо? -спросил Лидгейт, искренне считая, что Ренч не настолько сведущ, чтобывыбрать наилучшее лечение. - Да, будьте добры, мистер Лидгейт, - сказала Розамонда, беря мать заруку, чтобы увести. Когда мистер Винси вернулся домой, он вне себя от бешенства заявил, чтобудет только рад, если Ренч больше носа к ним не сунет, - лечить Фредабудет Лидгейт, нравится это Ренчу или нет. Тиф в доме - это не шутка. Надопредупредить всех приглашенных на четверг к обеду, чтобы они не приходили.И пусть Притчард не подает вина: от заразы нет средства лучше коньяка. - Я буду пить коньяк, - объявил мистер Винси тоном, который показывал,что это не тот случай, когда можно стрелять холостыми патронами. - А сФредом всегда что-нибудь случается. Надо полагать, теперь ему будет везтибольше, а то что за радость иметь старшего сына. - Не говори так, Винси, если не хочешь, чтобы я его потеряла, - сказалаего жена дрожащим голосом. - Ты совсем изведешься, Люси, это-то я вижу, - ответил мистер Винсиболее мягко. - Но Ренчу я все выложу. (Он почти уверил себя, что горячкамогла бы и не начаться, будь мистер Ренч повнимательнее к его - мэра! -семье.) Я не из тех, кто расхваливает новых докторов или новых попов, будьони хоть сто раз булстродовскими. Но Ренчу я все выложу, как бы он это нипринял. Мистер Ренч принял это без всякого удовольствия. Лидгейт держался совсей той вежливостью, на какую был способен, но вежливость человека,поставившего вас в неловкое положение, только подливает масла в огонь,особенно если вы и прежде терпеть его не могли. Провинциальные врачи в тевремена отличались раздражительностью и были весьма чувствительны кпокушениям на свой профессиональный статус, а мистер Ренч выделялсяраздражительностью даже среди них. Он не отказался встретиться вечером сЛидгейтом, но терпение его подверглось тяжким испытаниям. Миссис Винсисказала ему: - Ах, мистер Ренч, за что вы так со мной поступили? Побывали один раз ибольше даже не заглянули. А мой сын мог умереть! Мистер Винси вел беглый огонь по врагу-заразе, а потому заметноразгорячился и, услышав голос мистера Ренча в передней, поспешил туда,чтобы все ему выложить. - Послушайте, Ренч, это ведь не шутки, - объявил мэр, уже привыкшийделать официальные выговоры, и для внушительности заложил большие пальцы впрорези жилета. - Взять да и позволить горячке пробраться в такой дом, какмой. Есть вещи, которые напрасно считаются неподсудными, вот что я вамскажу. Однако неосновательные упреки было легче переносить, чем ощущение, чтоего поучают - а вернее, что молокосос Лидгейт про себя считает, будто оннуждается в поучениях, а "если правду сказать", как заметил потом мистерРенч, так Лидгейт щеголяет всякими легковесными иностранными выдумками, откоторых толку быть не может никакого. Он сдержал свой гнев, но наследующий день прислал письмо с отказом продолжать лечение. Хоть и жальбыло терять такой дом, но как врач мистер Ренч не собирался заискивать ниперед кем. Он полагал, и не без оснований, что рано или поздно Лидгейттоже допустит промах и его недостойная джентльмена попытка бросить тень наколлег-врачей, торгующих лекарствами, со временем обратится против него жесамого. Он отпускал саркастические замечания о шарлатанских штучках, спомощью которых Лидгейт старается создать себе репутацию в глазахлегковерных людей. Настоящий врач обходится без того, чтобы емуприписывали чудесные исцеления. Впрочем, даже Ренч был бы удовлетворен, знай он, как подобные хвалыдосаждали самому Лидгейту. Фимиам, воскуряемый невежеством, не толькоунизителен, но и опасен, и такая слава не более завидна, чем славадеревенского колдуна. Его раздражали возлагавшиеся на него нелепыенадежды, только мешавшие настоящей работе, и излишняя прямота с пациентамидействительно могла сильно ему повредить, как и надеялся мистер Ренч. Но как бы то ни было, Лидгейт стал домашним врачом мэра, и событие этовсячески обсуждалось в Мидлмарче. По мнению одних, Винси вели себясовершенно непозволительно - мистер Винси угрожал Ренчу, а миссис Винсиобвинила его в том, что он отравил ее сына. Другие утверждали, наоборот,что Лидгейта привело туда само провидение, что он превосходно лечитгорячки и что Булстрод выдвигает его по заслугам. Многие не сомневались,что Лидгейт обосновался в Мидлмарче по приглашению Булстрода, а миссисТафт, которая старательно считала петли, а потому собирала сведенияурывками, вбила себе в голову, будто Лидгейт - незаконный сын Булстрода,что еще больше укрепило ее недоверие к мирянам, проповедующим евангелизм.Она не замедлила сообщить эти сведения миссис Фербратер, а та поделиласьими со своим сыном, добавив: - От Булстрода можно ждать чего угодно, но мистер Лидгейт меня оченьогорчил. - Послушайте, матушка! - воскликнул мистер Фербратер, расхохотавшись. -Вы же отлично знаете, что Лидгейт из старинной нортумберлендской семьи. Они не слышал про Булстрода, пока не поселился здесь. - Вот и прекрасно, Кэмден. Я говорю про мистера Лидгейта, - строгосказала старушка. - А что касается Булстрода, это, наверное, правда,только сын у него кто-нибудь другой.
27
Пусть Муза воспоет любовь богов, Мы, смертные, о людях петь должны.
Один из моих друзей, философ, который способен облагородить даже вашубезобразную мебель, озарив ее ясным светом науки, как-то сообщил мнеследующий факт - не слишком значительный и в то же время говорящий омногом. Ваша горничная, протирая трюмо или поднос из полированной стали,оставляет на их поверхности множество крохотных царапин, причем совершеннобеспорядочных, но стоит поднести к ним свечу, и царапинки словнорасполагаются правильными концентрическими кругами с этим миниатюрнымсолнцем в центре. Разумеется, на самом деле царапины разбросаны на зеркалебез всякой системы, и приятное впечатление правильных кругов создает светвашей свечи, порождающей оптическую иллюзию. Все это аллегория. Царапины -события, а свеча - чей-нибудь эгоизм, например, эгоизм мисс Винси. УРозамонды имелось собственное провидение, которое любезно создало ее болееочаровательной, чем другие девушки, а затем устроило так, что Фред заболели мистер Ренч ошибся, с единственной целью свести ее поближе с мистеромЛидгейтом. И подчиниться родителям, которые хотели отослать ее вСтоун-Корт или в какое-нибудь другое безопасное место, значило бы прямонарушить божественную волю, тем более что мистер Лидгейт считал подобнуюпредосторожность излишней. И хотя мисс Морган на другой же день послетого, как болезнь Фреда определилась, была с младшими детьми отправлена наферму, Розамонда наотрез отказалась оставить отца и маму. Бедная мама действительно была в самом жалком состоянии, и мистерВинси, обожавший жену, тревожился за нее больше, чем за Фреда. Если бы неего настояния, она не позволяла бы себе отдохнуть ни минуты. Она всясловно угасла, совсем перестала заботиться о своем туалете, всегда такомсвежем и нарядном, и походила на больную птицу с тусклыми глазами ивзъерошенными перьями. Все, что прежде было ей интересно, теперь оставлялоее равнодушной. Бессвязный бред сына, который, казалось, навсегда уходилот нее, разрывал ей сердце. После первой бури негодования против мистераРенча она совсем пала духом и лишь иногда тихо взывала к Лидгейту. Выходяследом за ним из комнаты больного, она клала руку ему на локоть и шептала:"Спасите моего мальчика". Как-то она сказала молящим тоном: "Он всегда былсо мной таким ласковым, мистер Лидгейт, он ни разу в жизни не сказал мнегрубого слова", - как будто болезнь бедняги Фреда была обвинением противнего. Самые скрытые струны материнской памяти зазвучали вновь, и молодойчеловек, чей голос становился мягче, когда он говорил с ней, слился смладенцем, которого она полюбила неведомой ей прежде любовью еще до того,как он родился. - У нас нет причин отчаиваться, миссис Винси, - отвечал Лидгейт. -Пойдемте со мной вниз, вам надо подкрепиться. Он уводил ее в гостиную к Розамонде и заставлял выпить приготовленныйдля нее чай или бульон. Они с Розамондой заранее договаривались, как этоустроить. Прежде чем подняться к больному, он обязательно совещался сРозамондой, и она расспрашивала его, как ей лучше помочь маме.Находчивость, с какой она выполняла его советы, была выше всех похвал, итеперь, отправляясь к своему больному, он с удовольствием думал, чтоувидит Розамонду. Особенно после того как кризис миновал и он уже несомневался, что Фред выздоровеет. В самые тяжелые дни он посоветовалпригласить доктора Спрэга (который из-за Ренча предпочел бы остатьсявообще в стороне), но после двух консилиумов лечение было полностьюоставлено на усмотрение Лидгейта, и это заставляло его утраиватьзаботливость. Он навещал Фреда утром и вечером, и мало-помалу всеопасности остались позади: Фред теперь был просто очень слаб, и мать моглавволю пестовать его и баловать - порой у миссис Винси даже возникалоощущение, что болезнь стала настоящим праздником для ее нежности. У отца и матери появилась еще одна причина радоваться: мистерФезерстоун частенько передавал через мистера Лидгейта, что Фреду следуетпоскорее выздороветь, - он, Питер Фезерстоун, очень без него скучает.Старик теперь почти не вставал с постели. Миссис Винси рассказывала обэтом Фреду, когда он был способен слушать. Он поворачивал к ней исхудалое,изможденное лицо, и его глаза, которые казались особенно большими потому,что густые белокурые волосы были острижены, словно становились еще больше,пока он тщетно ждал, не скажет ли она чего-нибудь о Мэри. Как-то онаотнеслась к известию о его болезни? Спросить он не решался, но "глазамислушать - вот дар любви редчайший", и мать не только разгадала желаниеФреда, но и готова была от избытка чувств принести любую жертву, лишь быего порадовать. - Если бы мне довелось снова увидеть моего мальчика здоровым, - сказалаона, забыв все доводы рассудка, - и... кто знает?.. хозяином Стоун-Корта,он мог бы тогда жениться на ком хочет. - Нет, маменька, не смогу, если мне откажут, - ответил Фред, и на глазау него навернулись совсем детские слезы. - Скушай бульончику, милый, - сказала миссис Винси, ни на секунду неповерив в возможность отказа. Пока мистера Винси не было дома, она неотлучно сидела у Фреда, иРозамонда оставалась одна гораздо чаще, чем обычно. Лидгейт, разумеется,никогда не проводил с ней более нескольких минут, и тем не менее этикороткие деловые разговоры создавали между ними ту своеобразную близость,которая опирается на застенчивость. Во время разговора они, естественно,должны были смотреть друг на друга, но почему-то к этому нельзя былоотнестись просто. Лидгейт, испытывая неприятное стеснение, в одинпрекрасный день отвел глаза и стал смотреть вниз и по сторонам, словноразладившаяся марионетка. Но ничего хорошего из этого не вышло: наследующий день Розамонда тоже опустила глаза, а когда их взглядывстретились, неловкость только увеличилась. Наука тут помочь не могла, итак как Лидгейт не думал о флирте, свести все к легкому ухаживанию тожебыло нельзя. А потому он почувствовал облегчение, когда друзья домаперестали опасаться заразы и встречаться с Розамондой наедине ему ужебольше почти не приходилось. Но близость взаимного смущения, когда оба чувствуют, что небезразличныдруг другу, однажды возникнув, не исчезает бесследно. Разговоры о погоде ина другие светские темы кажутся пустым притворством, и неловкость непроходит, если только не признать в ней откровенно взаимное увлечение -которое, конечно, вовсе не обязательно должно быть глубоким или серьезным.Именно так Розамонда и Лидгейт в конце концов избавились от смущения ивновь почувствовали себя легко друг с другом. Опять приходили и уходиливизитеры, опять в гостиной звучала музыка и гостеприимство мидлмарчскогомэра обрело прежнюю широту. Лидгейт при каждом удобном случае садилсявозле Розамонды, медлил, чтобы послушать ее игру, называл себя еепленником, хотя вовсе не собирался попадать к ней в плен. Что занелепость! Как будто он может сейчас обеспечить семью! Но притворятьсяперед собой, будто ты немножко влюблен, очень приятно, и это нисколько немешает серьезным занятиям. В конце концов легкий флирт еще никого ни кчему не обязывал. А Розамонда еще никогда так не наслаждалась жизнью: онапокорила того, кого стоило покорить, а отличить флирт от любви, касалосьли это ее или других, она не была способна. Казалось, попутный ветер несетее туда, куда ей хочется плыть, и мысли ее постоянно занимал прекрасныйдом на Лоуик-Гейт, который, по ее расчетам, должен был вскореосвободиться. А выйдя замуж, она сумеет тактично избавиться от визитов техзнакомых отца, которых не одобряет. И перед ее мысленным взором вставалагостиная ее будущего дома, обставленная то в одном стиле, то в другом. Разумеется, мысли ее были заняты и самим Лидгейтом. Он казался ей почтисовершенством. Будь он музыкален, чтобы ее игра чаровала его не совсем какдрессированного слона, и умей он подмечать, с каким вкусом она одевается,в нем нельзя было бы найти ни единого недостатка. Насколько он не похож намолодого Плимдейла и на мистера Кейса Ларчера! Эти молодые люди ни словане знали по-французски и не были ни о чем осведомлены, кроме развекрасильного дела и извоза, но об этом они, разумеется, в обществе говоритьстеснялись. Они принадлежали к мидлмарчской аристократии, щеголялиатласными галстуками и хлыстиками с серебряными рукоятками, но понятия неимели о светских манерах и были то робки, то неуклюже шутливы. Даже Фредзатмевал их своим университетским лоском. Лидгейт же всегда заставлялслушать себя, держался с непринужденной любезностью человека, уверенного всвоем превосходстве, и одевался безупречно, словно благодаря природномуталанту, нисколько об этом не заботясь. Едва он переступал порог,Розамонду охватывало горделивое чувство, а когда он приближался к ней сулыбкой, полной достоинства, она радостно ощущала, что служит предметомзавидного поклонения. Знай Лидгейт какой гордостью преисполняется из-занего эта изящная грудь, он, вероятно, был бы доволен, как всякий другойчеловек, даже круглый невежда во всем, что касается человеческой патологииили мышечной ткани. Очаровательнейшее свойство женского ума он видел вспособности преклоняться перед интеллектуальным превосходством мужчины,даже толком не понимая, в чем это превосходство состоит. Однако Розамонда не принадлежала к тем беззащитным девушкам, которыенечаянно выдают себя на каждом шагу и руководствуются в своем поведениинеуместными порывами, вместо того чтобы тщательно следить за собой всоответствии с требованиями благородных манер и приличия Неужели выдумаете, что быстрые расчеты и размышления о том, как лучше обставить еебудущий дом и каких гостей в нем принимать, хоть как-то проскальзывали вее разговорах даже с маменькой? Напротив, услышав, что какая-нибудь другаяюная девица была поймана на столь нескромной поспешности, она выразила бысамое очаровательное удивление, а то и сказала бы, что этому невозможноповерить. Ибо Розамонда никогда ни в чем не проявляла неподобающейосведомленности и неизменно оставалась тем безупречным сочетаниемнадлежащих чувств, умения прелестно музицировать, петь, танцевать,рисовать и писать изящные записочки, с элегантным заветным альбомом длялюбимых стихов и идеальной белокурой красотой, которое в ту эпоху делаложенщину неотразимой для обреченного мужчины. Но было бы несправедливодумать о ней дурно: она не замышляла никаких низких интриг в ее мыслях небыло ничего пошлого или корыстолюбивого - собственно говоря, она вообще недумала о деньгах воспринимая их как необходимость, о которой за нее должнызаботиться другие. У нее не было причин лгать и если ее слова не всегдаотражали действительное положение вещей, так ведь они, как и остальные еесветские таланты, имели совсем иное назначение - быть приятными ичаровать. Природа прибегла к помощи многих искусств чтобы завершитьсотворение любимой воспитанницы миссис Лемон, и по мнению всех (заисключением Фреда) в ней редчайшим образом соединялись красота, ум ипривлекательность. Лидгейт находил все больше удовольствия в ее обществе и теперь ихвзгляды встречались без малейшей неловкости но дарили восхитительноеощущение взаимной значимости а в том, что они говорили, для них крылсяособый смысл, который ускользает от третьих лиц, - и тем не менее ни одиних разговор, ни одна фраза еще не требовали отсутствия третьих лиц. Инымисловами, они флиртовали и Лидгейт черпал спокойствие в убеждении, что этимвсе и ограничивается. Если мужчина неспособен сохранять благоразумие любя,то сохранять благоразумие флиртуя он ведь может? По правде говоря, мужчиныв Мидлмарче, за исключением мистера Фербратера, были все как на подборскучны, ни торговая политика, ни карты Лидгейта не интересовали, так какиеже развлечения ему оставались? Его часто приглашали Булстроды, но дочкитам только-только покинули классную комнату, а наивность, с какой миссисБулстрод примиряла благочестие и суетность, ничтожность жизни сей идорогой хрусталь, сочувствие к жалким лохмотьям и скатерть из лучшегоДамаска, не искупала неизменной тяжеловесной серьезности ее мужа. ДомВинси, несмотря на все его недостатки, был много приятнее, а к тому же внем обитала Розамонда - ласкающая взор, как полураспустившаяся роза,наделенная всеми талантами, которые украшают досуг мужчины. Но благодаря успеху у мисс Винси он нажил врагов и вне медицинскихкругов. Как-то вечером он вошел в гостиную довольно поздно. За карточнымстолом уже составилась партия, а мистер Нед Плимдейл (один из лучшихженихов Мидлмарча, хотя и не один из лучших его умов) уединился в углу сРозамондой. Он принес новейший "кипсек" (*83), великолепно изданный нашелковой бумаге - последнее достижение прогресса в то время, - инаслаждался возможностью показать его ей тет-а-тет, останавливая еевнимание на дамах и кавалерах с лоснящимися гравированными щеками игравированными улыбками, рекомендуя юмористические стихи как "отличные" исентиментальные рассказы как "увлекательные". Розамонда была безупречнолюбезна, и мистер Нед льстил себя мыслью, что заручился наилучшим плодомискусства и литературы, чтобы "произвести впечатление", - наилучшимсредством угодить благовоспитанной девушке. У него, кроме того, имелисьоснования (более глубокие, нежели бросающиеся в глаза) быть довольнымсвоей внешностью. Правда, на взгляд поверхностного наблюдателя, егоподбородок только что не блистал отсутствием и словно растворялся в шее, имистер Нед даже испытывал из-за него некоторые трудности со своим атласнымгалстуком, последним криком моды в ту эпоху, для которого подбородки былиочень полезны. - По-моему, высокородная миссис С. немножко похожа на вас, - заявилНед, томно глядя на портрет обворожительной красавицы. - У нее такая широкая спина! Наверное, ей нелегко было позировать, -сказала Розамонда без всякой задней мысли, думая о том, что руки у еесобеседника очень красные, и гадая, почему задержался Лидгейт. Все этовремя она продолжала плести кружева. - Я ведь не сказал, что она такая же красивая, как вы, - возразилмистер Нед, осмеливаясь перевести взгляд с нарисованной красавицы на еесоперницу. - Боюсь, вы искусный льстец, - обронила Розамонда, не сомневаясь, чтоей придется отказать этому молодому джентльмену во второй раз. Но тут вошел Лидгейт и направился в их уголок. Кипсек был тотчасзакрыт, и когда Лидгейт уверенно и непринужденно сел по другую рукуРозамонды, нижняя челюсть мистера Неда поползла вниз, как столбикбарометра, предсказывающий непогоду. Розамонду радовало не толькопоявление Лидгейта, но и впечатление, которое оно произвело, - ейнравилось вызывать ревность. - Вы сегодня поздно! - сказала она после рукопожатия. - Мама ужедумала, что вы не придете. Как вы нашли Фреда? - Как обычно. Он поправляется, хотя и медленно. Ему было бы полезнокуда-нибудь уехать - например, в Стоун-Корт. Но ваша матушка почему-топротив. - Бедненький! - вздохнула Розамонда. - Вы просто не узнаете Фреда, -добавила она, повернувшись к другому поклоннику. - Во время его болезнимистер Лидгейт был нашим ангелом-хранителем. Мистер Нед с кривой улыбкой смотрел, как Лидгейт придвинул к себекипсек, открыл его, презрительно усмехнулся и вздернул подбородок, словнодивясь человеческой глупости. - Над чем вы так кощунственно смеетесь? - спросила Розамонда с невиннымвидом. - Все-таки что здесь глупее, гравюры или текст? - произнес Лидгейтсамым непререкаемым своим тоном, быстро пролистывая альбом, словно емудостаточно было мгновения на страницу, и, как подумала Розамонда, выгоднопоказывая свои крупные белые руки. - Взгляните на этого жениха, выходящегоиз церкви, - вы когда-нибудь видели подобную "сахарную новинку", повыражению елизаветинцев? Какой галантерейщик сравнится с нимсамодовольством? Но, конечно, описан он здесь чуть ли не как первыйджентльмен страны. - Вы так строги, что мне делается страшно, - сказала Розамонда,благовоспитанно пряча улыбку. Бедный Нед Плимдейл особенно долговосхищался этой прекрасной гравюрой, и теперь дух его возмутился. - Для кипсеков пишут многие очень известные люди, - сказал он обиженнои в то же время робко. - В первый раз слышу, чтобы их называли глупыми. - Пожалуй, мне придется заподозрить, что вы вандал, - заметилаРозамонда, с улыбкой поглядывая на Лидгейта. - Я подозреваю, что вы неимеете ни малейшего представления о леди Блессингтон и о Л.Э.Л. (*84)(самой Розамонде эти авторы нравились, но она редко связывала себяоткрытыми восторгами и чутко улавливала по тону Лидгейта, что он считаетобразцом истинного вкуса, а что нет). - А сэр Вальтер Скотт? Я полагаю, мистер Лидгейт с ним знаком, - сказалНед Плимдейл, ободренный такой поддержкой. - О, я больше не читаю беллетристики, - ответил Лидгейт, захлопываяальбом и отодвигая его в сторону. - Мальчишкой я прочел столько книг, чтомне, полагаю, хватит этого до конца моих дней. Когда-то я декламировалстихи Скотта наизусть. - Хотелось бы мне знать, на чем вы остановились, - сказала Розамонда. -Тогда бы я могла быть уверена, что мне известно хоть что-то, чего вы незнаете. - Но мистер Лидгейт скажет, что этого и знать не стоит, - ядовитозаметил мистер Нед. - Напротив! - ответил Лидгейт без всякой досады, улыбаясь Розамонде свидом невыносимой уверенности в себе. - Очень стоит, если я услышу это изуст мисс Винси. Нед Плимдейл вскоре отошел к карточному столику и, следя за вистом,печально думал, что еще не встречал такого самодовольного грубияна, какЛидгейт. - Как вы неосторожны! - воскликнула Розамонда, в душе очень довольная.- Разве вы не видите, что обидели его? - Как! Это книга мистера Плимдейла? Я очень сожалею. Мне и в голову непришло. - Пожалуй, я должна признать, что в тот первый визит к нам вы сказалиправду - что вы медведь и должны бы учиться у птичек. - Но ведь есть же птичка, которая может научить меня всему, чемупожелает. Разве я не охотно ее слушаю? Розамонде казалось, что они с Лидгейтом словно бы уже помолвлены. Онадавно лелеяла мысль, что рано или поздно они обручатся, а как мы знаем,мысли и идеи в благоприятных условиях легко оборачиваются явью. Правда, уЛидгейта была своя идея - ни с кем не обручаться, но она была чем-тонегативным, тенью других решений, которые и сами незыблемостью неотличались. Обстоятельства могли пойти на пользу только идее Розамонды -ведь эта идея питалась деятельной энергией и взирала на мир внимательнымисиними глазами, тогда как идея Лидгейта дремала, слепая и бесчувственная,точно медуза, которая тает, сама того не замечая. В этот вечер, вернувшись домой, Лидгейт внимательно осмотрел своиколбы, проверяя, как идет процесс мацерации, и сделал записи с обычнойточностью. Он увлеченно мечтал - но вовсе не о Розамонде, и его прекраснойнезнакомкой по-прежнему оставалась простейшая ткань. Кроме того, его всебольше начинала занимать скрытая, но растущая вражда между ним иостальными врачами - Булстрод собирался на днях объявить о том, как будетуправляться новая больница, и тогда вражда эта, конечно, вспыхнет яркимпламенем. К тому же, хотя кое-кто из пациентов Пикока не пожелалпользоваться его услугами, судя по некоторым обнадеживающим признакам этоболее чем уравновешивалось впечатлением, которое он произвел на разныхвлиятельных людей. Всего лишь несколько дней спустя, когда он случайнонагнал Розамонду на Лоуикской дороге и спешился, чтобы оберечь ее отпроходящего стада, к нему подъехал лакей и передал приглашение в довольноважный дом, где Пикок никогда никого не лечил, - и это было уже второетакое приглашение. Лакей служил у сэра Джеймса Четтема, а дом называлсяЛоуик-Мэнор.
28
_Первый джентльмен_: Для возвращения под брачный кров К взаимному восторгу двух сердец Всегда благоприятен час. _Второй джентльмен_: О да! Не знает календарь зловещих дней Для любящих. Им даже смерть сладка, Явись она, как грозный вал морской. Когда они объятия сомкнут, Не мысля жизни врозь.
Мистер и миссис Кейсобон вернулись в Лоуик-Мэнор из свадебногопутешествия в середине января. Когда они подъехали к крыльцу, шел легкийснег, и утром Доротея, пройдя из своей туалетной в зелено-голубой, ужеизвестный нам будуар, взглянула в окно и увидела длинную аллею лип - ихстволы на фоне белой земли казались совсем черными, а опушенные снегомветви тянулись к свинцовому безжизненному небу. Дальняя равнина съежиласьв белое однообразие под серым однообразием низко нависших неподвижных туч.Даже мебель в комнате как будто съежилась с тех пор, как она видела ее впоследний раз: олень на гобелене казался призраком в призрачномзелено-голубом мире, а томики изящной словесности в книжном шкафу -имитациями, которые невозможно снять с полки. Сухие дубовые поленья, яркопылавшие в камине, выглядели неуместным вторжением жизни и тепла - как исама Доротея, которая вошла, держа в руках красные сафьяновые футляры скамеями для Селии. После утреннего умывания она вся словно сияла, как может сиять толькоюность. В уложенных узлом волосах и карих глазах прятался блеск, точно вглубине драгоценных камней, губы таили алый жар жизни, теплая белизнагорла выделялась на иной белизне меха, который льнул к ее шее и опушалсеро-голубую пелерину с нежностью, заимствованной у нее же, и этаодушевленная чистота соперничала в прелести с кристальной чистотой снегаснаружи. Доротея положила футляры на столик у окна, но бессознательнопродолжала их касаться, поглощенная созерцанием застывшей белизны, котораясоставляла весь ее видимый мир. Мистер Кейсобон встал рано, жалуясь на сердцебиение, и теперь давал вбиблиотеке аудиенцию своему младшему священнику мистеру Такеру. Вскоредолжна была приехать Селия (по праву не только сестры, но и подружкиневесты), а все ближайшие недели придется принимать и отдавать свадебныевизиты - в соответствии с тем, что считается надлежащим продолжениемсчастливых брачных торжеств и поддерживает ощущение хлопотливой пустоты,точно во сне, когда спящий сознает себя спящим. Обязанности ее замужнейжизни, которые прежде представлялись ей такими величественными, тоже какбудто съежились вместе с мебелью и замкнутым в белизне пейзажем за окном.Даже в воображении ей становилось все труднее различать горние высоты,которых прежде она мечтала достичь в единении с душой мужа. Блаженныйпокой, рожденный верой в его неизмеримое превосходство, нарушился,сменился тревожными усилиями и дурными предчувствиями. Когда же начнутсядни преданного служения, которое облегчит жизнь ее мужа и возвысит еесобственную? Такими, какими они рисовались ей, - пожалуй, никогда. Но хотябы по-другому, хотя бы как-нибудь. Освященный торжественной клятвой, еедолг примет иную форму, озарится новым вдохновением, и любовь супругиобретет новый смысл. А пока - только снег под низкой аркой свинцового неба и гнетущая духотамирка, в котором она заключена, как все женщины ее сословия, в котором занее делается все, а ее помощь не нужна никому, так что ощущение связи смногообразием жизни остается внутренним видением и причиняет только муку,вместо того чтобы внушаться требованиями извне, давая выход энергии ижажде деятельности. "Чем мне заняться?" - "Чем хочешь, милочка". Этимисчерпывалась ее краткая история с тех пор, как она перестала учить поутрам уроки и упражняться в глупых мелодиях на ненавистном фортепьяно.Брак, который должен был открыть путь к исполнению полезных и достойныхобязанностей, не освободил ее от этой гнетущей свободы. Он даже незаполнил ее досуга негаснущей радостью разделенной нежности. Ее цветущаяпылкая юность по-прежнему пребывала в нравственном заточении, словновоплощенном в этом холодном, бесцветном, сузившемся пейзаже, в этойсъежившейся мебели, в никогда никем не читанных книгах и в призрачномолене из бледной фантасмагории, которая словно исчезала при свете дня. В эти первые минуты Доротея испытывала только гнетущее уныние. Затем еемысли обратились к прошлому, и, отвернувшись от окна, она обошла будуар.Мечты и надежды, одушевлявшие ее, когда она впервые увидела эту комнатутри месяца назад, теперь стали воспоминанием - она судила о них, как мысудим о мимолетном и исчезнувшем. Пульс всего сущего словно билсямедленнее, чем у нее, и ее вера была одиноким воплем, попыткой вырватьсяиз кошмара, в котором каждый предмет словно ссыхался, съеживался,ускользал. Все вещи вокруг, в тот раз одетые очарованием, казалисьмертвыми, как незажженный транспарант, но затем ее блуждающий взглядостановился на миниатюрах, и тут, наконец, она увидела нечто, обретшеетеперь для нее новый смысл и интерес: миниатюру тетки мистера Кейсобона,той Джулии, которая неудачно вышла замуж, бабушки Уилла Ладислава. Теперьпортрет наполнился жизнью, и она внимательно всматривалась в тонкоеженское лицо, в котором, однако, чудилась упрямая воля, необычная, нелегкоподдающаяся истолкованию. Только ли близкие считали ее замужествонеудачным или она сама убедилась, что совершила ошибку, и узнала соленуюгоречь слез в благословенном безмолвии ночи? Насколько расширился опытДоротеи с тех пор, как она впервые бросила взгляд на эту миниатюру! Онаиспытывала к женщине на портрете дружеское сочувствие, словно та могла ееслышать, словно та понимала, что она смотрит на нее. Брак этой женщины былнелегким... И вдруг нарисованный румянец стал как будто ярче, губы иподбородок - крупнее, волосы и глаза словно засветились... перед Доротеейбыло лицо мужчины, и он смотрел на нее взглядом, который говорит той, накого он устремлен, что она - само совершенство и даже легкое движение еересниц не останется незамеченным и неистолкованным. Этот нарисованныйфантазией образ словно согрел Доротею. На ее губах заиграла улыбка, и,оторвавшись от миниатюры, она села и подняла глаза, как будто глядя наневидимого собеседника. Но затем улыбка исчезла и Доротея погрузилась взадумчивость. Через минуту она воскликнула вслух: - Нет, это было жестоко - говорить так! Как грустно... как ужасно! Она быстро встала, вышла из комнаты и почти побежала по коридору,гонимая неодолимым желанием поскорей увидеть мужа и спросить, не может лиона быть ему чем-нибудь полезной. Мистер Такер, возможно, уже ушел, имистер Кейсобон один в библиотеке. У нее было такое ощущение, что утреннееуныние рассеется без следа, если только муж ей обрадуется. Но, выйдя на верхнюю площадку темной дубовой лестницы, она увидела, чтопо ступенькам поднимается Селия. Внизу мистер Брук обменивалсяприветствиями с мистером Кейсобоном. - Додо! - сказала Селия обычным спокойным тоном, целуя обнявшую еесестру, и ничего больше не добавила. Потом Доротея поспешила внизпоздороваться с дядей, и, по-моему, обе они украдкой вытерли слезы. - Мне незачем спрашивать, как ты себя чувствуешь, милочка, - заявилмистер Брук, поцеловав ее в лоб. - Рим, как вижу, тебе угодил: счастье,фрески, древности, ну и так далее. Вот ты и вернулась и, уж конечно,теперь превосходно разбираешься в живописи, э? Но Кейсобон что-то бледен,как я уже ему сказал, бледен, знаешь ли. Усердно занимался, когда емувообще не полагалось заниматься, это, знаешь ли, слишком. Как-то раз ятоже переусердствовал. - Мистер Брук, не выпуская руки Доротеи, обернулсяк мистеру Кейсобону. - Топография, развалины, храмы - мне казалось, что янашел ключ, но тут я увидел, что это может завести меня слишком далеко ибез всякого толку. В подобных вещах нетрудно зайти очень далеко и безвсякого толку, знаете ли. Доротея тоже обернулась к мужу, испугавшись, что мистер Брук, тримесяца его не видевший, обнаружил в его лице тревожные признаки, которыхона не замечала. - Ничего опасного, милочка, - сказал мистер Брук, перехватив ее взгляд.- Английская говядина и английская баранина скоро поправят дело.Разумеется, бледность не мешает, когда позируешь для Фомы Аквинского,знаете ли... мы успели получить ваше письмо. И кстати, Фома Аквинский...он был слишком тонок. Ну, кто читает Фому Аквинского? - О да, это автор не для поверхностных умов, - сказал мистер Кейсобон,с терпеливым достоинством выслушивавший эти как нельзя более уместныевопросы. - Подать вам кофе в вашу комнату, дядя? - спросила Доротея, приходя навыручку мужу. - Превосходно. А ты пойди с Селией, у нее для тебя, знаешь ли, естьважная новость. Ну, да пусть она тебе сама все скажет. Зелено-голубой будуар утратил свою унылость, едва Селия в точно такойже пелерине, как сестра, села к столу и принялась с большим удовольствиемрассматривать камеи. Вскоре разговор перешел на другие темы. - Если говорить про свадебные путешествия, то Рим, по-твоему, удачныйвыбор? - спросила Селия, и щеки ее покрылись легким румянцем (но Доротеязнала, как легко краснеет ее сестра). - Как для кого. Например, тебе он не подошел бы, - спокойно ответилаДоротея. То, что она думала о свадебном путешествии в Рим, навсегдаосталось неизвестным. - Миссис Кэдуолледер говорит, что глупо после свадьбы уезжать в долгоепутешествие. Она говорит, что новобрачные до смерти надоедают друг другу ине могут даже отвести душу хорошей ссорой, не то что у себя дома. А ледиЧеттем говорит, что она ездила в Бат. Краска на щеках Селии то появлялась, то исчезала, словно
Несла с собой она от сердца весть, Ему служила преданным гонцом.
Нет, это был не обычный ее румянец. - Селия! Что-то произошло? - спросила Доротея с сестринской нежностью.- У тебя действительно есть для меня важная новость? - Но ведь ты же уехала, Додо! И сэру Джеймсу не с кем былоразговаривать, кроме меня, - ответила Селия с легким лукавством. - Я все понимаю. Я ведь всегда хотела этого, - сказала Доротея, ласковосжав в ладонях лицо сестры и глядя на нее с некоторой тревогой. Теперьзамужество Селии казалось ей гораздо более серьезным событием, чем онасчитала прежде. - Это случилось всего три дня назад, - сказала Селия. - И леди Четтембыла так добра. - И конечно, ты очень счастлива? - Да. Но мы не торопимся со свадьбой. Надо все приготовить. И я не хочуспешить: по-моему, быть невестой - это очень приятно. Ведь замужней дамойя буду всю остальную жизнь. - Я убеждена, Киска, что лучшего выбора ты сделать не могла. Сэр Джеймс- прекрасный, благородный человек, - искренне сказала Доротея. - Он ведь строит эти дома, Додо. Он сам тебе про них расскажет, когдаприедет. Ты рада будешь его увидеть? - Ну конечно. Что за вопрос? - Я боялась, что ты станешь ужасно ученой, - ответила Селия, считавшаяученость мистера Кейсобона своего рода сыростью, которая со временемпропитывает все вокруг.
29
Я обнаружил, что чужой гений меня не радует. Мои злосчастные парадоксы полностью иссушили этот источник утешения. Голдсмит
Как-то утром через несколько недель после ее возвращения в ЛоуикДоротея... но почему всегда только Доротея? Неужели ее взгляд на этот бракдолжен быть единственно верным? Я возражаю против того, чтобы весь нашинтерес, все наши усилия понять отдавались одним лишь юным лицам, которыевыглядят цветущими, несмотря на мучения и разочарования. Ибо и они увянути узнают более тяжкие горести, приходящие с возрастом, - те, которыхсейчас они с нашей помощью не замечают. Моргающие глаза и бородавки,возмущавшие Селию, и отсутствие телесной крепости, столь уязвившее сэраДжеймса, не мешали мистеру Кейсобону, подобно всем нам, таить в себе иобостренное осознание собственной личности, и алчущий дух. Его женитьбабыла отнюдь не исключительным поступком, но таким, которое обществосанкционирует и почитает достойным венков и букетов. Он пришел к выводу,что не следует долее откладывать заключение брачного союза, а по егоубеждению человек, занимающий видное положение, должен предпочесть и стщанием выбрать цветущую девицу (чем моложе, тем лучше, как болеепослушную и поддающуюся воспитанию) одного с ним круга, благочестивую,добронравную и неглупую. Свою избранницу он щедро обеспечит в брачномконтракте и не пренебрежет ничем, чтобы сделать ее счастливой. Взамен онполучит радости семейной жизни и оставит после себя тот свой оттиск (*85),который творцы сонетов в шестнадцатом веке, по-видимому, считали стольобязательным для мужчины. Времена переменились, и никакой автор сонетов ненастаивал на том, чтобы мистер Кейсобон оставил после себя свой оттиск.Ему еще не удалось выпустить ни одного оттиска своего мифологическогоключа, однако он всегда намеревался увенчать свой век достойной женитьбой,и ощущение, что годы стремительно уходят, что мир тускнеет, что он одинок,побуждало его поспешить и обрести восторги семейного очага, пока время дляэтого еще не упущено окончательно. Когда же он познакомился с Доротеей, то поверил, что нашел даже больше,чем надеялся: ведь она правда могла стать для него помощницей, освободивего от необходимости в конце концов нанять секретаря - необходимости,внушавшей ему ревнивый страх (мистер Кейсобон нервно сознавал, что от негождут проявлений могучего ума). Провидение по милости своей снабдило егоименно той женой, в какой он нуждался. Жена, скромная молодая женщина,робкая в суждениях и непритязательно доверчивая, как положено ее полу,будет, разумеется, считать ум своего мужа могучим. Мысль о том, было липровидение столь же милостиво к мисс Брук, преподнеся ей мистераКейсобона, ему, конечно, в голову не приходила. Общество никогда непредъявляло к мужчине нелепого требования, чтобы он раздумывал о том,удастся ли ему составить счастье очаровательной молодой девушки, -достаточно, если он решит, что она сделает счастливым его. Как будточеловек выбирает не только жену, но еще и мужа для своей жены! Как будтоон обязан искать лучшие качества для своего потомства в собственной своейперсоне! Когда Доротея с восторгом приняла его предложение, это былотолько естественно, и мистер Кейсобон не сомневался, что вот-вот начнетиспытывать счастье. В прошлом ему не довелось в достаточной мере изведать вкус счастья.Чтобы испытать жгучую радость, не обладая крепкой телесной оболочкой, надоиметь восторженную душу. Телесная оболочка мистера Кейсобона никогда небыла крепкой, а его душа, хотя и чувствительная, чуждалась восторженности.Она была слишком вялой, чтобы забыться в страстном упоении, и лишьтрепетала крыльями в трясине, где вышла из кокона, но не пробовалавзлететь. Чувствительность его была той достойной жалостичувствительностью, которая чурается жалости и больше всего боится бытьзамеченной. Узость и надменность мешают ей претвориться в умениесочувствовать, и она растворяется в струях самопоглощенности или - влучшем случае - эгоистической щепетильности. А мистер Кейсобон был весьмащепетильным человеком: он умел строго себя ограничивать и скрупулезноследовал всем принятым понятиям о чести, так что любой суд обществапризнал бы его безупречным. В своем поведении он сумел этого добиться, номысль о том, насколько трудно достичь безупречности в "Ключе ко всеммифологиям", давила его свинцовой тяжестью, а трактаты ("парерга" (*86),как он их называл), с помощью которых он испытывал своих будущих читателейи отмечал пройденный путь, отнюдь не находили заслуженного признания. Онподозревал, что архидьякон даже не открывал их, в мучительном сомнении немог решить, что же все-таки думают о них оксфордские светила, и пришел кгорькому выводу, что недоброжелательная рецензия, хранившаяся в потайномящичке его письменного стола, а также в темном уголке его дотошной памяти,принадлежала перу его давнего друга Карпа. Бороться с подобными гнетущимиощущениями было нелегко, и они порождали меланхолическое ожесточение духа,неизбежное следствие любых чрезмерных притязаний. Даже вера мистераКейсобона слегка пошатнулась оттого, что он утратил прежнее незыблемоеубеждение в силе своего авторского таланта, и утешительная христианскаянадежда на бессмертие каким-то образом оказалась в зависимости отбессмертия еще не написанного "Ключа ко всем мифологиям". И признаюсь, мнеочень его жаль. Какой это нелегкий удел - обладать тем, что мы называемвысокой ученостью, и не уметь радоваться, присутствовать на великомспектакле жизни и все время томиться в плену своего маленького, голодного,дрожащего "я", никогда всецело не предаваться открытому перед намивеликолепию, ни разу не испытать дивного воплощения своего сознания вживую мысль, в пылкую страсть, в увлеченную деятельность, а вечнооставаться сухим педантом, честолюбивым и робким, добросовестным иблизоруким. Если бы мистера Кейсобона сделали настоятелем или дажеепископом, боюсь, это не облегчило бы грызущей его тревоги. Уж наверноекакой-нибудь древний грек сказал, что за внушительной маской щурятся нашижалкие маленькие глазки и мы с трудом заставляем разомкнуться прижатые крупору дрожащие губы. И вот к такому-то душевному достоянию, копившемуся на протяжениичетверти века, к скрытой болезненной чувствительности мистер Кейсобонзадумал присовокупить счастье, которое подарит ему молодая жена, но, какмы видели, еще до свадьбы им вновь овладело уныние, когда он обнаружил,что не находит никакого блаженства в своем новом блаженстве. Все егопривычки тяготели к прежнему, более удобному существованию. И чем большепогружался он в семейную жизнь, тем сильнее становилась заглушавшая всеостальное потребность показать, что он способен преуспеть в своей новойроли - преуспеть в ней согласно всем правилам, установленным обществом.Брак, подобно религии и эрудиции, - нет, даже подобно работе над книгой! -превращался для него в совокупность внешних требований, и Эдвард Кейсобоннамеревался соблюдать их все безупречно. Оказалось, что ему трудно дажеисполнить свое собственное прежнее намерение воспользоваться помощьюДоротеи, чтобы не брать секретаря, и возможно, оно так и было бы забыто,если бы не ее настойчивые просьбы. В конце концов она добилась того, чтоее утренние появления в библиотеке стали чем-то само собой разумеющимся, иона либо читала ему вслух, либо переписывала. Находить для нее работу былоне так уж сложно, потому что мистер Кейсобон вознамерился безотлагательноподготовить новый парергон - небольшую монографию о некоторых недавнообнаруженных сведениях, имеющих касательство к египетским мистериям ипозволяющих исправить кое-какие утверждения Уорбертона (*87). Ссылки былиобильны и здесь, но все-таки не безбрежны, и фразы предстояло облечь в туформу, в какой они предстанут пред очи оксфордских светил, а также и нестоль грозных потомков. Эти малые монументальные произведения всегдаповергали мистера Кейсобона в большое волнение: трудности сперекрещивающимися цитатами, необходимость выбирать между фразами,соперничающими в его мозгу, вызывали даже некоторое расстройствопищеварения. И с самого начала возникли тревоги из-за латинскогопосвящения, о котором он знал пока только одно - что оно не будетадресовано Карпу. Мистера Кейсобона язвило воспоминание, как однажды онпосвятил парергон Карпу и в посвящении поместил этого члена животногоцарства среди viros nullo aevo perituros [мужей, которым не страшноникакое время (лат.)], - промах, который несомненно сделает посвятителяпредметом насмешек в грядущем столетии, да и в этом, возможно, вызвалулыбку на губах Пайка и Тенча. Таким образом, мистер Кейсобон был в эти дни чрезвычайно занят, и(чтобы докончить фразу, с которой начинается глава) Доротея рано поутруспустилась к нему в библиотеку, где он уже позавтракал в одиночестве.Селия снова гостила в Лоуике - вероятно, в последний раз перед свадьбой -и в эту минуту ожидала в гостиной приезда сэра Джеймса. Доротея уже умела распознавать настроение мужа по его лицу и поняла,что за последний час оно стало заметно мрачнее. Ни слова не говоря, онанаправилась к своему столу, но тут мистер Кейсобон произнес темотчужденным тоном, который означал, что он исполняет неприятный долг: - Доротея, тут есть для вас письмо. Оно было приложено к адресованномумне. Письмо занимало две страницы, и Доротея начала с того, что поглядела наподпись. - Мистер Ладислав! О чем он может мне писать? - воскликнула онаудивленно, но и обрадованно. - Однако, - добавила она, взглянув на мистераКейсобона, - мне кажется, я догадываюсь, о чем он пишет вам. - Вы можете, если вам угодно, прочесть и его письмо мне, - сказалмистер Кейсобон, сурово указывая пером на конверт и не глядя на нее. - Ноя хотел бы сразу сказать, что должен отклонить содержащееся в немпредложение нанести нам визит. Полагаю, с моей стороны извинительножелание на некоторый срок полностью оградить себя от тех отвлечений,которые до сих пор были неизбежны, и особенно от гостей, чья излишняяживость делает их присутствие утомительным. После маленькой вспышки в Риме между Доротеей и ее мужем не случалосьбольше никаких столкновений - та ссора оставила в ее душе такой тягостныйслед, что она предпочитала сдерживать свои чувства, лишь бы избежатьпоследствий слишком свободного их изъявления. Однако это колкоепредупреждение, словно подразумевающее, будто ей могут быть приятны гости,тягостные для ее мужа, это беспричинное старание оградить себя от еесебялюбивых жалоб ранило ее настолько сильно, что она не сумела кроткопромолчать. Когда-то Доротея рисовала в мечтах, какой заботливой итерпеливой была бы она с Джоном Мильтоном, но ей и в голову не приходило,что он мог вести себя подобным образом, - и на мгновение мистер Кейсобонпредставился ей лишенным всякой чуткости и чудовищно несправедливым.Сострадание, это "новорожденное дитя" (*88), которое впоследствии все чащепомогало ей смирять внутренние бури, на этот раз не "совладало сураганом". Она заговорила таким голосом, что мистер Кейсобон невольновзглянул на нее и встретил сверкающий взгляд. - Почему вы приписываете мне желания, которые могут вам досадить? Выговорите со мной так, словно я постоянно поступаю вам наперекор! Хотя быподождите, чтобы я начала считаться только с собой, а не с вами. - Доротея, вы говорите, не подумав, - нервно сказал мистер Кейсобон. Решительно эта девочка была слишком юна, чтобы достойно нестиобязанности супруги, - другое дело, будь она бесцветной, безликой, готовойвсе принимать как должное. - Мне кажется, это вы не подумали, когда так неверно судили о моихчувствах, - ответила Доротея все тем же голосом. Огонь негодования еще неугас, и ее возмущало, что муж не счел нужным извиниться перед ней. - С вашего позволения, Доротея, мы прекратим этот разговор. У меня нетни времени, ни сил на подобные препирательства. Тут мистер Кейсобон обмакнул перо в чернила и сделал вид, будтопродолжает писать, однако его рука дрожала так сильно, что выходившиеиз-под пера буквы, казалось, принадлежали неизвестному алфавиту. Доротея, не читая, положила письмо Ладислава на стол мужа и направиласьк собственному столу - презрение и возмущение, бушевавшие в ее душе,делали недопустимой самую мысль о том, чтобы прочесть эти письма; так мыгневно выбрасываем безделушки, если нас обвинят в том, что мы храним их изскаредности. Доротея не догадывалась о скрытых причинах раздражения,которое вызвали у мужа эти письма, - она знала только, что из-за них он ееобидел. Она тотчас взялась за работу, и ее рука не дрожала. Напротив,переписывая цитаты, которые были ей даны накануне, она выводила буквыособенно красиво, и ей казалось, что она лучше обычного улавливаетконструкцию латинских фраз и их смысл. Негодование порождало чувствопревосходства, но пока оно находило выход в особой твердости почерка и непреображалось в четкий внутренний голос, объявляющий недавнего "любезногоархангела" жалким созданием. Около получаса в библиотеке царила тишина, и Доротея ни разу не поднялаглаз от своей работы. Внезапно раздался стук упавшей книги, и, быстрообернувшись, она увидела, что мистер Кейсобон стоит на стремянке, как-тостранно согнувшись. Она бросилась к нему и заметила, что он задыхается.Вскочив на табурет, она поддержала его за локоть и сказала с глубокой инежной тревогой: - Обопритесь на меня, дорогой. Две-три минуты, которые ей показались вечностью, мистер Кейсобонпродолжал стоять неподвижно, не в силах промолвить ни слова, не в силахпошевелиться, и только судорожно ловил ртом воздух. Когда, наконец, онспустился с этих трех ступенек и упал в кресло, которое Доротея придвинулак самой стремянке, он перестал задыхаться, но слабость увеличивалась, иказалось, сознание вот-вот оставит его. Доротея схватила колокольчик, инесколько минут спустя мистер Кейсобон был уложен на диван. Сознания он непотерял и уже понемногу оправлялся, когда приехал сэр Джеймс и былвстречен в передней известием, что с мистером Кейсобоном "случилсяприпадок в библиотеке". "Боже мой! Этого следовало ожидать", - подумал сэр Джеймс. Если бы егопророческой душе дано было облекать предчувствия в слова, то он так бы ивыразился - "припадок"! Затем он осведомился у дворецкого, послали ли заврачом. Дворецкий ответил, что хозяин никогда еще не обращался к врачам,но, может быть, все-таки послать? Однако когда сэр Джеймс вошел в библиотеку, мистер Кейсобон попыталсяответить на его поклон с обычной учтивостью, а Доротея, которая послепережитого ужаса рыдала на коленях возле дивана, теперь поднялась и самасказала, что необходимо послать за врачом. - Советую вам обратиться к Лидгейту, - сказал сэр Джеймс. - По мнениюмоей матери, он на редкость искусен. А со времени смерти моего отца онабыла о докторах самого низкого мнения. Доротея посмотрела на мужа, который слегка кивнул. Тотчас послали замистером Лидгейтом, и он явился с поразительной быстротой, так какпосланный лакей сэра Джеймса, знавший его в лицо, встретился с ним наЛоуикской дороге - мистер Лидгейт вел свою лошадь в поводу, поддерживаяпод локоть мисс Винси. Селия, сидевшая в гостиной, узнала о случившемся только от сэраДжеймса. Выслушав рассказ Доротеи, он решил, что это был не совсемприпадок, но все-таки что-то "в этом роде". - Бедняжка Додо, как это ужасно! - воскликнула Селия, расстроеннаянастолько, насколько позволяло ей собственное безоблачное счастье. Рукисэра Джеймса сжимали ее маленькие ручки, скрывая их, точно широкийоколоцветник - нежный бутон. - Очень грустно, что мистер Кейсобон заболел.Но он мне никогда не нравился. И мне кажется, он недостаточно любитДоротею, а это очень дурно с его стороны. Кто еще согласился бы выйти занего замуж? Ведь правда? - Я давно считал, что ваша сестра принесла страшную жертву. - Да. Но бедная Додо всегда поступала не как все люди, и наверное, такбудет и дальше. - Она на редкость благородна, - сказал верный сэр Джеймс. Он только чтовновь в этом уверился, наблюдая, как Доротея тонкой рукой обняла мужа зашею и глядела на него с неизъяснимой печалью. Он ведь не знал, сколько втой печали было раскаяния. - Да, - сказала Селия, думая про себя, что, конечно, сэр Джеймс волентак говорить, но ему бы жилось с Додо несладко. - Может быть, мне пойти кней? Как вы думаете, я могу ей помочь? - По-моему, вам следует подняться к ней, пока не приехал Лидгейт, -великодушно посоветовал сэр Джеймс. - Только не оставайтесь там долго. Пока Селия отсутствовала, он прохаживался по комнате, вспоминая, какоевпечатление произвело на него известие о помолвке Доротеи, и вновьиспытывая негодование при мысли о безразличии мистера Брука. Если быКэдуолледер... если бы хоть кто-нибудь взглянул на этот брак так, как он,сэр Джеймс, его, возможно, удалось бы расстроить. Это низко - позволитьмолодой девушке вот так слепо решать свою судьбу и палец о палец неударить, чтобы спасти ее. Свое огорчение сэр Джеймс давно уже пережил: егосердце было вполне удовлетворено помолвкой с Селией. Но он обладалрыцарственной натурой (как известно, бескорыстное служение женщине былоодним из идеалов старинного рыцарства), и его отвергнутая любовь необратилась в злобу. Смерть этой любви была благоуханной, и воспоминания оней освящали Доротею. Он сумел остаться ее преданным другом и истолковывалее поступки с братским великодушием и искренностью.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!